Runaway
Бодрый голос безжалостно колотится в сознании. Говорят громко, с чувством, выделяя важные моменты, но я никак не могу их уловить. Только когда звуки начинают складываться в осмысленные слова, я широко распахиваю глаза и бесшумно выдыхаю.
Вот же пегасово дерьмо! Как я умудрилась уснуть прямо посреди собрания Совета? Совсем на меня не похоже.
Есть одно простое объяснение. Оно сейчас как раз отчитывается перед Советом за проделанную работу. Матвей говорит так уверенно и бодро, словно это только мне не удалось ночью глаз сомкнуть, а он спокойно выспался и хорошенько отдохнул. Вот уж нет.
Воспоминания о минувшей ночи подгоняют к щекам жар, и я мотаю головой, пытаясь их отогнать. Поздно. Детальные картины горячих торопливых поцелуев, переплетенных пальцев и сбитого дыхания врываются в сознание, заставляя неловко ерзать на стуле.
Пора бы уже прекратить так реагировать на обычные воспоминания, но становится невыносимо душно. Дернув ворот блузки, я поворачиваю голову, недовольно уставившись на Матвея. Это он во всем виноват.
Взгляд упирается в его бедра, и я мученически выдыхаю — смысл слов снова расплывается, не выдерживая натиска дурацких неуместных мыслей.
Даже обвинить его не в чем. Не припоминаю, чтобы сильно возражала вчера, когда он предложил скрасить тяжелый день бутылочкой вина, а обвинять человека в том, что он слишком потрясающий, просто смешно.
С Матвеем это еще и небезопасно. Его и без того впечатляющее самомнение заполнит собой всю Академию, если я скажу что-то подобное. Такого я допустить не могу. Во благо всей Академии.
— Отличная работа, Матвей, — Родион встает из-за стола, увесисто кивая. — Просто потрясающая. Признаюсь честно, отношение у нас поначалу было скептическое, но результаты превзошли все ожидания. Такое достойно высшей похвалы.
Родион первым хлопает в ладони, а потом зал собраний заполняется аплодисментами. Я горделиво улыбаюсь, присоединяясь к овациям. Старший Совет редко бывает щедр на похвалу, но тут случай особый. Матвей всегда выделяется.
— Это все благодаря тому, что меня есть кому вдохновлять, — усмехнувшись и нисколько не смутившись прикованного внимания, заявляет он и, нашарив меня взглядом, подмигивает.
Как бы я ни пыталась, сдержать улыбку не выходит. Пусть я не так легко купаюсь во всеобщем внимании, но это приятно. Сомневаюсь, что Старшему Совету сколько-нибудь интересны наши отношения, а Младший и так все знает, но никто и взгляда осуждающего не бросает. Конечно, можно позволить себе чуть больше, когда приносишь Академии существенные открытия.
Пока я верчу в голове эту мысль, Матвей кланяется и опускается на место рядом. Родион начинает:
— Остался еще один вопрос, который хотелось бы обсудить.
Что за вопрос, мне узнать не суждено. В легкие быстрым предупреждением проскальзывает дразнящая смесь мускуса и бергамота, и горячее дыхание тут же опаляет мочку уха:
— И не стыдно тебе, птичка? Я тут распинаюсь, думаю только о том, что ты меня слушаешь, а ты спишь, — он осуждающе прищелкивает языком и добавляет. — Я все видел.
Поздно заметив предупреждение, я оказываюсь загнанной в ловушку. Надо было сразу отшатнуться к окну, когда Матвей возвращался, а теперь мы слишком близко. Его нос касается моих волос, а бедро вжимается в ногу, и контроль над телом моментально исчезает.
Слава музам, что мы сидим в самом конце зала и никто не может увидеть, как тяжело начинает вздыматься грудная клетка. Разве что Родион, который стоит лицом ко всем нам и что-то уверенно вещает. Какой ужас!
Страх, что Глава Академии что-то заметит и поймет, немного остужает. Я задираю голову, отстранившись, и шепчу:
— Это целиком и полностью твоя вина.
Лучше бы я промолчала и оставила все как есть. Губы Матвея вздрагивают и растягиваются в самодовольной улыбке. Он поигрывает бровями и нарочито буднично уточняет:
— Засмотрелась на меня, и воображение разыгралось? Не смогла держать себя в руках? — наклонившись, он снова добирается до моего уха и выдыхает. — Расскажи подробней. Ты же знаешь, я готов воплотить любую твою фантазию.
От дразнящего низкого шепота перехватывает дыхание. Внутренности скручивает, и внизу живота собирается привычная тяжесть, но так просто я не сдамся.
Сам виноват. Да и вообще, если не устраивать ему иногда встряски, то груз собственного великолепия просто раздавит Матвея.
Губы растягиваются в кокетливой улыбке. Я медленно поворачиваю голову и, закусив губу, томно выдыхаю:
— О, я тебе сейчас все подробно расскажу.
В зеленых радужках загораются предвкушающие огоньки. Матвей окидывает меня потемневшим взглядом и придвигается ближе, наклоняя подбородок.
Показывает, что готов слушать. Что ж, пусть наслаждается.
Быстро коснувшись ряда пуговиц на блузке, я подаюсь вперед, приподняв голову, и, скользнув носом по щеке Матвея, начинаю шептать, легко цепляя губами его кожу:
— Я представляла, как возвращаюсь в свою комнату. Там темно, но мягкий приглушенный свет позволяет разглядеть все важное. Я медленно расстегиваю блузку и бросаю ее на пол, стягиваю с себя юбку, — облизнув губы, я мысленно хмыкаю, чувствуя, как напрягается бедро Матвея. — Потом я неторопливо дохожу до кровати. Ложусь на нее, проваливаюсь в кучу подушек и, — Матвей почти поворачивается ко мне, прерывая рассказ, но я выпаливаю быстрее, — засыпаю.
Секундное разочарование на лице Матвея сменяется довольной улыбкой — он всегда раздражающе быстро берет себя в руки. Прищелкнув языком, Матвей щурится и, покачав головой, вздыхает так тяжело, словно я ему в спину нож воткнула:
— Ты чудовищно несправедлива ко мне, птичка. Откуда такая вопиющая жестокость? Разве я сделал тебе хоть что-то плохое?
Нет. Разумеется, нет, если не считать отнятый спокойный сон.
Я в этом абсолютно уверена, но почему-то застываю. Мышцы наливаются тяжестью, и сознание словно парализует.
Точно не выспалась. Меня не отвлекает даже хитрый прищур и очевидное предупреждение:
— Странные у тебя фантазии. Знаешь, я все-таки докажу, что мои лучше.
До меня доходит значение его слов, только когда ладонь Матвея легко опускается на мое колено. Невесомые поглаживания вырывают сдавленный выдох, и я рьяно пытаюсь замаскировать его под кашель, но Матвей никогда так просто не останавливается.
Его пальцы соскальзывают на внутреннюю поверхность бедра, неспешно вычерчивая замысловатые узоры. Уверенные дразнящие прикосновения выталкивают лишние мысли.
Меня бросает в жар, и я спешно свожу ноги, но от этого необдуманного движения становится только хуже. Стайка горячих мурашек расползается по коже. Победоносный смешок Матвея красноречиво показывает, что он прекрасно считывает однозначную реакцию моего тела.
Натужно сглотнув, я поджимаю губы. Пальцы Матвея уверенно поднимаются, заставляя жар внутри нарастать.
Веди себя прилично, Тея. Не вздумай себя выдать.
Мысленная пощечина только немного разгоняет туман в голове. Я порывисто отворачиваюсь, чтобы хотя бы избавиться от завораживающей потемневшей зелени и не смотреть на самодовольную ухмылку, представляя, как губы Матвея неторопливо скользят по коже.
Мутный взгляд бездумно мечется по залу, цепляя членов Совета, но никого не узнавая. Горячие подушечки пальцев добираются до белья, вынуждая задохнуться.
Я замираю, уставившись на черноволосый затылок господина Вознесса. Он сидит спереди, внимательно слушая Главу, а я отчетливо слышу жуткий хруст, и шея преподавателя неестественно изгибается.
Пальцы Матвея отодвигают край белья, проникая внутрь. Я шарахаюсь в сторону и сипло выпаливаю:
— Нет!
— Всем спасибо за продуктивную встречу. Можете идти, — звучный голос Родиона спасает от жуткого позора, но реакция остальных сейчас меня совершенно не волнует.
Моргнув, я нашариваю взглядом господина Вознесса, и меня обдает волной теплого облегчения. Он встает, целый и невредимый, и его шея выглядит вполне нормально.
Но я ведь видела. Точно видела.
Виски сдавливает боль. Сердце все еще мечется в груди, но уже пытается успокоиться. В горле пересыхает до спазма. Голова кружится.
— Тея! Эй, Тея, да что с тобой? — Матвей аккуратно встряхивает меня за плечо, привлекая внимание.
Я заторможенно моргаю и фокусируюсь на взволнованном бледном лице. Мысли в голове цепляются друг за друга и обрываются. У меня будто внезапно началась лихорадка.
Матвей напряженно сводит брови и касается моей щеки, тут же качая подбородком:
— Ого. Да тебе серьезно стоит отдохнуть. Хочешь, я провожу тебя до комнаты?
Единственное, чего я хочу, — понять, какого дьявольского пегаса сейчас произошло. Недосып это, конечно, понятно, но раньше мне не мерещилось музы знает что из-за одной бессонной ночи.
Выжидающий взгляд впивается в мое лицо, но от необходимости отвечать спасает сонный голос Берта:
— Не хотите перекусить? С этими утренними собраниями невозможно успеть на завтрак, — он шумно зевает, тут же получив сощуренный взгляд Рады, и добавляет. — Эрик с Евой уже ушли в столовую.
Матвей оборачивается, наверняка собираясь отказаться, но я вскакиваю на ноги и торопливо выпаливаю:
— Да, мы идем.
Рада улыбается, утягивая Берта к выходу. Матвей недоуменно косится на меня, но не спорит. Только переплетает наши пальцы и подхватывает мою сумку.
Берта с Радой мы нагоняем в коридоре и вместе двигаемся к столовой. Рада что-то воодушевленно рассказывает, но я не могу уловить ни слова, снова и снова возвращаясь к секундному помутнению рассудка.
Немного прийти в себя удается только в столовой. Время завтрака уже прошло, здесь практически никого нет — только Эрик с Евой ждут нас за столиком возле окна. Ева тянется к Эрику, что-то щебеча ему на ухо. Эрик сдержано улыбается и обнимает ее за талию. Я облегченно выдыхаю, увидев привычную картину, но в груди что-то напряженно скручивается, словно звериная лапа стиснула внутренности.
Странное чувство снова выбивает из колеи. Я застываю, уставившись на парочку возле окна. За грудиной поднимаются волны пугающей злости.
— Ты идешь, птичка? — Матвей легко подталкивает меня вперед, вырывая в реальность.
Я быстро мотаю головой. Да что это со мной? Что происходит? Пальцы немеют, и я с трудом удерживаю поднос. Пытаясь отвлечься от безумных мыслей, хватаю все подряд, ставлю кусок абрикосового пирога, блинчики и огромную чашку кофе.
— Надо же, аппетит поразительно хороший, — задумчиво протягивает Матвей, легко перехватывая мой поднос. — Хоть это радует.
Голос Матвея — путеводная нить. Я цепляюсь за него и отгораживаюсь от всего остального. Нужно срочно прийти в себя.
Мы добираемся до столика, и я протискиваюсь к окну, шумно опускаясь на стул. Прозрачные занавески подрагивают, и приятный прохладный ветерок ласково оглаживает лицо, выгоняя лишние мысли. Странные эмоции успокаиваются. Даже дышать становится легче. Я притягиваю к себе блинчики и разрезаю сладкое тесто, блаженно прикрыв глаза. Потрясающе. Целую вечность не ела.
Горячий крепкий кофе тоже оказывается очень кстати. Расправившись с блинчиками, я тянусь за пирогом, наконец выдыхая. Кажется, все налаживается.
Отложив кусочек, я вслушиваюсь в разговор друзей. Даже лучше, я начинаю их понимать. Ева тяжело вздыхает и жалуется:
— Мне пора. У меня тренировка с младшими.
Я поднимаю голову, сочувственно сводя брови, и собираюсь пожелать удачи, но кусок пирога встает поперек горла.
Картинка смазывается на мгновение, но только для того, чтобы преобразиться. Руки Евы неестественно выгибаются. На цветастом платье прямо на груди расплывается багровое пятно. Розовые пухлые губки бледнеют, и на них пузырится кровь.
Ужас ледяной лапой смыкается на горле. Я задыхаюсь и, выронив вилку, отталкиваюсь ногами, шумно вскочив со стула.
Обиженный лязг посуды заполняет пустую столовую. Я моргаю, и все встает на свои места. Ева выглядит как обычно — никакой крови и ран, — а ко мне теперь прикованы встревоженные взгляды друзей. Все замолкают, и я нервно выпаливаю, надеясь сгладить безумную ситуацию:
— У меня тоже.
Тишина разливается такая звенящая, что закладывает уши. Все смотрят на меня, словно я заболела. Рада неторопливо откладывает вилку — звук бьет по сознанию — и задирает голову, мягко улыбаясь:
— Что у тебя тоже, Тея? — вкрадчивый вопрос окончательно выбивает из колеи. — У тебя сегодня выходной, забыла? — она выдыхает и ободряюще добавляет. — Понимаю, иногда так входишь в режим, что изменения совсем не укладываются в голове.
— Изменения? — Берт сводит брови и, хмыкнув, обращается уже ко мне. — Да после того, как ты практически в одиночку разобралась с этой жуткой утечкой, они должны тебе неделю выходных дать, а не жалкий день. Насмешка какая-то, честное слово.
Рада возмущенно шикает, ущипнув Берта за локоть, и опускает глаза. Матвей усмехается и заявляет:
— Тея просто незаменимый преподаватель. Видели бы вы лица учеников, когда им сказали, что ее сегодня не будет.
Точно. У меня сегодня выходной. Вчера выдался паршивый тяжелый день. В голове такая каша, что все складывается в цельную картинку только сейчас.
— Я все-таки пойду, — скомкано заявляет Ева, поднимаясь. — Проводишь меня?
Я опускаюсь на место и тянусь к абрикосовым пирогу, но, когда Эрик кивает и встает, уходя с Евой, в груди снова что-то царапается.
Да что за наваждение, музы? Я провожаю взглядом удаляющуюся парочку и автоматически жую пирог. Мысли все никак не могут выстроить собой точную ровную линию.
— Мы собирались прогуляться, — жизнерадостно заявляет Берт, словно не было никакой странной сцены. — Не хотите с нами?
Вполне нормальное предложение почему-то отдается секундной тревогой. Будто не может Берт такое говорить. С чего бы? Мы столько времени проводим все вместе. Прогулка — безобидное занятие.
Матвей поворачивается ко мне и вопросительно приподнимает брови, оставляя право выбора. Я бы хотела, но странное состояние подсказывает, что время для дружеских прогулок не самое подходящее.
— В другой раз, ладно? Я неважно себя чувствую, — честно признаюсь, виновато пожав плечами.
Рада сочувственно касается моей руки и кивает:
— Конечно, Тея. Не мудрено после вчерашнего. Отдохни.
Из столовой мы выходим вместе и двигаемся по пустому коридору. Ребята обсуждают предстоящие уроки — у них остается свободный час, — а я словно проваливаюсь в невесомость.
Все вокруг кажется ненастоящим, будто сейчас Академия развалится карточным домиком, показывая что-то иное. По коже пробегает холодок. Я не хочу об этом думать и стараюсь смотреть на бордовый ковер под ногами, но взгляд все равно цепляется за портрет на стене.
Ноги прилипают к полу. Голова начинает кружиться. Рыжеволосый мужчина с портрета добродушно улыбается и смотрит словно точно на меня.
— Тея...
Я даже не могу разобрать, кто меня зовет. Вскинув голову, машу рукой на картину и сипло выпаливаю:
— Кто это?
Судя по мгновению тишины, мне удалось застать друзей врасплох. Берт переводит взгляд с меня на портрет и настороженно уточняет:
— Это? — только получив мой кивок, он протягивает. — Ты что, Тея? Это же Филипп. Наш предыдущий Глава. Портреты тут кучу лет висят.
Да. Точно. Чем вообще он меня сейчас привлек?
Пока я теряюсь в отдаленных туманных мыслях, Матвей вздыхает и решительно проговаривает:
— Так. Простите, ребята, нам пора. Отведу Тею в комнату и проконтролирую, чтобы она хорошенько отдохнула.
Ни быстрое прощание, ни путь до комнаты не фиксируются в сознании. Длинные пальцы Матвея сжимают мою ладонь, и я покорно следую за ним, а внутри постепенно нарастает ужас.
Я схожу с ума. Как иначе все это объяснить? Я просто спятила.
Дверь мелькает перед глазами, и Матвей затягивает меня внутрь. Я застываю посреди комнаты, медленно мотая головой, и тону в панике, пока в сознание не пробивается напряженный голос:
— Рассказывай, птичка. Что происходит?
Я хлопаю ртом, но прикусываю язык и не выпускаю ни звука. Паршивая идея. Даже в нашей Академии видеть то, чего на самом деле нет, — плохой знак.
Разве я смогу сама разобраться? Мне нужна помощь. Кому еще я могу довериться, если не Матвею? Я точно знаю — он сделает невозможное, чтобы мне помочь. Только он.
Зажмурившись, я вскидываю голову и сипло, едва слышно признаюсь:
— Мне мерещится всякое. Жуткое, — голос садится и пропадает.
Выдох пробирает. Я испуганно сжимаюсь, а по сознанию тут же ударяют пропитанные сожалением и волнением звуки:
— О, музы, Тея, — ладонь Матвея обхватывает мои щеки, заставляя поднять голову, и я открываю глаза, тут же сталкиваясь с зеленым беспокойством. — Ты слишком чувствительная. Я ведь говорил, что эта работа тебя доканает.
Подушечка большого пальца бережно поглаживает мою щеку, и Матвей наклоняется, решительно проговаривая:
— Послушай меня внимательно. В том, что случилось, нет твоей вины. Нельзя спасти всех. Ты сделала даже больше, чем могла, понимаешь? Подумай о том, сколько жизней ты спасла, а этот один погибший на совести тех, кто отправил тебя разбираться с утечкой в одиночку.
Я боюсь даже вдохнуть, слепо наблюдая за движением губ Матвея. События вчерашнего дня наконец складываются в полную картину, и я натужно сглатываю.
Бойня. Я вчера попала в настоящую бойню посреди спального района с кучей свидетелей-непросвещенных. Одна. И я действительно не справилась, ведь первостепенный долг книгоходца — защита непросвещенных.
После этого кошмара и не такое начнет мерещиться. Может, Матвей прав. Ему всегда гораздо лучше удавалось находить логические связи и сопоставлять одно с другим. Руки опускаются вдоль тела, и я обессиленно прикрываю глаза, а, когда открываю, губы Матвея сжимаются в тонкую яростную линию. Он хмурится и процеживает:
— Нет, я все-таки все выскажу твоему Вознессу. Хорош наставник. В следующий раз трижды подумает, прежде чем принимать решения.
Я дергаю головой, тут же оживившись. Вознесс тут ни при чем. Он бы никогда не отправил меня одну, если бы знал, как там обстоят дела. Он не виноват, и я не собираюсь отступать от этой мысли, но Матвей не дает поспорить.
Перехватив меня за плечи, он осторожно увлекает за собой, подходя к кровати, и произносит уже гораздо мягче:
— Знаешь, как мы поступим, птичка? Давай, ложись и отдыхай, а я тебе почитаю. Побуду рядом, чтобы тебе было спокойней.
Очень кстати. Присутствие Матвея всегда вселяет умиротворение и веру в то, что ничего плохого не произойдет. Знаю, у него куча дел, но он все же откладывает их, чтобы меня поддержать, и я выдавливаю благодарную улыбку:
— Спасибо.
Матвей окидывает меня таким взглядом, словно иначе и быть не может. Он шагает к полке, выбирая книгу, а я послушно ложусь на кровать, поджимая колени к груди.
Определенно. Сейчас я отдохну и все пройдет. Все встанет на свои места и будет, как раньше. Я перестану чувствовать себя так, словно медленно и неуклонно схожу с ума.
Тихий скрип пружин, и Матвей опускается рядом. Движение пальцев задергивает шторы и приглушает свет, оставляя немного, чтобы можно было читать. Пока он раскрывает книгу, я подбираюсь ближе и опускаю голову Матвею на грудь, вслушиваясь в мерный ритм сердца.
Спокойное неторопливое движение грудной клетки убаюкивает. Пальцы Матвея тут же касаются волос, и он бережно поглаживает меня по голове, начиная читать. Мягкий бархатный голос обволакивает, опуская веки и отгоняя лишние мысли.
Уловить суть не получается, да я и не особо пытаюсь. Покорно отдаюсь манящей темноте и проваливаюсь в теплый мягкий мрак.
Мне ничего не снится. Ничего не тревожит. Я словно покачиваюсь на спокойных умиротворяющих волнах. Все события и мысли испуганно разбегаются, оставляя место пустоте.
Я бы с радостью осталась в ней еще. Долго, бесконечно утопала бы в невесомости, но голова перемещается на подушку, и едва различимый шум вклинивается в идиллию, безвозвратно ее разрушая.
Голова едва отрывается от подушки. Я с трудом размыкаю глаза, и очертания комнаты еще расплываются, но фигуру Матвея я все же узнаю.
Он оборачивается возле двери и, заметив мое пробуждение, виновато выдыхает:
— Прости, птичка. Мне нужно в лабораторию. Я постараюсь вернуться как можно быстрее, а ты пока отдыхай.
Несмотря на странную тяжесть, остатки сна стекают с меня, и я неспешно приподнимаюсь на локтях, неуверенно протягивая:
— Я бы немного прогулялась. Не хочу оставаться здесь одна.
На мгновение в глазах Матвея мелькает что-то мрачное, но он тут же улыбается, мягко покачивая головой:
— Мне бы не хотелось, чтобы ты бродила неизвестно где в таком состоянии, Тея. Понимаешь? — Матвей выжидательно наклоняет подбородок и, только дождавшись моего кивка, продолжает. — Лучше отдохни еще. Я вернусь, и мы пойдем на ужин. Хотя нет, знаешь, лучше я принесу тебе ужин. Или мы можем что-нибудь заказать. Подумай пока, чего хочешь, и напиши мне. Я все сделаю.
Матвей зачесывает набок русую челку и поправляет ворот белой рубашки, добавляя напоследок:
— Пожалуйста, не заставляй меня переживать, птичка. Побереги себя хотя бы ради разнообразия, хорошо?
Разве можно спорить, когда тебе говорят такое, да еще и с искрящим в голосе волнением? Я отрешенно киваю, и Матвей довольно улыбается:
— Умница. Обещаю, я постараюсь закончить все быстро.
Бросив на меня последний мягкий взгляд, Матвей выходит из комнаты, и я остаюсь одна. Ощущается это мгновенно. Грудь что-то сдавливает, и необъяснимая тревога закручивается внутри, сдергивая меня с кровати.
Не зная, что делать, я пару раз пересекаю комнату, цепляясь взглядом за фотографии на стене, бумаги на столе и книги на полках. Остановившись возле стола, я аккуратно сдвигаю верхний лист, пробежавшись взглядом по буквам. Недописанные отчеты и непроверенные домашние задания. Работы у меня полно, но сейчас все равно не получится сосредоточиться.
Оставаться в комнате тоже нельзя. Стены давят, и тишина капает в сознание отравляющим ядом. Решительно пригладив растрепавшиеся во сне волосы, я шагаю к двери, вырываясь в коридор.
Мало ли, чего бы Матвею не хотелось. Мне вот совершенно не хочется оставаться в спальне, а то, о чем он не узнает, никак ему не повредит. Я только прогуляюсь немного и вернусь. Даже из Академии выходить не буду.
Очень быстро я понимаю, что шататься по жилому крылу — не выход. Сейчас здесь почти никого нет, а мне жизненно необходимо попасть в людное место. В учебном крыле слишком высок риск наткнуться на Матвея. Едва ли он действительно разозлится, но лишние недопонимания не нужны. Придумать что-то лучше холла для этих целей просто невозможно, и я спускаюсь по лестнице.
Музы словно издеваются надо мной. Даже вечно оживленный холл сейчас оказывается полупустым. Оно и понятно, все-таки все в Академии заняты делом, а время сейчас учебное.
Даже немногочисленная компания лучше, чем никакая. Я неспешно шагаю по мраморному полу, вслушиваясь в шум воды в фонтане и пролетающие разговоры и рассматривая роскошную хрустальную люстру под потолком.
Тихо и спокойно. По крайней мере, чужие голоса отгоняют дурные мысли. Видимо, Матвей все же прав — я не до конца отошла от вчерашнего.
Я прохожу мимо лифта, когда створки с лязгом раздвигаются и из него выступает господин Вознесс. Он держит в руках стопку бумаг и, нахмурившись, просматривает их, но тут же замечает меня и шагает в мою сторону.
В памяти вспыхивает картина, появившаяся перед глазами на собрании, и я нервно сглатываю, мотнув головой.
Спокойно. Все хорошо. Я помню, что произошло, но сейчас ничего подобного не вижу. Это хороший знак.
Сердце все равно напряженно сжимается, и я цепенею, услышав бодрый голос Вознесса:
— Теодора, как удачно я тебя встретил. Как раз тебя искал. Обсудим кое-что?
Напряжение скручивает мышцы. Матвей ему все-таки все высказал? Он вполне мог, к тому же, давно собирался. Подыскать причину весомее, чем вчерашний инцидент, сложно.
Выбора на деле у меня нет. Я опускаю подбородок, обняв себя за плечи, а Вознесс кивает на выход во внутренний сад. До дверей мы доходим в полной тишине. Стоит миновать их, как в лицо ударяет прохладный ветерок. На небе собираются тучи, и все становится серым и неприветливым. Даже цветастые яркие клумбы не спасают.
Вознесса портящаяся погода не пугает. Он опускается на лавочку, и мне ничего не остается, кроме как сесть рядом.
Говорить он начинает не сразу. Сначала поправляет серый клетчатый пиджак и откладывает стопку бумаг, только потом поворачивается ко мне и выдыхает:
— Послушай, Теодора, мне очень жаль, что все так вышло. Я хочу, чтобы ты понимала — я ни за что не отправил бы тебя в одиночку, если бы знал, что ситуация такая серьезная. Произошел сбой. Утечка выглядела несущественной и безопасной, — он замолкает и, прикрыв глаза, добавляет. — Я бы ни за что не стал подвергать свою лучшую ученицу такой опасности. Я бы сам пошел с тобой.
Вознесс редко оправдывается. Никогда, если быть точнее. Ему искренне жаль, только вот он ничего такого не сделал. Его решения соответствовали инструкциям. Это недоразумение, жуткое стечение обстоятельств.
— Вы ни в чем не виноваты. Я понимаю, — я даже киваю, перехватив тяжелый взгляд Вознесса. — У меня и в мыслях не было обвинять Вас в чем-то.
Ветер треплет ветви яблонь над головой, и нежный шелест вперемешку с шумом дальних фонтанов заполняет сознание. Вознесс молчит, мрачно опустив подбородок. Я бездумно рассматриваю широкий черный галстук. Взгляд безотчетно скользит по фигуре учителя, и у меня закладывает уши.
Под расстегнутым пиджаком на белоснежной рубашке разливается алое пятно. Оно расширяется, а я не могу вдохнуть. Тело немеет, и морозное дыхание ужаса скользит по шее, пуская по коже мурашки.
Я не могу двинуться. Звуки исчезают, вытесняясь обезумевшими толчками сердца. К горлу подкрадывается тошнота.
Музы милостивые, что это? Что происходит?
Губы сводит от напряжения. Я открываю рот, пытаясь глотнуть воздух, но легкие болезненно сжимаются. Я сейчас просто потеряю сознание.
Сквозь жуткий писк в ушах и неровный ритм сердца пробивается тоскливый голос Вознесса:
— Ты тоже должна это понять, Теодора. Не кори себя. То, что случилось, уже случилось. Ты сделала все, что могла.
Моргнув, я вскидываю голову, зацепившись взглядом за движение губ Вознесса. Говорит действительно он. С такой раной едва ли это возможно.
Сглотнув, я возвращаюсь к рубашке, но никакого пятна уже нет. Облегчение рассыпает по телу безумную слабость. Меня передергивает.
— Да, — сипло выдыхаю, и звуки царапают глотку. — Я понимаю.
Ничего я не понимаю. Виски пульсируют. Перед глазами все плывет, сколько бы я ни моргала.
Вознесс мое состояние не замечает. Он вымучено улыбается и вздыхает:
— Твои родители гордились бы тобой, Теодора. Мне было приятно работать с твоим отцом, но действительно непобедимой силой он становился в паре с твоей матерью, — быстро коснувшись моего плеча, он добавляет. — Однако даже у них случались жертвы.
Судорожная боль прошивает сознание. В мыслях непроглядный туман. Я пытаюсь сосредоточиться на словах Вознесса, осмыслить их, но не могу. Тошнота усиливается.
Дернув головой, я перевожу взгляд на рубашку и, снова ничего там не обнаружив, осторожно поднимаюсь на ноги, сбивчиво бормоча:
— Спасибо, господин Вознесс. Я в порядке. Буду в порядке. Кажется, я еще не совсем пришла в себя. Нужно отдохнуть.
Я слабо верю, что это действительно поможет. Алого пятна уже нет, но ноги все еще дрожат, тошнота никуда не исчезает, и за грудиной что-то болезненно пульсирует. Мне нужно все это осмыслить. Может, поискать о чем-то подобном в библиотеке.
— Тебя проводить? — Вознесс встревоженно сводит брови и порывисто расправляется, но я спешно мотаю головой и, бросив скомканное прощание, торопливо шагаю ко входу.
Я ошиблась. Не нужно мне оставаться среди людей. Если вокруг никого, то и увидеть что-то подобное не получится.
Автоматически тыкая на кнопку вызова лифта, я ничего вокруг не вижу и не замечаю. В голове вертятся обрывки мыслей. Что это за помутнение рассудка? Почему оно случается не со всеми, кого я вижу? Где тут логика? Она ведь должна быть.
Музы, да какая логика, если я просто спятила? Смешно.
Лифт выпускает меня на одиннадцатом этаже, и я шагаю в пустой коридор. Нужно добраться до комнаты, принять горячую ванну и лечь спать. Во сне ничего подобного не происходит. Там безопасно и спокойно.
Свернув за угол, я невольно вздрагиваю — от одной из дверей отделяется высокая фигура, и я запоздало признаю в ней Эрика.
Он закрывает дверь и шагает навстречу. Точно замечает меня — карий взгляд безынтересно скользит по моей фигуре и смещается в другую сторону, — но даже не подает виду.
Логично. Так и должно быть. За все эти годы мы едва ли перекинулись наедине хотя бы парой фраз.
Я все это понимаю и решительно двигаюсь в свою комнату, мысленно вернувшись к горячей ванне, но тело выходит из-под контроля.
Когда между нами остается не больше пары метров, я шагаю в сторону Эрика и едва успеваю затормозить. Мы не сталкиваемся чудом. Эрик останавливается и, наконец-то удостоив меня осмысленным взглядом, сводит широкие брови, холодно уточняя:
— Ты что-то хотела?
Прекрасно понимаю его удивление. Во мне его не меньше.
Ничего я не хотела. Нам просто не о чем говорить. Мне ничего не может быть нужно от него, но я почему-то застываю, растерянно смотря в его лицо. В легкие проскальзывает аромат сандала, и по какой-то непонятной причине он кажется до дрожи знакомым.
Эрик наклоняет подбородок, вопросительно глядя на меня. Между бровей залегает удивленная складочка, но он ждет.
— У тебя кровь, — его голос заполняет сознание, хотя я прекрасно вижу, что губы Эрика не двигаются.
Морозные мурашки облизывают затылок. Я медленно опускаю голову и задыхаюсь. На блузке расплывается вязкое алое пятно. Ткань липнет к животу.
Внутренности сжимаются. Я не чувствую боли, но отчетливо ощущаю, как по коже расползается порез. Глотку царапает сухость. Меня бросает в жар, и тут же окунает в невыносимый холод.
Что это? Что это такое, музы?
Рука тянется к животу, но силы исчезают. В ушах пищит, и перед глазами все плывет. Абсолютный неконтролируемый ужас обступает, сдавливая виски, и темнота расползается по черепной коробке.
Колени подгибаются. Тело отказывается поддерживать вертикальное положение. Слабость разливается по каждой клеточке, и я начинаю заваливаться на пол.
Так даже лучше. Потеряю сознание — перестану разрываться между реальностью и бредом.
Спасительное столкновение не происходит. Меня перехватывает пара крепких рук, инстинктивно прижимая к широкому корпусу. Пальцы сминают блузку на моей талии, а вторая рука вцепляется в запястье.
Горячее уверенное прикосновение. Резкое, но не грубое. Определенно знакомое.
Подушечки пальцев проскальзывают по коже, и меня захлестывает ураганом воспоминаний. Голова раскалывается, но обрывки событий мелькают в сознании, прорвавшись сквозь неестественный барьер.
Я задыхаюсь. Зубы впиваются в нижнюю губу. Боль отрезвляют, отгоняя сцены прошлого, но они уже вернулись ко мне и теперь никуда не исчезнут.
Книги жизни. Отец. Библиотека. Организация.
Твою мать. Как мы все это допустили?
С усилием моргнув, я поднимаю голову, пытаясь сфокусироваться на лице Эрика. Он кажется странно бледным. Черные брови хмурятся, и Эрик рассматривает меня так, словно видит впервые.
Дыхание перехватывает. Наши взгляды пересекаются, и Эрик размыкает губы, сипло выдыхая:
— Тея?
Никогда. В этой чертовой больной реальности он никогда так меня не называл, но я помню, как его голос складывается в мое имя.
Вскинув руку, я вцепляюсь в плечо Эрика. Слабость исчезает, и я сбивчиво выпаливаю:
— Нас здесь быть не должно.
Ошарашенное сознание не готово формулировать мысли четче, но Эрик и так должен все понять. На его лице проскальзывает что-то, заставляющее поверить, но надежда мгновенно угасает.
Эрик моргает, и его взгляд снова подергивается пеленой отрешенности. Он торопливо прислоняет меня к стене и отдергивает руки, отшагнув. Внезапный разрыв тактильного контакта обжигает обидой, и я едва разбираю его слова:
— Да, ты права. Извини, — голос Эрика снова становится холодным и безразличным, и он отворачивается, поморщившись.
Словно ему противно от одной мысли, что мы только что были так близко. Как же так? Нет, я же видела. Я чувствовала — он что-то вспомнил.
Тряхнув головой, я врезаюсь ладонью в деревянную панель на стене и сипло выдыхаю:
— Да нет же! Эрик, ты что, ничего не понял? Ты ничего не помнишь?
Он все-таки поворачивается ко мне, и от одного отрешенного настороженного взгляда в груди что-то болезненно сжимается, а Эрик добивает, раздельно проговаривая:
— Не помню чего? Я не понимаю, о чем ты. Ты в порядке?
Крепкие лапы отчаяния стискиваются на горле. Губы вздрагивают и кривятся. Он действительно не понимает.
Ничего. Я ему все объясню. Медленно, поступательно и подробно. Ему придется вспомнить.
Лавина мыслей смывает логичный план. Меня передергивает от бесконтрольной злости. Кулаки сжимаются, и из меня вырывается задушенный негодующий крик:
— Какого пегаса? Это все нереально. Неправильно. Все должно быть по-другому. И все было по-другому! Нельзя просто взять и переписать реальность по своему усмотрению.
К недоверию на лице Эрика примешивается настороженная озабоченность. Он смотрит на меня, как на чокнутую, и аккуратно поводит подбородком. Сощурившись, внимательно осматривает меня и напряженно протягивает:
— Понятно. Кажется, ты не очень хорошо себя чувствуешь, да? — он действительно считает, что я спятила. Да и плевать. Эрик может думать что угодно, но он заявляет, вводя меня в секундную панику. — Знаешь, давай я провожу тебя до комнаты, а потом позову Матвея. Я не знаю, что с тобой, а он...
Задохнувшись паникой, я выставляю вперед ладони и гаркаю:
— Нет! Только не этого психопата! Не вздумай ничего ему говорить.
Музы, это провал. Он меня не послушает. Нужно не тратить время на тщетные попытки убедить Эрика, а идти и делать что-то. Вернуть все на свои места.
Меня все еще трясет. От потока вернувшихся воспоминаний кружится голова, и я шагаю вперед, придерживаясь за стену, но уйти не могу.
Эрик вскидывает брови, напряженно уточняя:
— У вас что-то случилось? Он тебя обидел?
Я замираю, смерив Эрика внимательным взглядом. Все-таки что-то с ним не так. Он никогда бы не стал лезть не в свое дело и задавать такие вопросы.
Зацепиться за эту мысль не выходит. Из меня вырывается нервный смешок, и я яростно сплевываю:
— Обидел? О, да нисколько. Всего лишь убил мою тетку и твоего отца, выкрал моего брата и сдал меня своему папаше.
Лицо Эрика вытягивается. Он бледнеет, но тут же морщится и, сжав кулаки, сплевывает:
— Что? Что за чушь ты несешь?
Зря я это озвучила, но сдерживаться не выходит — меня разрывает от клокочущего гнева. Чушь — это то, что Матвей здесь устроил. То, что я сказала, — мерзкая, болезненная, но все же реальность.
— Не бери в голову, — бросаю, отшагнув в сторону. — Ты скоро все поймешь.
Считать, что Эрик просто отпустит меня после такого, ошибка. Я собираюсь пройти мимо, но он вцепляется в мой локоть. Болезненная хватка вырывает обиженный выдох, а Эрик поджимает губы и процеживает:
— Ты явно не в порядке. Я лучше отведу тебя в медпункт.
Каждый звук пропитан напряжением и звенящим возмущением. Я медленно поднимаю подбородок, перехватывая взгляд Эрика.
Все становится очевидно за мгновение. Стена отрицания непреодолимым барьером выросла перед его возможностью вспомнить. Он меня не отпустит. Просто не позволит поверить, что мои слова — правда.
Безнадежно. Даже попытайся я все объяснить, ничего не выйдет. Стальная хватка на моем локте не разожмется.
Только вот Эрик не помнит — не хочет вспомнить, — что он же и учил меня выбираться из таких ситуаций. Он и не предполагает, что я могу оказать сопротивление. Совершает ошибку, от которой вечно меня предостерегал.
Дернувшись, я вскидываю локоть, одновременно ударяя Эрика по стопам. Он не успевает отреагировать. Пальцы разжимаются всего на мгновение, но этого хватает. Я тут же вскидываю руку, магией обездвиживая его, и отскакиваю в сторону.
Бросать его здесь в таком виде — не лучшее решение, но у меня нет времени заметать следы. Музы его знают, как надолго в моей голове задержатся воспоминания. Вдруг Матвей решил подправить что-то еще. Кстати, где он?
Догадка подталкивает в спину, призывая поторопиться. Я уже кидаюсь вперед, когда цепляюсь взглядом за Эрика. Пара медовых глаз пульсирует злостью. Он бы испепелил меня взглядом, если бы мог.
Не выдержав, я все же останавливаюсь возле него и уверенно протягиваю:
— Не сердись. Я все исправлю, и ты поймешь.
Если бы Эрик мог, он бы поспорил со мной, но звуки из него не вылетают, спасая меня от пустой траты времени.
Бросив на него последний взгляд, я неловко пожимаю плечами и бросаюсь в сторону спальни. Расстояние смешное, но, когда ногти царапают ручку и дверь закрывается за спиной, я теряю способность двигаться.
Настойчивая мысль колотится в висках, приклеив меня к полу. Пальцы холодеют.
Что я собираюсь сделать, музы? Вернуть реальность, в которой погибло столько людей? Зачем? Ведь они здесь, сейчас, живы, в безопасности.
Пусть все не совсем так, как должно быть, не совсем так, как хотелось бы, но разве я не готова принести маленькую жертву за спасение жизней?
Пусть Эрик никогда не посмотрит на меня так, что внутри все вздрагивает, зато Рада и Берт счастливы. Пусть я не умею вытаскивать из книг предметы, зато Вознесс и Родион живы. Пусть я не дочь Верховного Книгоходца.
А кто я тогда вообще? Кир хотя бы существует в этой реальности? Диана — точно нет. Хотя, возможно, я просто ничего о ней не знаю, ведь она мне никто.
Мысли мечутся в голове бесконтрольным хаотичным потоком. Рука взметается к голове, и пальцы путаются в волосах. Я судорожно втягиваю в легкие воздух и жмурюсь.
Оставь все. Забудь. Прими правила игры и подстройся. Так всем будет лучше.
Музы, чушь! Это фальшивка. Искаженная реальность. Нельзя просто закрыть на это глаза и смириться. На сколько меня хватит? Я не смогу вечно притворяться.
Перспектива оставить все как есть такая заманчивая, что меня обдает волной ужаса. Я почти поддалась.
Почему нет правил на такие случаи? Я вечно боролась против них, но сейчас бы не отказалась переложить ответственность за выбор на кого-то другого.
К пегасам. Я точно знаю, что нужно сделать. Так правильно. Как бы чудовищно и больно ни было, я должна вернуть все на свои места.
Мотнув головой, я отвешиваю себе мысленную оплеуху и дергаюсь к книжным полкам. В глазах рябит, и я вытягиваю руку, магией призывая нужную книгу.
«Над пропастью во ржи» — просто и понятно. Я уже знаю, что и где искать.
Распахнув книгу, наклоняюсь над ней, и через мгновение строчки уже утягивают меня внутрь.
Ладонь врезается в холодную стену, удерживая меня на ногах. Я даже не осматриваюсь — сразу бросаюсь по знакомому коридору, инстинктивно добираясь до библиотеки.
Колотящееся в глотке сердце подгоняет. Нужно поторопиться. Сделать все правильно, пока малодушное желание остаться не победило.
Мерцающая деревянная панель все там же. Я просовываю в нее руку и, ухватив книгу, раскрываю ее, торопливо вчитываясь.
Работает. Мне бы выдохнуть — значит, я не спятила и все сделала правильно, — но, когда я оказываюсь в звенящей тишине одинаковых книжных шкафов, внутренности скручиваются.
И что дальше? Куда идти? Что делать? Как найти комнату с книгами жизни? В этот раз отец не появится, показывая путь.
Права сдаваться нет. Я жадно всматриваюсь в книжные корешки, отыскивая в памяти те, что уже видела, пока они не выводят меня на знакомую развилку.
Напряженно осмотревшись, я сжимаю кулаки и стараюсь шагать как можно тише. Обманчивая пустота больше не усыпит бдительность. Нарваться на Библиотекаря или ее помощников — совсем не то, что мне нужно.
Дура. Зачем я сунулась сюда, даже оружие не прихватив? Оно не очень эффективно, как оказалось, но с ним все же спокойней.
Каждый шаг отдается гулким ударом сердца. Знакомый маршрут выводит к последствиям нашей драки — разбросанные книги выпускают ворох исписанных страниц.
Вжав голову в плечи, я убеждаюсь, что рядом никого нет, и двигаюсь по книгам, как по хлебным крошкам.
Странно все это. Почему никто не убрал последствия нашей драки? Где все? Почему я никого не встретила? Верить в везение в моем случае не совсем разумно.
Опасения вылетают из головы. Взгляд цепляется за неприметную деревянную дверь, и я торопливо шагаю в нее, тут же облегченно выдыхая.
Все правильно. Здесь хранятся написанные книги жизни. Вдалеке коридора из книжных шкафов маячит последняя дверь. Я бросаюсь к ней, вылетая в огромный просторный зал, и тут же утопаю в холодном синеватом свете и шелесте страниц.
Чудно. А что теперь делать?
Отчаяние настойчиво скребется в черепную коробку, но я упрямо отгоняю его, судорожно озираясь по сторонам. Искать испорченную книгу? Править свою?
Звук рвущейся бумаги распускает по позвоночнику ледяные мурашки. Я каменею и тут же слышу тяжелый вздох:
— Почему тебе не сидится спокойно, птичка? Почему вечно нужно все усложнять?
Твою мать. Я не успела.
Порывисто развернувшись на голос, я мгновенно замечаю Матвея. Разорванные клочки страниц медленно опускаются под ноги, а в руках он сжимает другой исписанный лист.
Кончики пальцев холодеют. Пока я судорожно соображаю, что делать, Матвей проходится по мне сощуренным взглядом и покачивает головой, уточняя:
— Что не так, Тея? Объясни, что тебя не устроило.
Он не понимает. Искренне считает, что все сделал правильно. Осознание влетает в черепную коробку морозным ветерком.
Щека дергается. Порывисто шагнув вперед, я сплевываю:
— Ты спятил! Так нельзя! Нельзя просто взять и переписать реальность на свое усмотрение.
Губы Матвея кривятся в ухмылке. Он лениво сводит брови и хмыкает:
— Да неужели? Кто сказал тебе такую чушь, птичка? — Матвей даже дает мне возможность ответить, но во мне нет слов. Я возмущенно хлопаю ртом, а он прищелкивает языком и добивает. — Мне казалось, мы мыслим одинаково.
Да как он смеет? Безумный психопат! Нет в наших мыслях ничего одинакового.
Задохнувшись возмущением, я стискиваю кулаки и процеживаю:
— Ты вообще себя слышишь? Ты просто создал идеальную для себя вселенную и...
— Разве? — грубо обрывает Матвей. В изумрудных радужках мелькает секундное раздражение, но он тут же смягчается. — Я понимаю, что заслужил, но ты несправедлива ко мне, птичка. Я сохранил многие жизни, избавил тебя от проблем. Все получили второй шанс.
Острый укол сомнений впивается в подкорку, и я дергаю головой.
Нет. Не поддавайся. Не смей верить в эту чушь.
Он специально делает это. Матвей лучше других умеет вывернуть все наизнанку, спутать карты и исказить реальность до неузнаваемости. Пора бы уже усвоить урок.
Тряхнув головой, я морщусь, процедив:
— Ты сделал это только ради себя.
Музы, до него не достучаться. Нужен другой план. Подобраться поближе? Вернуться в реальность? Нужно вытащить его тоже.
Матвей осуждающе цокает и покачивает головой:
— Мы уже обсуждали это, не помнишь? Ради себя. И ради тебя.
Меня передергивает. Как только ему хватает наглости заявлять такое? Я распахиваю рот, чтобы послать Матвея к пегасам, но он опережает меня, усмехнувшись:
— Не совсем честно обвинять меня в эгоизме, птичка. Ведь это ты собираешься уложить мертвых обратно в могилы, чтобы вернуться к привычному.
Меня словно наотмашь ударили по лицу. В горло толкается колючий ком, губы вздрагивают.
Все не так. Нельзя поддаваться. Я знаю, что должна сделать. Кто мы такие, чтобы переписывать реальность? Я твержу это про себя, но руки бессильно опускаются вдоль туловища. Матвей пожимает плечами и как ни в чем не бывало уточняет:
— Как ты вспомнила? Что случилось?
Из меня вылетает сдавленный смешок. Музы, какая дура. Я же сразу выложила ему всю правду, а что он сделал? Снова солгал мне и попытался свалить все на усталость.
Злость закручивается внутри плотным узлом, помогая сбросить оцепенение. Я не знаю, что делать, но прекрасно понимаю, как его зацепить.
Бессмысленное мстительное удовольствием дергает уголки губ, и я протягиваю:
— Эрик, — секундная тень на лице Матвея отдает в груди волной тепла. — Мы столкнулись в коридоре, и кое-что произошло.
Вскинув брови, я неопределенно пожимаю плечами, впитывая болезненный всполох в глазах Матвея.
— Ты жестока со мной, птичка, — заявляет он, возвращая контроль над мимикой, а потом вздыхает. — Но я сам виноват. Следовало это предусмотреть.
Маниакальные искры в зеленых глазах отрезвляют. Неправильная тактика. Попытки уколоть не приведут ни к чему, кроме секундного удовольствия. В прямом столкновении я проиграю. Нужно действовать иначе.
Прикрыв глаза на мгновение, я запрещаю себе злиться и отбрасываю все обиды. Пересохшие губы едва размыкаются, и собственный виноватый голос кажется чужим:
— Прости, — мазнув по Матвею взглядом, я замечаю секундное удивление и облегченно выдыхаю. — Я запуталась, Матвей, понимаешь? Столько всего произошло. У меня не было времени все обдумать.
Осторожный шаг уменьшает расстояние между нами. Матвей не сводит с меня пристальный взгляд, но не перебивает, и я продолжаю, медленно подбираясь ближе:
— Я верю тебе. Я знаю, что ты не хотел мне навредить. Мне просто нужно немного времени, чтобы все это пережить, — его лицо оказывается совсем близко. Нас разделяет не больше пары шагов, и я преодолевая их, рассматривая его глаза. — Давай просто уйдем отсюда. Вместе. Туда, куда ты захочешь. Немного выдохнем, а потом вместе решим, что делать дальше.
Его ладонь опускается на мою талию. Матвей притягивает меня к себе, и я поддаюсь, подавив жгучее желание влепить ему пощечину.
Холодные пальцы поглаживают мою щеку, смахнув с лица кудряшку. Матвей улыбается и, облизнув губы, кивает:
— Ты определенно быстро учишься, птичка. Я почти поверил. Но не нужно принимать меня за идиота.
Я дергаюсь назад, но хватка Матвея усиливается. Он взмахивает рукой, лишая меня возможности двинуться. Я отчаянно пытаюсь шевельнуться, но ничего не выходит.
Нет, музы. Снова. Я снова облажалась.
— Ничего, — Матвей успокаивающе кивает. — Я все исправлю. Слава музам, у нас неограниченное количество попыток.
Он наклоняется, касаясь губами моей щеки, и шагает к книге. Я пытаюсь дергаться, но только мысленно вою и бессильно наблюдаю, как Матвей опускает в книгу лист бумаги. Перед тем, как его пальцы скользят вдоль сгиба, соединяя лист с книгой, он бросает на меня взгляд и поясняет:
— Я постарался учесть ошибки. Рано или поздно ты бы меня поняла, птичка.
Я собираюсь выплюнуть ему в лицо, что никогда не встану на его сторону, но в глазах темнеет, и все поглощает мрак.