Echoes
Приземление не из приятных. Эрика дернуло в сторону, и удержаться на ногах помогли только годы упорных тренировок. Ладонь уперлась в холодный камень, и Эрик зажмурился, позволяя себе бездействие на пару мгновений.
Голова кружилась. К горлу волнами подкатывала тошнота. Не похоже на обычное возвращение из книги. Да и разве должно быть?
Мысленный вопрос отрезвляющей пощечиной напомнил о случившемся. Эрик распахнул глаза и осмотрелся. Облегченный выдох застрял в груди.
Он стоял у крыльца Академии, упираясь ладонью в бок лестницы. На город опустились сумерки. Прохожие неспешно прогуливались по тротуару, изредка бросая на него подозрительные взгляды.
Где остальные? Где Теодора?
Нельзя было ее оставлять. С чего вообще он позволил ей командовать и принимать решения? Пегасова мать, чудовищный просчет. Нужно было дождаться и своими глазами увидеть, как она ныряет, а уже потом уходить самому. Идиот.
Оттолкнувшись от стены, Эрик тряхнул головой, осматриваясь. На крыльце никого. Вряд ли она зашла внутрь одна. На Теодору это совершенно не похоже.
Усталость растворилась, стоило неоформленной мысли обрисоваться четче. Они понятия не имеют, где Матвей. Эрик уже позволил ему добраться до Теодоры первым. Больше он такую ошибку не допустит.
Рука метнулась к поясу, проверяя пистолет, но выхватывать его посреди улицы Эрик не стал — это на крайний случай. Планы в голове отказывались строиться. Мысли путались.
Где она может быть, если уже выбралась из Библиотеки? Где Берт и Рада? Едва ли хоть кто-то из них решил вернуться в другое место. Наверняка просто немного промахнулись. Значит, нужно искать поблизости.
Эрик решительно шагнул вправо. Стоило ему добраться до угла здания, как по асфальту скользнули две вытянутые тени, а через мгновение он на кого-то налетел, не успев затормозить.
— Слава музам! — голос Берта вырвал из груди облегченный выдох.
Рядом стояла Рада. Уставшая, потрепанная, но вполне живая и невредимая.
— Хоть тебя нашли, — выпалила она, хмурясь.
Берт метнул на Раду секундный взгляд, но Эрик не придал этому значения. Их он уже нашел. Осталась одна нерешенная задача, и он требовательно выдохнул:
— Где Тея?
Взгляд вцепился в их лица, словно Рада и Берт должны знать ответ. Разумеется, они не знали.
Рада тревожно переступила с ноги на ногу и дернула растрепавшуюся косу:
— Вообще-то мы надеялись, она с тобой.
Берт мотнул головой и спешно заговорил:
— Мы сейчас ее найдем. Она ведь с Филипом. Он бы...
— Нет, — решительно оборвал Эрик, преодолевая желание потереть болезненно пульсирующие виски. — Идите в Академию, узнайте, что там происходит. А я найду ее.
В этот раз точно найдет и не позволит ничему случиться. Незачем им метаться вокруг Академии. Так они скорее снова вляпаются в очередные неприятности, чем разрешат старые.
Губы Берта вздрогнули, но поспорить он не успел. Рада взяла его под локоть, аккуратно утягивая в сторону крыльца, и деловито кивнула. Повезло. Пререкания бы отняли бесценное время.
Проследив за удаляющейся парочкой, Эрик решительно развернулся и двинулся в другую сторону. Если Берт с Радой вышли из-за этого угла, едва ли они могли пройти мимо Теодоры и просто ее не заметить.
Торопливые шаги отдавались в сознании. Никогда прежде главное здание Академии не казалось Эрику таким бесконечно длинным. Когда он все-таки свернул за угол, досада кольнула за грудиной.
Освещения здесь явно не хватало, и сумерки окутывали улицу плотнее. Прохожие сюда не заходили. Даже звуки с дороги доносились хуже.
В абсолютно пустом переулке сложно было бы не заметить одинокую фигуру, но Эрик упорно никого не видел. Ничего. Это совсем ничего не значит. Она может быть сзади. Может быть где-то еще поблизости.
Упорно отгоняя мрачные предположения, роем насекомых топчущиеся в черепной коробке, Эрик продвигался вдоль стены, заглядывая в темные укромные уголки. Музы его знают, что он там надеялся обнаружить.
Из окон Академии лился мягкий свет. Иногда даже доносились беззаботные голоса. Эрик не понимал, как это возможно. Они оставили Академию в чудовищном хаосе. Разве что Старший Совет не посвятил младших учеников в развернувшийся кошмар. Вполне в их духе.
Мысли вернулись к Академии, и Эрик медленно выдохнул. Они все еще не знают, что произошло. Обстоятельства не особо располагали к выяснению деталей. Единственным, кто смог бы пролить свет на произошедшее, была Теодора. Только вот где она?
Эрик застыл на полушаге, недоверчиво моргнув. Словно в ответ на его мысленный вопрос в темноте за крошечным крыльцом показалась фигурка. Она неподвижно сидела, прислонившись спиной к стене. Свет из окна выхватил бледное лицо и растрепанные медные волосы. Теодора!
Паника кольнула сознание. Почему она сидит? Почему не двигается? Что еще могло с ней произойти? Эрик дернулся к фигуре, за один рывок преодолевая расстояние между ними.
Теодора наверняка слышала его приближение, но никак не отреагировала. Даже голову не подняла, не вздрогнула.
Эрик порывисто опустился на корточки, быстро уточняя:
— Ты как? Все в порядке? Что случилось?
Отрешенный кивок послужил единственным ответом. Пегас его знает, что она хотела этим сказать. Эрик перестал метать бесполезные вопросы, цепко осматривая Теодору. Никаких видимых повреждений. Все, что он заметил, — опухшие глаза, отрешенный взгляд, прижатая к груди книга и два компаса. Почему у нее два компаса? Почему у нее вечно что-то не так?
Мысль скользнула в голове, и Эрик свел брови, напряженно уточняя:
— Где твой отец?
Он и не надеялся, что Теодора ответит. Он вообще слабо верил, что она его слышала и понимала, но она медленно моргнула, и Эрика коснулся отрешенный ореховый взгляд. Бледные пересохшие губы разомкнулись, и Теодора глухо произнесла:
— Он мертв.
Кровь отлила от лица. У Эрика пересохло в горле. Он потянулся к Теодоре, но так и не решился ее коснуться.
Это несправедливо. Как тут можно поддержать? Она снова и снова теряла что-то безумно ценное, не успевая даже до конца это получить.
— Что? — растерянно переспросил он, отказываясь верить в такую жестокость. — Как? Что произошло?
Нужно было остаться. Не слушать ее. Убедиться, что все в порядке. Зачем он отступил от привычных принципов?
— Ничего, — пугающе спокойно заявила Теодора. — Он умер давно. Наверное.
Эрик уловил подвох. Спокойствие — всего лишь маленькая уловка. У Теодоры дрогнули губы, и она закусила нижнюю, тут же выкидывая вперед руку.
В грудь впечаталась книга. Эрик едва успел поймать ее и перехватить что-то, блеснувшее в тусклом свете. Компас. Серебристый, усеянный изящной россыпью черных камней и украшенный хитросплетением рун. Оникс. Тоскливая улыбка тронула уголки губ. Такой компас точно мог принадлежать только Верховному Книгоходцу.
Зря он отвлекся. Пары мгновений, пока Эрик рассматривал книгу и компас, хватило, чтобы Теодора задохнулась всхлипом и, прижав ладони к лицу, спряталась за медными прядями.
Музы, как он ненавидел женские слезы. Эрик понятия не имел, что делать в таких ситуациях, а эта казалась особенно безвыходной.
Что он может? Как утешить человека, который только что нашел пропавшего отца и тут же его утратил? Какие слова помогут? Все бесполезно.
Растерянно поморщившись, Эрик дернулся в одну сторону, потом в другую. Решение не находилось. Он не мог смотреть на Теодору в таком состоянии. У него дрогнул кадык. Музы, помогите.
Других вариантов в голове не возникло, и Эрик сдался. Порывисто подавшись вперед, он обхватил Теодору и потянул на себя, обнимая. В груди кольнуло. По телу пробежала странная волна тепла.
Теодора дрожала и дышала прерывисто. От ее сдавленных выдохов закладывало уши. Если бы Эрик только мог, если бы знал, как ей помочь, он бы сделал это, не раздумывая, но только сидел на корточках, прижимая ее к себе, и медленно покачивался вперед-назад.
Сомнительная помощь. Эрик привык решать проблемы действиями, а сейчас секунды застывали вокруг, оседая на коже липким налетом. Ощущение беспомощности скреблось за грудиной, царапая ребра.
Нужно уходить отсюда. Нужно вернуться в Академию. Берт с Радой наверняка переживают и места себе не находит. Еще немного, и они, упаси музы, организуют для них спасательную операцию. Тогда проблем точно не оберешься.
Мысленно выругавшись, Эрик аккуратно отстранился и мягко потянул руки Теодоры вниз. Никакого сопротивления. Она легко отняла ладони от лица, и Эрик недоверчиво моргнул. Теодора не плакала. Только отрешенно смотрела перед собой и тяжело дышала.
Наверняка это шок. Неудивительно. Слишком много событий подряд. Не каждый такое вынесет. Эрик не ожидал от Теодоры и такой стойкости.
— Вставай, — неуверенно предложил он, растеряв привычные приказные нотки. — Давай, Тея. Пойдем внутрь.
Он был готов столкнуться со спорами и всплеском эмоций, но ничего не произошло. Теодора послушно распрямилась, продолжая сверлить взглядом пустоту.
Плохо понимая, как себя вести, Эрик шагнул ко входу, но замер. Теодора его примеру не последовала. Она словно и не здесь была.
Можно было воспользоваться проверенными безотказными способами — потянуть ее за собой, крикнуть, сгрести в охапку и просто донести до Академии, но Эрик не смог.
Остановившись рядом, он опустил руку, аккуратно обхватывая тоненькое запястье. Кожа у Теодоры оказалась ледяной.
Она словно не ощутила прикосновение. Не вздрогнула, даже не посмотрела на Эрика, не обхватила его руку в ответ, но, когда он двинулся к Академии, безропотно шагнула за ним.
Думать не получалось. Эрик старался не смотреть на прижатую к груди книгу. Это все вообще не его дело, нечего и голову забивать. Только вот Теодора явно не в состоянии задумываться сейчас о последствиях, а Эрик прекрасно представлял, чем чревато появление таких вещей. Заметит кто-то из Старшего Совета, и Теодора их никогда больше не увидит.
Неправильно. Филипп передал их именно ей. Своей дочери. Но идти против интересов Старшего Совета — все равно что идти против себя. Он не может. Не должен. Отец не этому его учил. Нужно все им рассказать. Нужно подчиняться тем, кто стоит выше.
Поднимаясь по крыльцу, Эрик скосил взгляд на Теодору. Она напоминала призрака. Едва живая, выбравшаяся из настоящего ада. Бледное лицо с кляксами веснушек, заострившиеся черты, растрепанные слипшиеся кудри. Полная пустота во взгляде, россыпь ссадин и грязи, кровавое запекшееся пятно на рубашке.
Она всучила ему такие ценные вещи, наверняка не отдавая отчет своим действиям. Сдать ее Старшему Совету — последний смертельный удар в спину. Настоящее предательство. Если она оправится, то никогда его не простит. Но Академия тоже не прощает таких ошибок.
Уже у самой двери Эрик порывисто выдохнул. Рука дернулась, пряча книгу и компас. Пальцы плотнее обхватили запястье Теодоры.
К пегасам все это. Решение показалось таким очевидным, что Эрик облегченно смежил веки.
Теодора — его решение. Она — его Верховный Книгоходец. Она должна им стать по всем правилам, и это уничтожает противоречия. Плевать он хотел, что пока это не так.
Тяжелые двустворчатые двери распахнулись, пропуская их внутрь. Эрик шагнул вперед и тут же осекся — эхо звучно разнеслось по холлу в абсолютной тишине. Здесь никогда не было так тихо.
Эрик вскинул голову, и нехорошее предчувствие обдало холодом. Сначала он заметил Берта. Брат поднял руки, увидев его, и активно зажестикулировал. Эрик не понимал его знаки, но хмурые брови и сконфуженный вид не предвещали ничего хорошего.
Вопросы отпали. Эрик обвел взглядом холл и напряженно застыл. Весь Старший Совет собрался здесь и теперь сверлил их с Теодорой жесткими гневными взглядами. Гнетущая тишина въедалась в подкорку, но ее нарушил звенящий от возмущения голос господина Юдина:
— Вы, двое. В комнату для собраний. Вам предстоит многое объяснить, молодые люди.
Маленькие маслянистые глазки светились возмущением. Господин Юдин пыхтел и поджимал губы.
Теодора вздрогнула и пошатнулась, но устояла. Взгляд ее чуть прояснился, и в ореховых радужках мелькнула вялая уставшая паника.
Эрик успокаивающе погладил ее ладонь подушечкой большого пальца. Выступив вперед, он загородил Теодору плечом и твердо начал:
— Мы едва выжили. Теодоре нужна помощь. Нам всем нужен отдых. Объяснения могут подождать хотя бы до утра.
— Нет, не могут, — отрезал тучный господин Юдин. — Вы объясните все немедленно. Это не просьба.
Самодуры. Это же просто жестоко. Неужели по ним не видно, что разговора сейчас не выйдет?
Эрик раздраженно поджал губы, но поспорить не успел. Рука Теодоры выскользнула из его пальцев, и она повернулась к нему, медленно кивнув. Не дожидаясь новых грубостей, Теодора в полной тишине двинулась к лифту. Эрик выдохнул и, игнорируя враждебные взгляды, зашагал за ней.
***
Я в идиотском сне. Провалилась в безумную реальность и вынуждена существовать в ней. Сидеть на стуле под пристальными взглядами всего Старшего Совета и в тысячный раз повторять одно и то же.
До них все-таки дошло. Стоило мне поверить, что я попала в абсурдный замкнутый круг, как выматывающий допрос вырвался из привычного сценария.
Господин Марков — широкоплечий и высокий — тяжело пыхтит и испепеляет взглядом Берта, уж не знаю, чем не угодил именно он. Госпожа Брик, пугающе побледневшая, сильнее привычного расправляет плечи, поджимает губы и бездумно смотрит в одну точку у меня за спиной. Госпожа Русак хмурит тонкие брови и щурится, напряженно двигая губами. Все это вполне можно было бы стерпеть и пережить, если бы не захлебывающийся возмущением голос господина Юдина, от которого звенит в ушах:
— Вы хотя бы понимаете, что натворили? Это просто немыслимо! Это катастрофа! Вот к чему приводит свободное воспитание. Вы устроили настоящий кошмар! Вы...
Мы-мы-мы. Я не могу слушать. В голове не укладывается, сколько существует разных способов сказать, что мы облажались. Можно было ограничиться одной простой фразой.
Чего он пытается добиться? Да любому идиоту понятно, что ситуация паршивее некуда. Не обязательно об этом вопить двадцать минут. Если господин Юдин пытается взывать к нашей совести и достучаться до чувства вины, то затея обречена на провал.
Не знаю, как остальные, но я так устала, что не могу почувствовать вообще ничего. Слушаю крики господина Юдина, а слышу бесформенный поток звуков. А он все вопит и вопит, совершенно не планируя останавливаться.
Я прикрываю глаза, борясь со сдавливающей виски болью. Интересно, если я сейчас просто отключусь, это остановит поток ругани господина Юдина? Едва ли.
— Мы все понимаем, — тихий голосок Рады вклинивается в поток мягкой волной. — Не обязательно повторять это тысячу раз.
Я распахиваю глаза. Господин Юдин хлопает ртом, задыхаясь возмущением. Щуплый вытянутый господин Голуб ударяет по колену, издав жуткое шипение. У него даже вздрагивают редкие усики под острым носом, и он ядовито протягивает:
— Да неужели? Если так, то мы прекратим, конечно. Может, у вас есть еще какие-то пожелания?
Бесполезно. Этот хаос не остановить. Все, кто мог бы сохранить здравомыслие и направить Старший Совет в мирное русло, мертвы. Мы один на один с форменным безумием. Господина Вознесса очень не хватает.
От скользнувшей мысли вздрагивают плечи. Кажется, что все это произошло целую вечность назад, в другой жизни, но это обман. Болезненная вспышка в сознании — веское тому доказательство.
Скрип стула о пол выводит меня из прострации. Берт встает, коснувшись плеча Рады, и хмуро заявляет:
— Рада всего лишь хотела сказать, что мы все прекрасно понимаем, но наказание и выговор могут немного подождать. Мы чуть не погибли, Тее нужна помощь, да и...
Я дергаю подбородком, яростно отрицая заявление Берта. Не нужна мне никакая помощь. Уж точно не от Старшего Совета. Их помощью я сыта по горло.
Господин Марков презрительно фыркает, сверкнув гневным голубым взглядом:
— Вы еще смеете о чем-то просить? Да Академия и пальцем не шевельнет, пока не определится, что с вами делать.
Он еще говорит, когда госпожа Брик молча поднимается со своего места. Я отрешенно наблюдаю за ее приближением, пока не осознаю, что она останавливается прямо передо мной. Властный жест заставляет встать. Переступив с ноги на ногу, я порывисто выдыхаю, когда госпожа Брик в абсолютной тишине касается засохшего пятна на моей рубашке.
Я вообще забыла об этом. По коже расползается пульсирующее тепло и мягкое покалывание магии. Госпожа Брик убирает руку, а дискомфорт, ставший уже привычным, отступает. Даже дышать легче. Словно и не было ничего.
Вот бы ничего этого действительно не было.
Госпожа Брик так и не говорит ни слова. Ее пальцы на мгновение сжимаются на моем запястье, а вечно ледяной презрительный взгляд быстро касается лица секундным теплом.
Она отворачивается и возвращается на место, а я все еще пытаюсь осмыслить эту внезапную поддержку. Вот уж от кого, а от госпожи Брик ожидать чего-то подобного я бы точно не стал.
— Решение о вашем наказании — вот, что должно волновать вас в первую очередь, — откашлявшись, продолжает господин Марков, поправив редкую бороду. — То, что вы натворили, просто немыслимо. Вы уже должны были усвоить, что наказание соответствует проступку, но для такого прецедента просто не существует достаточных мер. Вы...
Они серьезно? Считают, что кого-то из нас это сейчас заботит? Единственный, кто хотя бы теоретически мог бы сокрушаться по поводу нарушенных правил и вердиктов кучки безумцев, это Эрик, но он молча сидит сбоку от меня, сверля мрачным взглядом пол.
Я больше не могу. Не вынесу ни секунды этой пытки.
— Да-да, — бегло киваю, не смотря ни на одного преподавателя, — но вы наверняка придумаете отличный способ нас наказать. А пока вы придумываете, можно мы пойдем?
Зачем вообще я спрашиваю? Нужно просто развернуться и уйти.
— Сядь! — взвизгивает господин Голуб.
Я даже вздрагиваю от неожиданности. Похоже, не только мы на пределе.
— Ты, — шипит господин Юдин, вцепившись в меня темным маслянистым взглядом, — вообще должна молить муз о прощении. Тебе бы молчать и соглашаться с каждым нашим словом, — у него дергается жилка на виске. Каждый обвинительный выпад вылетает со слюной. — Все это случилось по твоей вине. Ты обрушила на Академию этот хаос. Ты!
Он это мне говорит? Серьезно? Это шутка какая-то?
Я ошиблась, когда решила, что усталость выстроила внутри плотный барьер, не пропускающий эмоции.
Мышцы скручивает. Уголок рта дергается, и я слышу собственный голос словно со стороны:
— Я? Вам еще хватает наглости обвинять во всем меня? — брови ползут наверх, и из груди вырывается шипение. — Вы заперли моего брата в книге, прятали его, чтобы удержать меня здесь и заставить делать то, что вы хотите. Сколько непросвещенный провел в книге по вашей милости? Что насчет ваших гребаных кодексов? Вас правила не касаются? Чем вы лучше Организации?
Госпожа Брик шумно выдыхает и сжимает пальцами переносицу. Господин Юдин гневно раздувает ноздри, но ему на помощь приходит господин Марков, с ледяным спокойствием заявляя:
— Не тебе обсуждать решения Старшего Совета. Оно было принято при соблюдении всех формальностей на благо Академии.
От такой наглости дергается щека. Они даже не пытаются отрицать. Не хотят даже немного загладить вину. Да они ее просто не видят. Впрочем, зачем? Какое им дело до мнения жалкой девчонки?
— У Старшего Совета нет таких полномочий, — вежливо, но твердо вставляет Рада, и на ее лице не вздрагивает ни одна жилка.
Мне бы такое самообладание.
— У Старшего Совета те полномочия, которыми он себя надел, — взорвавшись, рявкает господин Юдин, блеснув темными глазками.
Хватит с меня. Это безумие. Торжество тщеславия и глупости.
Дернув подбородком, я сплевываю:
— Отлично. Я не собираюсь это выслушивать.
Мне не удается сделать ни шага к выходу. Нервный голос срывается на визг, и господин Голуб даже вскакивает на ноги, приказывая:
— Сядь!
Если бы звуком можно было убить, я бы уже свалилась замертво, но мне повезло. Отделавшись секундным ступором, я слепо смотрю на подрагивающие от возмущения усики господина Голуба, пока господин Юдин шипит:
— Ты будешь выслушивать все, что здесь скажут. Более того, ты будешь делать все, что тебе скажут. Отбросишь весь свой пафос и будешь подчиняться.
Секундное любопытство перебивает остальные эмоции. Я разворачиваюсь к господину Юдину всем корпусом и свожу брови, вытянув губы в трубочку. Это даже интересно. Чем они собираются манипулировать на этот раз? Кажется, ничего не осталось. Если им удалось что-то придумать, я с удовольствием послушаю.
— Да неужели? — вкрадчиво переспрашиваю, с интересом наклоняя подбородок.
Господин Юдин не оценивает мои театральные потуги. В его глазах плещется непоколебимая уверенность в собственной правоте, и он сцеживает:
— Именно так, юная леди. В твоем положении стоит молча повиноваться и лишний раз не напоминать о своем существовании, а лучше — прикладывать все возможные усилия, чтобы загладить свою чудовищную вину.
О каком положении он говорит? Почему все вокруг считают, что одни только их слова сойдут за достойный рычаг давления? После всего случившегося этого уже маловато. А вот им стоило бы задуматься.
Скрестив руки на груди, я не пытаюсь спрятать кривую ухмылку и озадаченно уточняю:
— Вот как? Вам, значит, больше не нужно выносить магию из книги? Пока мы занимались какой-то ерундой, Академия сумела разрешить все свои проблемы? — проигнорировав аккуратное прикосновение Рады, я хмыкаю. — Тогда, конечно, можете не беспокоиться о том, что я откажусь выполнять ваши пожелания.
Стоит последнему звуку слететь с языка, как острая вспышка прошивает сознание. Что я делаю? Я мыслю, как Матвей. Это его слова. Его советы.
Но в чем он здесь не прав?
Секундные сомнения обходятся слишком дорого. Господин Юдин легко считывает растерянность. Сощурившись, он издает хриплый смешок и, прижав подбородок к груди, окутывает меня маслянистой волной презрения, сплевывая:
— Посмотрите-ка, она еще смеет диктовать нам условия. Маленькая наглая дрянь.
Заслуженно, но у меня все равно вздрагивают губы. Даже справедливое оскорбление — совсем не то, что нужно после невыносимого адского дня.
— Вам стоит аккуратнее подбирать выражения, господин Юдин.
Сухой трескучий голос вырывает меня из океана растерянной обиды. Эрик не двигается. Говорит спокойно и вежливо, вцепившись в господина Юдина мрачным тяжелым взглядом.
Если бы кто-то так смотрел на меня, я бы точно стушевалась, но господин Юдин словно не ощущает мгновенно заискрившей в воздухе угрозы. Он презрительно хмыкает и сплевывает:
— И не подумаю. Она заслуживает и более красочных характеристик. Я бы даже поднял вопрос о ее исключении.
Исключение? Серьезно? Это, по их мнению, сейчас способно меня напугать?
Несмотря на абсурдность происходящего, внутри закручивается тревожный узел. Я размыкая пересохшие губы, но возразить ничего не успеваю.
Берт вскакивает, решительно тряхнув кудрями, и выпаливает:
— Если исключите Теодору, то я уйду вместе с ней.
— И я, — спешно заявляет Рада, тоже поднимаясь.
Тревога разрастается, путая и перекрывая остальные мысли. То ли боясь услышать то же самое от Эрика, то ли испугавшись, что он промолчит, я всплескиваю руками и спешно выдыхаю:
— О, да к пегасам. Не утруждайтесь. Я сама уйду. Хватит с меня.
Все внутри противится и бунтует против слетевшей с языка угрозы. Куда мне идти? Что делать? Разве можно оставить Академию, когда привычное разламывается и рассыпается? Как я могу отвернуться от того, что было всей жизнью моего отца?
Плевать. Если они считают, что так будет лучше, нужно подчиниться. Порой вовремя отойти в сторону — единственное верное решение.
Господин Юдин окидывает меня презрительным взглядом, смыв всю решимость, и с наслаждением протягивает:
— Не так просто, милочка. Процедура исключения не из приятных. Вас отлучат от Академии, лишив магии, и только тогда позволят уйти.
Пульсирующая тревога усиливается. Ладони покалывает, и пальцы немеют. Я сжимаю их в кулаки, пытаясь спрятать дрожь.
С чего это? Разве можно отнимать то, что дал кто-то другой? Я не собираюсь просто идти у них на поводу.
— Попробуйте, — пустая угроза слетает с губ, и я с вызовом вскидываю подбородок, хотя прекрасно понимаю, что у меня нет ни малейшего шанса.
Даже в лучшие времена глупо рассчитывать победить весь оставшийся Совет в одиночку, а сейчас усталость и злость отнимают и крошечные шансы. Берт подшагивает ко мне — его грудь упирается в мое плечо. Рада сжимает кулаки и возмущенно щурится.
Их поддержка бесценна, но даже так нам не справиться. К тому же, я не прощу себя, если им придется вступить в этот конфликт.
Глаза господина Юдина поблескивают. Он словно только этого и ждал. Еще пара мгновений, и пути назад не будет. Самое время извиниться и смиренно признать поражение хотя бы ради друзей. Я набираю в грудь побольше воздуха, но быстрое движение справа сбивает с мысли.
Эрик встает рядом, и спокойный размеренный голос оглаживает сознание:
— Простите, но на каком основании Вы принимаете решение об исключении, господин Юдин?
Хочется зажмуриться и исчезнуть. Я боюсь даже представлять, какая битва сейчас бушует внутри Эрика. Бесконечно верный Академии, беспрекословно подчиняющийся правилам, он и этот-то вопрос наверняка едва из себя выдавил.
Господин Юдин уязвленно морщится. Я бы даже поверила, что вопрос Эрика пробился к здравому смыслу, но высокомерный ответ разрушает надежду:
— Я — временно исполняющий обязанности Главы Академии, ваш Верховный Книгоходец.
Ну вот и все. Так просто. Я только что потеряла поддержку в лице Эрика. Имеет ли смысл эта выматывающая борьба? Чего я добьюсь? Испорчу жизнь Берту и Раде и все равно проиграю.
Кисти начинают подниматься ладонями вперед, но резкий рывок опускает их обратно. Эрик отдергивает руку и как ни в чем не бывало вдумчиво кивает:
— Вот именно — временно исполняющий обязанности. По всем законам наша следующая Глава — Теодора. Она должна стать Верховным Книгоходцем. Таковы традиции.
Глоток воздуха встает поперек горла. Пальцы немеют. Это что еще за новости? Я поняла. Этот адский день меня доконал — начались галлюцинации. Как иначе объяснить эту чушь?
Густая искрящаяся тишина в комнате говорит о том, что слышала это не только я. Кто-то судорожно вздыхает. Господин Голуб презрительно хмыкает.
Нет. Я о таком не просила. Я никогда даже не намекала, что стремлюсь к чему-то подобному. Не нужно мне такое счастье.
Голова едва поворачивается — тело цепенеет и отказывается слушаться, но я все-таки цепляюсь взглядом за Эрика. На его лице застывает абсолютное непоколебимое спокойствие.
Я открываю рот, собираясь шепнуть ему, что это перебор, но не могу выдавить ни звука. Просто смотрю на него расширившимися от ужаса глазами и не понимаю, что он вытворяет.
Хотел, чтобы Старший Совет возненавидел меня еще сильнее? Тогда браво. Все идет по плану.
Господин Юдин первым берет себя в руки. Состроив презрительную гримасу, он морщится и сплевывает:
— Исключено. Никто не спятит настолько, чтобы передать Академию необразованной выскочке.
Вот уж прям необразованной. Это камушек в их же огород.
Эрик реагирует быстрее, чем я успеваю его остановить. Он легко пожимает плечами и спокойно произносит:
— А ничего и не нужно передавать. Академия уже принадлежит ей по праву рождения. Таков закон.
Хватит, во имя муз! Они же сейчас просто проклянут меня. Не нужна мне никакая Академия. Пусть делают что хотят.
Метнув на Эрика секундный взгляд, я понимаю, что это не поможет. Нужно хоть как-то его остановить. Напомнить, что я вообще-то здесь и ни о чем таком не просила.
В голове всплывает единственное решение. Я вцепляюсь в предплечье Эрика, стискивая пальцы, и дергаю его за рубашку. Он даже не смотрит на меня, сверля взглядом господина Юдина. Молча вырывает руку и опускает мою кисть, словно отмахивается от назойливой помехи.
— Эти абсурдные средневековые законы давно пора сменить, — холодно процеживает господин Марков, вцепившись в меня ледяным взглядом.
Почему в меня, музы? Я здесь ни при чем. Я вообще молчала.
Желание по-детски зажать уши и бессильно захныкать перерастает все мыслимые пределы, когда Эрик парирует:
— Не вы эти законы писали, не вам их и переписывать.
Да что такое на него нашло? Осознав, что взывать к здравому смыслу Эрика бесполезно, я оборачиваюсь к Берту, тут же понимая, что и от него помощи ждать не стоит. Он стоит, ошарашенно распахнув глаза, и смотрит на брата с неприкрытым восторгом.
Ясно. Это не я спятила. Это все вокруг.
— Какой позор, — шипит господин Голуб. — Вот уж от кого, но от Вас, Эрнест, мы такого не ожидали. Это предательство Академии. Вот, что Вы делаете.
Вина липким налетом оседает на коже, и я тяжело сглатываю, на мгновение смежив веки. Для Эрика это удар точно в цель. Он не заслужил таких слов. Не из-за меня. Я не хочу вставать между ним и его принципами.
Обернуться к Эрику я не успеваю. Его голос, пугающе ровный и спокойный, раздается еще ближе:
— Разве я? — издевка сочится в каждом звуке, и я удивленно свожу брови. — Мне кажется иначе.
Что происходит? Что за парень стоит справа от меня и что он сделал с Эриком? Из всего безумия последних суток эта сцена претендует на главную роль.
— Что ж, — подозрительно добродушный голос господина Юдина пробирает до костей, и я перевожу взгляд на него, — есть и другое решение. Все мы здесь прекрасно знаем, что происходит с неугодными наследниками.
Ну вот. Отлично. Как раз этого-то мне и не хватало.
Эрик сводит брови и шагает вперед, зацепив меня плечом. Я пытаюсь оттолкнуть его назад, но он уже с вызовом задирает подбородок, уточняя:
— Это что, угроза?
Святые пегасы. Как он догадался? Да, это она, и мне бы очень хотелось, чтобы это приятное открытие хоть немного охладило Эрика, но уже поздно.
Глаза господина Юдина сужаются, превращаясь в крошечный темные щелки. Он расплывается в приторной улыбке и протягивает:
— Какие угрозы? Всего лишь очевидные факты.
Даже в лучшем состоянии я бы оказалась не готова. Все происходит так быстро, что я не успеваю не только отреагировать, но и осмыслить.
Господин Юдин вскидывает руку, сгибая палец. Эрик толкает меня вбок, загораживая. Я врезаюсь в плечо Берта, который тут же отталкивает меня назад. Мощный поток магии, несущийся на нас, обдает жаром, прежде чем разбиться о незримую преграду.
Эрик растерянно моргает. Берт шумно выдыхает. Господина Юдина отбрасывает назад. Он обрушивается на стул, кряхтя, пытается вскочить на ноги, но ничего не выходит. Господин Голуб и господин Марков порываются встать, но незримая сила им не позволяет.
Теперь с меня точно хватит. Пожалуй, это та самая точка, с которой я перестаю удивляться. Я абсолютно ничего не понимаю, да и плевать.
Тонкая вытянутая фигура поднимается со стула и вышагивает вперед. Госпожа Русак, до этого не издавшая ни звука, сжимает пальцы в кулак, и кряхтение господина Юдина затихает. Она поводит рукой, рассыпая по комнате перезвон металлических браслетов, и, окинув всех строгим взглядом, сухо заявляет:
— Довольно этого цирка. У Старшего Совета есть более важные темы для обсуждения, чем переворот и убийство ученицы, — тонкие губы сжимаются в узкую белую линию, и она продолжает. — Но сейчас разговор явно вышел из продуктивного русла. Мы продолжим его завтра. Есть возражения?
Госпожа Брик отрицательно поводит подбородком. За ней повторяет еще пара человек. Господин Юдин хлопает ртом, но не может издать ни звука, как и его товарищи.
— Единогласно, — спокойно заявляет госпожа Русак. Ее взгляд возвращается к нам. — Вам требуется какая-то неотложная помощь? Если нет, идите к себе. Завтра собрание Советов пройдет без инцидентов.
Верится слабо, хотя госпожа Русак сейчас выглядит весьма убедительно. Я бездумно рассматриваю бисерное ожерелье на тонкой длинной шее, когда кто-то дергает меня за руку, утягивая к выходу. Точно. Исчезнуть отсюда и побыстрее.
Цокот каблуков неотступно следует за нами, и я едва сдерживаюсь, чтобы не обернуться. Когда мы выскальзываем за дверь, оставив позади обезумевший Совет, бесцветный голос госпожи Русак врезается между лопаток:
— Теодора, задержись на минуту.
Останавливаются все. Я оборачиваюсь, успокаивающе взглянув на друзей, но они не уходят. Госпожа Русак вздыхает и заявляет:
— Я не собираюсь ей вредить. Хотела бы — просто не выставляла бы барьер.
Убедительно. Рада вдумчиво кивает и за локоть утаскивает хмурого Берта. Эрик смотрит на меня еще пару секунд, а потом дергает подбородком и порывисто шагает за друзьями.
Понятия не имею, что хочет от меня госпожа Русак, но время для разговора не самое удачное. Она не торопится начинать, и я неловко поворачиваюсь, выдохнув. Все же она остановила это безумие. Нужно хотя бы поблагодарить.
— Спасибо, — начинаю, но быстрый взмах ладони обрывает.
Госпожа Русак поджимает губы и заявляет:
— Не благодари, Теодора. Не за что тут благодарить. Я сделала это не ради тебя.
Какие бы мотивы не натолкнули ее на это решение, госпожа Русак нас защитила. Меня защитила. Я не готова говорить за остальных, но я бы точно не смогла отразить нападение. Господин Юдин был невероятно близок к исполнению своей угрозы.
Я удивленно моргаю, застыв. Картина вырисовывается во всей полноте. Музы, он серьезно собирался меня прикончить? Прямо вот так? В зале для собраний? Даже не планировал скрываться?
Госпожа Русак воспринимает мой растерянный взгляд по-своему. Тяжело вздохнув, она сводит брови и севшим голосом начинает:
— Виктор верил в тебя, — пока я осекаюсь, пытаясь понять, кто такой Виктор, госпожа Русак продолжает. — Если он счел твою защиту достойным поводом проститься с жизнью, то я не могу позволить кучке самодуров свести его усилия к нулю.
Твою мать. Господин Вознесс. Столько всего успело произойти, что сознание отодвинуло эти чудовищные события подальше. Я не знаю, что связывало госпожу Русак с Вознессом, но очевидно, что они были близки.
Еще страннее. Почему она не бросается на меня с обвинениями? Я прикрываю глаза, пытаясь подобрать подходящие слова, но госпожа Русак словно читает мысли, заявляя:
— Я могла бы тебя возненавидеть за его смерть, — от такого искреннего признания перехватывает дыхание, и я прикусываю нижнюю губу, рвано выдохнув, а госпожа Русак качает головой. — Но это оскорбит его память и сделает жертву напрасной.
Стоит мне решить, что внутри не остается ни одной эмоции, как они наваливаются с новой силой. Глаза щиплет. Ногти до боли впиваются в ладони, и я выдыхаю, упорно сражаясь с дрожащими губами:
— Я никогда не хотела, чтобы произошло нечто подобное. Господин Вознесс сделал для меня неоценимо много. Если бы я могла, я бы погибла вместо него.
Он не заслужил такого конца. Все это произошло из-за меня. Из-за того, что я попросила помощи и Вознесс согласился.
Госпожа Русак цокает, сузив глаза, и скрещивает руки на груди, строго заявляя:
— Не бери на себя слишком много. Виктор всегда был готов отдать жизнь за свои убеждения. То, что он нашел их в тебе, — всего лишь верхушка причин, — она качает головой и добавляет уже мягче. — Я всегда доверяла и сейчас доверяю его выбору. Но тебе никогда не стоит забывать о той ответственности, которая теперь возложена на твои плечи. Бросить все и уйти из Академии — не выход. Помни о том, во что верил Виктор и твой отец.
Они чудовищно просчитались. Как бы мне ни хотелось, я не та, кого они во мне видели. У меня нет и половины талантов отца и ума Вознесса. Для мира было бы куда удачнее, если бы Академия попала в их надежные руки.
— Безусловно, ты будешь нести за собой эту вину всю оставшуюся жизнь, — мрачно заявляет госпожа Русак, даже не пытаясь сгладить углы. — Более того, это далеко не последняя жертва. Но я все же попытаюсь облегчить твою ношу. Едва ли Виктор позволил бы тебе занять его место.
Легче не становится. Я смотрю на узкое лицо госпожи Русак и упорно пытаюсь понять, как она держится. Откуда у нее силы на все эти решения и слова?
Пауза затягивается. Тишина сдавливает виски. Я хочу пообещать, что приложу все усилия, чтобы оправдать ожидания, но не могу выдавить ни звука. Вот что-что, а оправдывать ожидания у меня никогда не выходило.
Встрепенувшись, госпожа Русак двигает пальцами, и я удивленно наблюдаю, как у нее в руках появляется подозрительно знакомая сумка. Госпожа Русак спокойно произносит:
— Вообще-то я не для душевных разговоров тебя позвала. Хотела вернуть это, — она протягивает сумку и морщится. — Да, они решили копаться в твоих вещах. Ситуация была безвыходная. Все методы хороши.
Я просто киваю, перехватив сумку. Едва ли эта мелочь способна удивить. Да и после истории с Эриком и запиской стоило бы усвоить, что в Академии ничего не знают о личных границах.
— А ты отдохни, Теодора, — напоследок велит госпожа Русак и, не дожидаясь ответа, разворачивается, скрываясь за дверью.
Я еще пару секунд стою в ступоре, не понимая, что со всем этим делать. Уж точно не пытаться осмыслить сейчас — занятие совсем бесполезное. Пальцы автоматически проскальзывают в сумку, нащупывая книгу, ворох бумаг, пару ручек и утыкаются в металлический корпус как раз в тот момент, когда телефон вибрирует.
Интересно. Даже предполагать не хочу, кто теперь может мне написать.
Вцепившись в телефон, я вытаскиваю его из сумки и ввожу пароль, слепо уставившись на уведомление. Новое сообщение.
«Поверь, птичка, я никогда не хотел, чтобы все сложилось именно так. Наша история должна была закончиться иначе. Повезло, что мы прекрасно знаем — паршивую концовку всегда можно переписать».
Бред какой-то. Матвей был двинутым, а сейчас спятил окончательно. Теперь это уже не мои проблемы.
Швырнув бесполезный телефон обратно в сумку, я потираю уставшие от слез и жутких картин глаза и решительно шагаю за угол.
Ребята ждут меня в полной тишине, но, стоит мне показаться, как Берт тут же выпаливает:
— Что она хотела? Предложила помощь? Строили новый альянс? У нас теперь есть союзники?
Я не останавливаюсь, не имея ни малейшего желания оставаться в коридоре, и мы все двигаемся к лифту, пока Берт сыплет предположениями.
Как ему это только в голову приходит? Как вообще ему еще удается об этом думать?
Проследив за закрывающимися створками лифта, я пожимаю плечами, обрывая поток вопросов:
— Просто вернула мне сумку.
Лифт трогается. Озадаченная тишина заполняет кабину и не прерывается, пока мы не выходим в пустой холл, перебираясь в другое крыло. Только тут Эрик морщится и презрительно фыркает:
— Они что, рылись в твоих вещах?
Я медленно поворачиваю голову и свожу брови — ответ вполне красноречивый. Вот уж не в этом ему их осуждать.
Легко считав мои мысли, Эрик сконфуженно поджимает губы и бормочет:
— Это совсем другое.
Разумеется. Тогда ведь не было ни нападений, ни убийств, ни всего этого безумного хаоса.
Искать виноватых я не собираюсь. Осуждать Эрика за ту идиотскую историю — тем более. В конечном итоге, это все не имеет никакого значения. Я даже на Старший Совет за это не злюсь, на Эрика и подавно.
Несмотря на то, что я не углубляюсь в эту тему, неловкость проступает отчетливее, и до спален мы собираемся в странной тишине. Надо бы в ней разобраться, но сил на слова нет. Я готова поверить, что с утра все проблемы рассосутся сами собой. Такое ведь случается иногда. Сейчас — самое подходящее время.
Потонув в сказочных надеждах, я автоматически шагаю по коридору и запоздало понимаю, что наша компания уменьшилась в два раза.
Берт с Радой неловко замирают у одной двери. Было бы тактичнее не заметить их отставание, но я не успеваю об этом подумать и оборачиваюсь.
Рада улыбается и пожимает плечами:
— Ладно, нам всем нужно хорошенько отдохнуть. Увидимся завтра. Надеюсь, за ночь не случится очередная катастрофа.
Я бы уже ни в чем не была так уверена, но только киваю, заставляя себя улыбнуться.
Берт заводит руку за голову и, почесав затылок, переминается с ноги на ногу. Он старается сказать хоть что-то, но так и не подбирает слова. Улыбка у него неловкая и виноватая, но глаза светятся теплой радостью, словно ничего и не произошло.
Мучить его и дальше жестоко. Сдержав смешок, я вяло машу на прощание и отворачиваюсь, оставляя Берта и Раду позади. Хватит их смущать, хотя лично я не вижу особых поводов. От этих двоих вместе внутри становится тепло и спокойно. Они — олицетворение того, что хоть что-то в мире идет правильно.
Коридор поворачивает, и я невольно замедляю шаг, отругав себя за эту слабость. Эрик шагает в сторону и останавливается возле двери в свою комнату. Я чувствую его взгляд, но опускаю голову, уставившись на бордовый ковер, и бормочу:
— Я... Ну... До завтра, да?
Разозлившись на свой бессвязный лепет, я шагаю вперед, но далеко уйти не удается. Шумный тяжелый вздох разносится по коридору предупреждением, но я его игнорирую. Пальцы Эрика вцепляются в мой локоть, и он дергает меня в сторону, утягивая в свою комнату.
Когда дверь закрывается, хватка сразу разжимается, но тело все равно наливается волнительным напряжением.
Ноги в темноте за что-то цепляются, и я беззвучно ругаюсь, а комнату тут же заливает приглушенный свет.
Мог бы включить все. Почему он этого не сделал?
Отогнав глупые мысли, от которых щеки обдает жаром, я облизываю губы и неуверенно осматриваюсь, не рискуя поднимать голову.
Эрик решительно проходит вперед и опускает на стол книгу и компас моего отца. Помедлив, он поводит плечами и шагает в сторону, замерев возле зашторенного окна.
Стоять и не двигаться, боясь столкнуться с его задумчивым взглядом, — плохой вариант. Уставившись под ноги, я аккуратно перешагиваю через разбросанные книги и останавливаюсь возле письменного стола. Буквы на обложке складываются в имя отца, и я порывисто отворачиваюсь.
Не могу на это смотреть. Не могу слушать эту тишину. Отбросив на стол сумку, я обвожу взглядом комнату и, переступив с ноги на ногу, бормочу:
— Я испортила кучу твоих книг, — желание оправдываться и говорить что угодно, лишь бы заполнить комнату звуками, приходится удерживать всеми силами, и я слабо добавляю. — Прости.
Такими темпами скоро в Академии не останется ни одного человека, перед которым я бы не извинилась. Хотя, учитывая все случившееся, мне впору бегать и просить прощения у каждого встречающегося книгоходца.
Посмотреть на Эрика я так и не решаюсь и, когда спокойный голос раздается со стороны окна, невольно стискиваю края юбки:
— Ничего, я переживу.
И все. Он пожимает плечами и отзывается так легко, словно я действительно прошу прощения за книги. Кстати, о них. Да я тут устроила настоящее раздолье для утечек. Всплеснув руками, я спешно бормочу:
— Точно. Надо их убрать. Что там положено делать? Сдать в отдел книжных повреждений? Написать по сотне отчетов на каждую книгу? Я сейчас...
Я действительно уже собираюсь отдать все остатки сил, чтобы вернуть комнате прежний вид, когда Эрик шумно вздыхает и без единой эмоции выдает:
— Не беспокойся. Я все уберу.
Потому что он лучше знает, что нужно делать? Музы, о чем я вообще думаю?
Каждый ответ Эрика — мягкое, но уверенное пресечение моей болтовни ни о чем. Понять, почему он так поступает, несложно, но я задаюсь другим вопросом. Сам Эрик ничего не говорит и не пытается вывести разговор в желаемое русло. Зачем вообще он меня затащил сюда?
Скосив взгляд, я натыкаюсь на его застывшую возле окна фигуру, и подозрение закрадывается в сознание. Эрик выглядит спокойным и расслабленным, почти безразличным, и это совсем не вяжется со всем случившимся, наталкивая на очевидные мысли. Он сам не знает, как себя вести. Сам сейчас стоит и упорно подбирает слова. Ничего не выходит, и он отбивается дурацкими односложными ответами.
Мы можем простоять так всю ночь. Не то чтобы я возражаю, но кое-что обсудить нам все-таки стоит. Пальцы нервно потирают переносицу, и я выдыхаю, боясь передумать:
— Спасибо, Эрик. За все, но особенно — за то, что сказал Старшему Совету, — слова цепляются друг за друга и путаются, но я должна говорить. Хочу, чтобы он это услышал. — Я понимаю, насколько для тебя это нелегко.
Едва ли действительно понимаю, но вполне могу предположить. Это уже что-то.
Стоит мне поверить, что в этот раз не прозвучит даже односложный ответ и мы так и застрянем в странной мрачной тишине, как Эрик разбивает опасения:
— Да нет. Это было на удивление просто.
Меня словно с головой окатили ведром ледяной воды. Он серьезно? Если пытается храбриться и свести свой серьезный поступок на нет, то ничего не выйдет. Не в этот раз. Я ему просто не поверю.
Только в голосе Эрика нет ни намека на ложь. Он говорит взвешенно и спокойно, словно абсолютно уверен в своих словах.
Что это такое? Как на это реагировать? Я растерянно кусаю губы и выдаю скомканный вопрос:
— Почему?
Ничего лучше придумать не могла. Давно пора усвоить — если хочешь получить ответ, то спрашивать надо что-то адекватное.
Вот теперь даже односложная ерунда окажется удивительной. Эрик вполне может ограничиться снисходительным смешком или неопределенным движением плеч, но он снова меня удивляет.
Оттолкнувшись от подоконника, Эрик неспешно двигается ко мне, ничего не говоря. Взгляд неотрывно сверлит мою фигуру, и я ничего не могу с собой поделать — инстинктивно шагаю в сторону, соскользнув по ребру стола, и сдвигаюсь в бок до тех пор, пока не упираюсь спиной в стену. Отлично. Сама себя загнала в ловушку.
Пока я смиряюсь с этой мыслью, Эрик оказывается передо мной. Теперь нас разделяет шаг, и он преодолевает его, подходя ближе.
Нет от него ни угрозы, ни настороженности, но я порывисто опускаю подбородок и смотрю на носики черных кроссовок, едва дыша.
Это лишнее неоправданное сближение лишает меня способности соображать.
— Видимо, ты понимаешь далеко не все, Тея, — опустившийся бархатный голос звучит совсем близко — кажется, словно в черепной коробке расползаются и переплетаются звуки. — Не вижу никаких противоречий. Я защищал то, что мне дорого.
Теперь уж точно ничего более шокирующего не произойдет.
Не справившись с порывом, я вскидываю голову и тут же сталкиваюсь с потемневшими медовым взглядом. Я не думала, что Эрик так близко. Он почти прижимается ко мне, и дыхание перехватывает взметнувшийся поток эмоций.
Ладони покалывает странным теплом. В груди разливается мягкое щемящее чувство. Сердце спотыкается и усиленно ударяет в ребра, оглушая.
— Я...
Не знаю, что хотела сказать. Слишком много всего, чтобы выразить словами, но Эрик в них и не нуждается.
Его рука медленно поднимается, легко цепляя выбившийся на лицо локон, и тут же заправляет за ухо. Ребро указательного пальца бережно касается моей щеки, аккуратно скользит вниз, и от этого нежного жеста в голове разливается шум.
Я слышу, как колотится сердце. Слышу, как дыхание Эрика все-таки сбивается.
Губы размыкаются, и я выпускаю из груди сдавленный выдох, завороженно всматриваясь в лицо Эрика. Широкий подбородок вздрагивает, неспешно опускаясь. Вторая рука Эрика ложится на мою талию, и он медленно наклоняется. Так мучительно долго, что я не выдерживаю. Закрываю глаза и подаюсь вперед, но вместо долгожданного жара и дрожи меня поглощает абсолютная темнота.