Scars
Грудная клетка двигается рывками. Мысли в голове мечутся смазанными всполохами, беспощадно складываясь в цельную картину произошедшего. Виски мгновенно простреливает боль.
Музы, что за безумие? Что за чертов кошмар? Настоящий хаос. Как все это осмыслить? Что со всем этим делать?
Быстрая мысль иглой впивается в сознание. Раздражение закручивает внутренности. Челюсти стискиваются, и я яростно сжимаю кулаки.
Матвей все это устроил. Это он виноват. Зачем разбираться в развернувшемся по его милости безумии, если есть вариант куда привлекательней? Я достану его из-под земли. Где бы он ни был, прямо сейчас найду и покажу ему настоящий кошмар.
Избавившись от необходимости во всем разбираться, я облегченно выдыхаю и собираюсь воплотить в реальность план, когда слышу недовольный вздох и отдаленный знакомый голос:
— Тея, ты вообще меня слушаешь? Я понимаю, что ты жутко устала, милая, но ты ведь сама сказала, что готова обсудить дела.
Сердце вздрагивает и замирает. Выдох так и не слетает с губ. Голос заполняет черепную коробку и немотой разливается по телу. Хриплый, низкий, но приятный и ласковый.
Я распахиваю глаза и задыхаюсь. К пегасам все это.
В кабинет Главы Академии проскальзывает ласковое солнце, и в косой полоске света над бежевым ковром пляшут пылинки. Все на своих местах — бархатный коричневый диванчик, стеклянный журнальный столик, стеллажи, заполненные папками с отчетами, и массивный письменный стол. Только человек за этим столом выбивается из привычной картины мира, распуская по коже стаи мурашек и вырывая из меня сдавленный выдох.
Филипп укладывает локти на столешницу, сводя пальцы и опуская на них подбородок. Карий взгляд, пропитанный веселыми искорками, скользит по моему лицу с заботой и нежностью. Солнце проскальзывает в рыжих волосах огненными всполохами, и я нервно вскидываю руку, дернув выбившийся на лицо локон.
Один в один.
— Ты жив, — полувсхлип срывается с языка, и я испуганно захлопываю рот.
Он жив. Я ни о чем больше не хочу думать. Не хочу сомневаться. Не хочу ничего знать. Пусть так и будет.
Рыжие брови хмурятся, и Филипп настороженно протягивает:
— Милая, ты чего? Если это из-за вчерашнего задания, то брось. Тебе не о чем переживать. Виктор надежный товарищ, да и Родион был неподалеку. Я ничем не рисковал.
Объяснение сливается в неразделимый шум. Я моргаю и растерянно оглядываюсь. С чего вообще я это сказала? Что пришло в мою голову, что из меня вырвалась такая идиотская фраза? Я пытаюсь отыскать ответ, но хватаюсь за пустоту — неосознанная далекая мысль ускользает, прячась среди воспоминаний.
Да и к пегасам. Ляпнула глупость.
— Прости, пап, — выдыхаю и разглаживаю складочки на юбке. — Я, кажется, задремала, вот и лезет в голову какая-то ерунда.
Ерунда? Это же не по-настоящему. Мне надо встать, добраться до Библиотеки и все исправить.
Мысль мелькает в сознании, но растворяется так же быстро, как появилась. Ничего мне не нужно.
Смешок выгоняет все странные мысли. Папа покачивает головой и разводит руками:
— Задремала? Ну и что мне с тобой делать, Тея? — упрек в словах пропитан шутливыми нотками, но папа строго потрясывает указательным пальцем. — Снова ты пользуешься своим положением. Даже Верховный Книгоходец не станет ругать любимую дочь
Внутри становится непривычно тепло, а ласковый смеющийся взгляд уничтожает даже зачатки вины. Я изо всех сил стараюсь прятать рвущуюся улыбку и строить виноватое выражение лица, но едва ли выходит убедительно.
Да и нет в этом необходимости. Папа отмахивается и заявляет:
— Ладно, обсудим дела в другой раз, все равно ничего срочного, — он мгновенно серьезнеет и добавляет. — Только не забудь. Мама возвращается из командировки завтра вечером. Забронируй столик в каком-нибудь хорошем месте. Ты же знаешь, я совсем в этом не разбираюсь.
Пальцы стискивают подлокотник. Во рту пересыхает. Я подаюсь вперед и сипло переспрашиваю:
— Мама?
В памяти ярким пятном вспыхивает белоснежный красивый ковер, выпачканный алым, разбитый цветочный горшок и тело с раскинутыми руками.
Встань. Возьми книгу, вернись в Библиотеку и верни настоящую реальность.
— Мама, — осторожно повторяет папа. — Милая, перестань меня пугать, иначе я назначу тебе внеплановый принудительный отпуск. Забронируешь столик?
О чем я только что думала? Что за чудовищная каша в голове? Может, папа прав и мне действительно стоит хорошенько отдохнуть?
Пожав плечами, я закидываю ногу на ногу и легко соглашаюсь:
— Хорошо. Но цветы сам выберешь. Маме будет приятно.
Папа тяжело вздыхает, но все-таки сдается, кивая. Я автоматически делаю пометку в раскрытом ежедневнике. Такое ответственное задание забывать точно не стоит.
Взгляд вскользь пробегает по заполненным страницам и натыкается на короткую запись. Урок с младшими.
Правда обжигает сознание болезненной вспышкой. Какой из меня учитель? Я сама ничего не знаю. Не умею. Не учусь в Академии и года.
Хватит! Нужно прийти в себя. Нужно сделать то, что я должна. Не время для жалости к себе. Чем я лучше Матвея, если позволю себе потонуть в несбыточных мечтах?
Решительный порыв поднимает меня на ноги. Подхватив со стола ежедневник, я закидываю его в сумку и собираюсь вылететь из кабинета, пока очередное помешательство не сбило меня с верного пути, но папа произносит:
— Тея, милая, сделай мне еще одно небольшое одолжение. Занеси Родиону документы. Тебе же по пути.
Родион. Имя врезается в сознание болезненным осколком. Что я собиралась только что сделать?
Я растерянно повожу плечами, но цепляюсь взглядом за отдельную стопку бумаг. Точно. Отнести документы.
Приняв бумаги, я улыбаюсь и двигаюсь к двери, уже у самого выхода бросая:
— Тоже сходи на обед, пап. Если снова закопаешься в работу, я все маме расскажу.
Не дожидаясь шутливых обвинений в предательстве, я улыбаюсь и выскальзываю в коридор. В знакомых поворотах ориентироваться легко, и я быстро оказываюсь перед нужной дверью.
Стучать к Родиону вовсе не обязательно, но из-за этого я пару раз нарвалась на не самые приятные сцены, поэтому все-таки вскидываю руку и ударяю в дверь. Ответа дожидаться уж точно не нужно. Если вспомнить, сколько раз мы врывались с Бертом в этот кабинет, будучи детьми, становится просто смешно.
Стоит перешагнуть порог, как в нос ударяет аромат свежей выпечки, крепкого кофе и ярких духов. Все очевидно, и я невольно улыбаюсь, не заметив никого за письменным столом.
Родион сидит на коричневом диванчике у стеклянного столика. Услышав звук, он отдергивает руку, выпустив ладонь Дианы, и быстро поворачивается к двери. Мгновенное облегчение, скользнувшее по его лицу, вызывает улыбку.
Диана держится спокойней. Она неторопливо оборачивается и, заметив меня, строго поджимает губы, привычно вздыхая:
— Теодора, что должно случиться, чтобы ты усвоила — после стука нужно дождаться разрешения войти.
Я смотрю на тетю, и грудную клетку что-то сдавливает. Острые правильные черты лица смазываются. Все вытесняет звук разломанного корешка. Перед глазами всплывает ее шаг за защитный круг, прощальный взгляд и беззвучное движение губ.
Нет, музы, нет! Я не хочу это помнить. Не хочу об этом знать. Не хочу такую реальность.
Пальцы стискивают кипу бумаг. Я отрешенно моргаю, утратив на мгновение ощущение реальности. Как я здесь оказалась? Зачем пришла? А, точно.
Беззаботно передернув плечами, я игнорирую выпад тети и обращаюсь к Родиону:
— Папа просил передать бумаги, — в подтверждение потряхиваю кипой документов и, подчиняясь взгляду Родиона, опускаю их на стол.
Родион усмехается, отодвинув чашку, и нарочито бурчит:
— Твой папаша как всегда. Использовать свою наследницу в качестве курьера — просто кощунственно.
Живо кивнув, я развожу руками и прошу:
— Все то же самое лучше сказать ему.
Строгий взгляд Дианы пролетает мимо, а Родион вздыхает и виновато отзывается:
— Решения Верховного Книгоходца не оспаривают.
Смешок вылетает из меня, как бы я ни пыталась его скрыть. Эти слова из уст Родиона — самая большая насмешка над кодексом Академии, которую только можно вообразить.
Состроив скорбную гримасу, я опускаю подбородок и тяжело выдыхаю:
— Как всегда, — сбросив всю шутливость, я улыбаюсь напоследок. — Я пойду, не буду вам мешать.
Я даже шагаю к двери, когда Родион меня останавливает:
— Стой, Тея. Я видел сегодня Виктора. Он просил передать, что просмотрел твои отчеты. Зайди к нему, когда будет возможность.
Имя учителя сбивает дыхание. Сознание заливает болезненная вспышка. Напряженный крик, алая клякса, расплывающаяся по рубашке, и хруст.
К горлу подкатывает тошнота. Я дергаю подбородком.
Не было ничего такого. Никогда. Не было — не было — не было.
Договориться с собой просто. Я киваю:
— Да, загляну к нему после уроков, спасибо, — и все-таки выскальзываю из кабинета.
Я что-то собиралась сделать. Кажется, пойти на обед.
Кивнув мыслям, я перехватываю лямку сумки и шагаю по коридору, но дойти удается до ближайшего поворота. Из-за угла появляется высокая фигура. Эрик останавливается, заметив меня, и поднимает руку, поправляя черные кудри.
— Привет.
Привет? Без недовольных ноток, осуждающих взглядов и показательного пренебрежение?
Откуда эти мысли взялись в моей голове? Он никогда не делал ничего подобного. С чего бы сейчас начинать?
— Привет, — я улыбаюсь и с интересом свожу брови. — У тебя разве не должно быть занятий? Ты что здесь делаешь?
Эрик пожимает плечами и признается:
— Освободился пораньше. Хотел тебя найти. Решил, что ты где-то среди кабинетов в административной части.
Хотел меня найти? Сердце вздрагивает и усиленно ударяет в грудину, ускоряя гул крови, а я растерянно замираю. Что за странная реакция? Что это на меня нашло?
Одернув себя, я сбрасываю необъяснимую заторможенность и переспрашиваю:
— Искал меня? Зачем?
Секундное движение бровей выдает удивление. Эрик берет себя в руки и, перестав хмуриться, отводит взгляд:
— Хотел узнать, что ты решила.
Что-то со мной не так. Я определенно должна знать, о чем он говорит, но эта информация словно выскользнула из памяти. Уточнять язык не поворачивается, и я нервно облизываю губы, но Эрик замечает мое замешательство.
Перехватив мой взгляд, он наклоняет подбородок и с нажимом произносит:
— Насчет вечера. Сходим куда-нибудь? Погуляем, потом поужинаем. Если ты согласна, конечно.
Согласна? Музы, он еще спрашивает?
Он действительно спрашивает. Более того, он потирает пальцы, тут же пытаясь скрыть взволнованный жест. Внутри все радостно вздрагивает, и приятное тепло разливается по телу до кончиков пальцев.
Ощущение такое острое и яркое, что я не справляюсь. Прикрываю глаза на мгновение, а, когда открываю, странные мысли напрочь стираются из сознания, оставляя только игривую радость.
— Я подумаю до вечера, — улыбаюсь, пожимая плечами, и шагаю в сторону лифта. — Как и говорила.
Эрик дергает уголком рта. Едва ли он рассчитывал на такой ответ, но выбирать не приходится. Он даже сдерживает недовольство. Только принимающе кивает и, шагая за мной, уточняет:
— Ты на обед? Давай я возьму твою сумку, там снова наверняка сотня сочинений и эссе.
Лямка соскальзывает с плеча, избавляя меня от ноши. В сумке действительно словно целая библиотека, но я никак не могу вспомнить, что именно туда сложила. Так и иду, мысленно перебирая варианты и сдерживая довольную улыбку каждый раз, когда Эрик бросает на меня короткие взгляды, пытаясь замаскировать их под случайные.
Погрязнув в заторможенном умиротворении, я не замечаю, как мы выходим из лифта, пока меня не уносит вихрь аромата медовых яблок. Длинные пальцы впиваются в плечи, дергая в сторону, и жизнерадостный звонкий голос заполняет коридор:
— Эрик, дай хоть пару минут поболтать с Теей. Как ее ни увижу, вечно ты где-то рядом. Иди давай, мы тебя догоним.
Спорить с Радой никто не рискнет. Я успеваю только перехватить недовольный взгляд Эрика, виновато улыбнуться и махнуть ему, прежде чем Рада утягивает меня назад, обнимая за плечи. Поток притворного недовольства такой ожидаемый, что хочется закатить глаза:
— Опять ничего конкретного ему не отвечаешь, Тея? И как только не стыдно? Вертишь двумя несчастными мальчиками, а сама наверняка еще и удовольствие получаешь, — Рада качает головой и вздыхает. — Смотри, доведешь их, они друг друга поубивают. Я лично ставлю на Эрика, но только по старой дружбе. С магией у Матвея шансов побольше, но...
Я словно обрушиваюсь под лед, с головой уходя в холодную воду. Дыхание сбивается, и пальцы немеют. Матвей. Это все сделал Матвей.
— Хотя ладно, — Рада хлопает меня по плечу, заставляя вернуться и наткнуться на сияющий взгляд. — Продолжай в том же духе. Пусть помучаются. Они оба заслужили, сами виноваты.
Я смотрю на Раду, вижу, как двигаются лиловые губы, но не могу понять, что она говорит. Цепляюсь пальцами за ворот рубашки, дергая, но дышать легче не становится. Какой, к пегасам, обед? Я должна вернуть все на свои места.
Попытка остановиться проваливается. Рада ее даже не замечает, утягивая меня в сторону столовой, и произносит полнейшую бессмыслицу:
— Кстати, твой брат молодец. Я сегодня перед всем классом его хвалила. Хоть кто-то в вашей семье компенсирует твое пренебрежение технологиями.
Мой брат? Музы, мой брат здесь?
Обрушивающееся на колени тело, жуткий хрип и струйка крови на подбородке. Я не хочу это помнить. Я отказываюсь от такой правды.
Рада продолжает читать хвалебные оды Киру, а недоумение внутри медленно растворяется. Когда она утягивает меня в переполненную столовую, оно исчезает окончательно.
Все из-за открывшейся картины. За длинным деревянным столом возле окна сидят Агата, Эрик, Берт и Кир. Брат пугающе быстро замечает мое появление и вскидывает руку, активно размахивая ей.
Нет силы, способной меня остановить. Сердце сжимается так, что я едва не сгибаюсь пополам. Взгляд цепляется за живой радостный блеск в ореховых глазах, добрую широкую улыбку и спадающие на лоб каштановые волосы и уже не может переместиться. Фигура брата непреодолимой магией притягивает меня, и я на негнущихся ногах добираюсь до стола.
Эрик тут же сдвигается, освобождая место, Агата кивает, Берт расплывается в дружелюбной улыбке, но я смотрю только на Кира, отчаянно пытаясь нащупать причины, по которым он производит на меня такое мощное впечатление. Словно я брата никогда не видела.
— Я взял твой любимый салат и блинчики с кремом, — торжественно заявляет Кир, подтолкнув ко мне поднос. Звук шаркнувшего по столу пластика заполняет сознание. — Так и знал, что ты задержишься, а к твоему приходу все расхватают. Не хотел, чтобы такая ерунда портила тебе настроение.
Это мой брат говорит? Мой младший брат?
Музы, почему меня это так удивляет? Он всегда старается помочь.
Противоречивые мысли подгибают колени, и я обрушиваюсь на стул, мазнув растерянным взглядом по листам салата и кусочкам перца. Рада опускается рядом с Бертом, чмокнув его в щеку, и что-то торопливо рассказывает, но я слышу только тяжелый вздох Кира:
— Тея, ты вообще здесь? Хоть бы поблагодарила, — он подпирает подбородок кулаками и усмехается. — Папа сказал, что ты сегодня странная, но...
Фраза слетает с языка быстрее, чем я успеваю ее осмыслить:
— Твой отец? — брови удивленно поднимаются, а я подаюсь вперед, запоздало прикусив язык.
Непроходимый туман в голове путает мысли. Что я только что ляпнула? Почему?
Вопросы возникают не только у меня. Ребята замолкают. Агата вскидывает рыжие брови. Эрик вежливо покашливает. Берт переводит на меня насмешливый взгляд, а Рада медленно отодвигает стакан с соком.
Один только Кир хмыкает и, отложив вилку, переспрашивает:
— Мой? Вы что, поругались, и ты решила отказаться от родного отца? — долго сдерживаться у него не выходит, и Кир насмешливо кивает. — В целом, я совсем не возражаю. С радостью приму твой угнетающий статус наследницы и непосильную ношу чудовищных обязательств.
Мрачная тишина не выдерживает шутливых ноток в его голосе. Сбросив налет внутреннего сопротивления, я передергиваю плечами и цокаю:
— Тебе только повод дай, да? Не вернись я с очередного задания с утечками, только рад будешь?
Веселье слетает с Кира, словно ветер слизнул. Он поджимает губы и пытается спрятаться за иронией:
— Ну уж нет. Такие драматичные перестановки меня не устраивают, — у Кира ничего не выходит, и он осуждающе вздыхает, перестав удерживать улыбку. — А вообще с твоим стилем работы шутить так жестоко, Тея.
Рада облизывает губы, опустив подбородок. Эрик под столом ободряюще касается моих пальцев, но я этого даже не ощущаю. Берт бросает на меня поддерживающий взгляд.
Моментальная вина скручивает внутренности. Почему я сегодня болтаю всякую чушь? Я ведь прекрасно знаю, что Кир переживает. Я и сама не могу ни о чем думать, когда папа ввязывается в работа с утечками вопреки своему статусу Верховного Книгоходца.
Необходимость разрядить обстановку дергает наверх руку. Я перегибаюсь через стол, потрепав Кира по голове, и выдавливаю смешок:
— Да ладно тебе, ничего со мной не случится. Разве я могу оставить своего любимого младшего братика на произвол судьбы?
Работает. Кир фыркает, поджимает губы, пытаясь спрятать улыбку, и старательно поправляет испорченную прическу, закатывая глаза. Все возвращаются к обеду, а он отодвигает тарелку, поднимаясь, и бросает:
— Ладно, я пойду. Нельзя опаздывать. У меня урок с жутко требовательным строгим преподом, — Кир картинно округляет глаза. — Просто мрак. Всю ночь домашку делал.
Вечно с этими учителями так. Словно они не понимают, что их предмет не единственный.
Сочувственно сводя брови, я уточняю:
— Да? С кем?
Берт прыскает, подавившись котлетой. Рада торопливо хлопает его по спине, старательно пряча улыбку. Кир смотрит на меня пару долгих секунд, а потом вздыхает и, покачав головой, заявляет:
— С тобой, Тея.
Хочется уткнуться лбом в столешницу. Я же помнила, что у меня урок.
Кир мгновенно растворяется среди учеников, а я вытаскиваю из сумки ежедневник, вчитываясь в последние записи. Что заставило меня выдать им такое странное задание? Сегодня вообще ничего задавать не буду для баланса.
Мысли уносят меня в тему предстоящего урока, и я накалываю на вилку пару кусочков помидора, все-таки приступая к обеду. В голове полная неразбериха. Может, папа прав и мне жизненно необходим отпуск?
— Проводить тебя? — сразу же предлагает Эрик, как только я подхватываю сумку и встаю из-за стола.
Я замираю, скосив на него взгляд, и бросаю:
— Да нет, спасибо. Вечером увидимся. Скорее всего, — спешно добавляю и, подмигнув Эрику, выскальзываю из столовой, пока он не успел спросить что-то еще.
Ноги автоматически ведут по заученному маршруту. Я даже не смотрю по сторонам. Вытащив телефон, утыкаюсь в экран и, вспомнив название маминого любимого ресторана, перехожу на их сайт. Нужно забронировать столик, пока я не забыла еще и это. Доверия собственному сознанию нет.
Я уже тыкаю на подтверждение брони, почти добираясь до класса, когда бархатный голос лезвием приходится по слуху, распуская по коже ледяные мурашки:
— Уделишь мне минутку, птичка?
Руки немеют. Палец автоматически смахивает приложение с экрана, а я тяжело сглатываю, поднимая голову.
Не могу поверить глазам. Он действительно здесь. Стоит, уперевшись плечом в стену, смотрит на меня, словно ничего не произошло, и возвращает все тщательно спрятанные воспоминания. Взгляд бездумно проскальзывает по букету в руках Матвея, и в голове отчетливо раздается щелчок.
Теперь-то я точно знаю, что должна делать. Не позволю себе обманываться и терять воспоминания о правде.
Что-то словно толкает меня между лопаток. Мгновение, и я преодолевая расстояние между нами, гневно выплюнув:
— Ты!
Лицо Матвея оказывается слишком близко, и я запоздало понимаю, что снова совершила ошибку. Легкое поднятие бровей и наклон подбородка выдают удивление. Такое натуральное, что я мгновенно теряю все остальные слова, и Матвей тут же этим пользуется:
— Мне, конечно, льстит такая бурная реакция, Тея, но я не совсем понимаю...
— Все ты понимаешь! — я вскидываю руку, едва сдерживаясь, чтобы не толкнуть Матвея в плечо, и перехожу на яростный шепот. — Что ты тут делаешь?
Не верить. Не поддаваться. Ни одному лживому слову, ни одной ужимке.
Матвей моргает и, аккуратно опустив мою руку, приподнимает цветы, выставляя их между нами:
— Посмотрел в расписании, где у тебя урок, и решил заглянуть. Хотел немного скрасить твой день. Вот и все.
Я его сейчас убью. Клянусь музами, я сейчас его просто прикончу. Пальцы сжимаются в кулаки, но взгляд натыкается на пышные алые бутоны, и у меня дергается уголок рта.
Какая прелесть. Он натворил столько дерьма, что не описать, а теперь дарит мне гребаные розы.
Ухмылка растягивает губы, и я сцеживаю:
— Как мило. Скрасить мой день цветочками. Просто поразительно. И я сейчас должна радостно их принять, рассыпаться в благодарностях, проникнуться твоими мотивами и резко осознать, как много всего ты для меня сделал?
Дыхание заканчивается, не позволяя продолжить ядовитый монолог, но закрутившееся за грудиной напряжение отдается пульсирующей болью. Она только усиливается, когда Матвей хмурится. Зеленые глаза сужаются, и он облизывает губы, настороженно выдыхая:
— Было бы славно, птичка, но что-то мне подсказывает, что едва ли это осуществимо. Что с тобой?
Ничего не понимаю. Слава музам, непонимание никак не уменьшает кипящую внутри злость. Я вскидываюсь, сузив глаза, и переспрашиваю:
— Со мной? Что со мной? Ты сам себя слышишь? — перехватив растерянный взгляд Матвея, я фыркаю. — Это с тобой что? Какого пегаса ты здесь забыл? Чего ты добиваешься?
К черту. Зачем я вообще с ним разговариваю? Надо подыграть, добраться до ближайшей книги и все исправить.
— Да где мне еще быть? — не удержав привычное ленивое безразличие, уточняет Матвей.
Где угодно, музы. Подальше от меня, моих друзей и Академии.
Я не могу остановиться. Едкий поток издевок рвется наружу, не позволяя воплотить единственный разумный план. Я скрещиваю руки на груди и наигранно тяну:
— Даже не знаю. Ну, скажем, в Организации. Запугивать людей, сводить их с ума, делать всякие безумства.
С лица Матвея мгновенно соскальзывают все эмоции. Он поджимает губы и, смерив меня резко похолодевшим взглядом, переспрашивает:
— В какой, к пегасам, Организации, Теодора?
Собственное имя звучит хлесткой пощечиной. Матвей никогда меня так не называл, и это путает, но до конца не убивает злость, и я насмешливо фыркаю:
— Будто вариантов так много. В той, где собрались чокнутые фанатики.
— В той, которую полностью истребили около двадцати лет назад? — сухо уточняет Матвей.
Запал растворяется за мгновение. Я хлопаю ртом, проглотив уже готовые сорваться насмешки, и недоверчиво смотрю на Матвея.
Бледный, с поджатыми губами, напряженный. Зеленые глаза кажутся стеклянными. Нет там ни игривой насмешки, ни безумия. Я никогда не видела его таким.
Нет, музы, я не позволю ему снова задурить мне голову.
Дернув подбородком, я щурюсь и начинаю:
— Да конечно. Ни ты, ни твой отец...
— Мой отец? — из Матвея вырывается нервный смешок. — Мой отец мертв около двадцати лет, Тея. В чем ты собираешься его обвинить?
Мгновение, и на лицо Матвея налипает непроницаемая маска. Взгляд сочится холодной насмешкой, и я захлопываю рот, сглотнув.
Мертв? Да быть не может. Он написал эту реальность. Матвей не мог прикончить родного отца, при этом подарив мне всех, кого я потеряла. Это какой-то абсурд.
Пока я барахтаюсь в мерзких мыслях, Матвей вздыхает и качает головой:
— Это жестоко даже для тебя, птичка. Что я такого сделал, что ты решила так меня наказывать?
Что это? Откуда эти болезненные нотки в голосе? Почему во мне тугим узлом закручивается вина?
— Не понимаю, — продолжает Матвей, сверля меня поблескивающим взглядом. — Ты поставила нас в один ряд? Ты же прекрасно знаешь, что я его совсем не помню. Я бесконечно благодарен твоему отцу и Родиону, что они приняли меня в Академию и относились как к сыну старого друга, несмотря на все ошибки отца, но они почти ничего не рассказывали о нем.
Вокруг головы словно обматывается тугой раскаленный обруч. В висках простреливает боль, и я сдавленно выдыхаю. Мысли путаются, а взгляд Матвея, скользнувший по моему лицу, кажется сильнее физического прикосновения.
Он усмехается, дернув головой, и обрывает мысли, бросая:
— Мне не привыкать к упрекам за преступления отца, но от тебя это просто нож в спину.
Туман заливает сознание. Я отшатываюсь, беззвучно раскрыв рот. Голова кружится.
Матвей не мог пойти на такое. Это слишком большая жертва. Безумная, невосполнимая. Я не готова ее принять. Не готова с ней ужиться.
Последний бастион обрушивается, не выдержав натиска мыслей. Из памяти ускользает что-то неоценимо важное, но я не могу за это ухватиться. Сталкиваюсь взглядом с Матвеем, и вина ядом капает в мысли.
— Музы, Матвей, — я шагаю к нему, закусив губу. — Прости. Не представляю, что на меня нашло. Я бы никогда... Ты же знаешь.
На глаза наворачиваются слезы. Наверное, из-за них мне мерещится секундное торжество в зеленых радужках. Пальцы подрагивают, и я исступленно мотаю головой, заламывая их.
Матвей вздыхает. Я испуганно сжимаюсь, ожидая его реакции. Русые брови хмурятся, но Матвей обхватывает мои плечи и обнимает, тихо проговаривая:
— Ну-ну, птичка, незачем так переживать. Все в порядке. Ничего, бывает. Я уже и забыл, что ты наговорила.
Снова он сглаживает углы. Как только ему хватает терпения?
Я отстраняюсь, медленно выдыхая, но нижняя губы все еще подрагивает, мешая говорить, и Матвей меня опережает:
— Вот. Если хочешь загладить вину, возьми это, — он протягивает цветы и улыбается. — Считай, что мы в расчете. Увидимся позже, Тея.
Я не успеваю ничего сказать. Так и стою, прижимая букет к груди и кусая губы. Матвей легко обходит меня и, поравнявшись, невесомо касается моего запястья, проходя мимо. Его пальцы отдаляются, а я все еще стою, уставившись на деревянную панель на стене, и вслушиваюсь в пустоту в сознании. О чем я думала, когда говорила всю эту чушь? Просто немыслимо.
Встрепенуться и хотя бы отчасти прийти в себя помогает звонок. Я моргаю несколько раз и выдыхаю, решительно одергивая юбку. Когда ты ведешь урок, за опоздание никто не отругает, но это не повод пропускать половину учебного времени. Тем более, план на сегодняшнее занятие грандиозный.
Стряхнув с себя оцепенение, я шагаю вперед, все-таки преодолевая последний поворот, и торопливо прохожу в класс, кинув сумку на учительский стол.
Беглый взгляд по поднявшимся с места ученикам не находит отсутствующих, но я на всякий случай уточняю:
— Все здесь?
Кир кивает, повернувшись на одноклассников и всех пересчитав.
— Отлично, — я подхожу к столу, неловко уперевшись в угол — странная головная боль не желает отпускать. — Я проверила ваши промежуточные тесты. Кир, раздай, пожалуйста.
Пока брат встает из-за парты, я вытаскиваю из сумки стопку листов и опускаю на край стола. К головной боли, тягучей и пульсирующей, добавляется легкая тошнота.
Стоять становится тяжело, и я опускаюсь на стул, придерживая ребро стола. Пальцы невольно тянутся к вискам, массируя.
— Хочешь, я принесу вазу? — наклонившись, чтобы забрать работы, шепчет Кир.
Точно, цветы. Выпустив букет, я благодарно киваю и провожаю взглядом Кира. Он передает работы Максу — своему другу и по совместительству заместителю на посту главы класса, — а сам выскальзывает в коридор. Может, не стоило отнимать у Кира время от урока? Да нет, все в порядке, я прекрасно помню его работу. Там ни одной ошибки.
Шелест бумаги ввинчивается в сознание и что-то настойчиво напоминает, но я никак не могу ухватиться за маячащее воспоминание. Чудовищный звук.
Надеясь хоть немного заглушить его, я говорю:
— Просмотрите свои работы внимательно, изучите ошибки. Если возникнут какие-то вопросы, мы их сейчас разберем.
Ученики углубляются в чтение, а я открываю ежедневник и всматриваюсь в план занятия. Сегодня нужно разобрать порядок действий при обнаружении книжных артефактов. Вариантов много, схем, которые нужно записать, тоже. Занятие обещает быть насыщенным, а у меня буквы перед глазами плывут. Очень некстати.
Ваза с водой опускается на край стола. Я морщусь от звука, но все-таки благодарно улыбаюсь брату и, пока он возвращается за парту, засовываю цветы в вазу.
Все, пора заканчивать перерыв. Если я просижу еще пару минут, концентрируясь на головной боли, мы точно ничего не успеем. Да и лучше все равно не станет.
Музы, точно. Что я за идиотка такая?
Негодующе фыркнув, я прижимаю пальцы к вискам и концентрирую на кончиках магию. Кожа мгновенно покалывает, и боль испуганно отползает. Вот так гораздо лучше.
Взбодрившись, я поднимаюсь на ноги и уточняю:
— Ну что, есть вопросы?
Кристина — самая младшая, но очень сообразительная девочка с двумя высокими торчащими хвостиками — моментально вскидывает руку. Странно, у нее в работе все прекрасно, но я все-таки киваю, призывая ее задать вопрос.
— Это не совсем по ошибкам, но связано с одним из вопросов, — подскочив на ноги, чеканит она. — Можно? — дождавшись еще одного кивка, Кристина деловито задирает подбородок и спрашивает. — Это по поводу максимально допустимого времени пребывания в книге. Почему оно такое странное? Откуда оно вообще взялось?
Одиннадцать часов и тридцать две минуты.
Ответ моментально проносится в сознании. Взгляд цепляется за алые бутоны и соскальзывает к Киру. Брат показательно фыркает, а меня пошатывает. Головная боль пробивается сквозь магический барьер, словно компенсируя все, чего мне удалось избежать.
Пальцы снова прижимаются к вискам, и магия опять разгоняет неприятные ощущения. Какого пегаса? Я, конечно, не обладаю целительскими способностями Матвея или Рады, но уж с головной болью должна справиться.
Вкрадчивое покашливание возвращает меня в кабинет. Пауза явно затянулась, и я спешно облизываю губы, отвечая:
— Если провести в книге больше времени, рассудок может помутиться. Проявления могут быть разными: от неразличения реальности и сюжета до болезненного заострения личностных качеств, — дыхание сбивается от очередного приступа боли, но он тут же стихает, и я продолжаю. — Это правило не просто так написано какими-то занудными умниками от нечего делать. Время получено экспериментально, методом проб и ошибок. Как вы понимаете, тех, кто превышал время, участь ждала печальная. Если хотите изучить этот вопрос подробнее, почитайте «Временное смещение» Брауна. Там детально описаны если не все, то многие случаи.
Кристина деловито кивает и опускается за парту, записывая название, а я уточняю:
— Еще вопросы?
Судя по залившей кабинет тишине, вопросов больше нет. Ученики опускают взгляды в работы, листая тесты, и я решаю дать еще пару минут. Не уверена, что им это время действительно нужно, но мне — жизненно необходимо. В голове царит полный хаос. Я пытаюсь вспомнить все схемы, которые должна рассказать, но никак не могу воспроизвести третью.
Подозрительно. Я могу забыть наставления, важные дела, но уж точно не отскакивающий от зубов материал.
Нехорошее предчувствие скручивает желудок, и холодок проскальзывает вдоль шеи. Стоп. Не время паниковать. Рановато для Альцгеймера. Все наверняка из-за головной боли. Все-таки папа прав, мне нужно в отпуск, но сейчас достаточно просто глянуть записи.
Я тянусь к бумагам, когда возмущенный голос заставляет отдернуть руку:
— Тея, это что еще за ерунда? Почему у меня тут неправильно? Что не так? Существует семь факторов, влияющих на возвращение из книги. Я их все перечислил.
Резко повернувшись, я недовольно цокаю, уставившись на брата, и складываю руки на груди, но возмущения так и не срываются с языка.
Мы проходили это уже сотню раз. Распределить Кира в мою группу было не совсем правильно. Как бы он ни старался, я для него в первую очередь сестра, а уже потом учитель. Обычно он хотя бы пытается на уроках вести себя соответствующе, но неподобающие обращения все равно проскальзывают время от времени. Бесполезно отчитывать его за это. Уж точно не при всем классе. К тому же, сейчас это даже отчасти оправданно.
Я щурюсь и свожу брови, отзываясь:
— Точно. Я зачла тебе это за ошибку, потому что знаю, что ты об этом слышал. У остальных засчитан такой ответ, но всем будет полезно послушать, — выдержав негодующий взгляд Кира, я рассказываю. — Восьмой фактор редко описывают в учебниках, но лучше все-таки о нем знать. Невозможно вернуться из книги, когда в сознании книгоходца стирается грань между реальностью и вымыслом.
Я цепенею. Ужас обволакивает, стискивая меня в ледяных объятиях. В голове собственные слова звучат голосом Родиона, а потом он добавляет: «Мне бы хотелось, чтобы Вы это запомнили».
Вспышка боли в висках ослепляет. Я обрушиваюсь за стол, едва успев ухватиться за край, а в сознании уже мелькают отброшенные воспоминания, доказывая, что я просто идиотка.
Вот, значит, как это работает? Я сама отказалась от реальности, потому что вымысел оказался гораздо привлекательнее.
В ушах шумит, сбившееся дыхание не желает восстанавливаться. Ногти царапают ребро стола, и я сжимаю пальцы, только когда над ухом раздается испуганный голос брата:
— Тея, что с тобой? Ты в порядке? — он быстро касается моего лба и хмурится. — Позвать папу? Или, может, Матвея?
— Нет! — я резко поворачиваюсь, задохнувшись, и тут же об этом жалею.
Лицо Кира оказывается слишком близко. Взволнованное, бледное, такое знакомое, но одновременно неузнаваемое из-за искренней заботы, плещущейся в ореховых радужках. Под ребрами что-то болезненно царапается.
Не могу на него смотреть. Дышать становится сложно, и я дергаю подбородком, слепо уставившись на остальных учеников. Голос ломается, как бы я ни пыталась его выровнять:
— Урок окончен, — мгновенный шепот проносится по партам, заставляя меня лихорадочно думать. — Но это не внеплановый выходной. Я даю вам время для самостоятельной работы. Идите в библиотеку, изучите десять случаев столкновений с книжными артефактами и попытайтесь вывести алгоритм действий. На следующем занятии обсудим. Так будет проще все уяснить, — никто не торопится покидать класс, и ученики переглядываются, а я нервно сплевываю. — Идите.
Шум отодвигающихся стульев отдается облегчением. Ученики нехотя, но все же выходят из кабинета, но Кир не сдвигается с места. Я обреченно смотрю перед собой, не находя в себе сил шевельнуться, а он только усугубляет:
— Тея, ты меня пугаешь. Что происходит? Если что-то случилось, ты можешь со мной поделиться. Я не скажу папе. Никому не скажу, — помедлив, он сжимает пальцы на моем плече и добавляет. — Ты же знаешь.
Не знаю. Я вообще ничего не знаю. Слезы душат.
Это не мой брат. Кир ни за что бы так не сказал. Но это он. И он говорит. Музы, я сейчас сойду с ума. Я не подписывалась на такие чудовищные решения. Задохнуться в горящей книге было бы куда гуманнее.
Сглотнув, я прикрываю глаза на мгновение и поворачиваюсь к Киру. Губы дрожат, ноздри раздуваются, но я все-таки выдавливаю улыбку:
— Спасибо, Кир, но не о чем волноваться. Я в порядке. Просто немного устала.
Внутренний голос заливается нервным хохотом. Ложь никогда еще не была такой очевидной.
Кир щурится, окидывая меня пристальным взглядом. Едва ли он верит, но никаких доказательств не находит и ограничивается ободряющим поглаживанием моего плеча. Покачав головой, Кир вздыхает:
— Ладно. Но если что, ты же знаешь, что всегда можешь на меня рассчитывать?
Невинный вопрос добивает. Я не выдерживаю. Перехватываю руку брата и, закусив губу, едва сдерживаю всхлип:
— Ты чудесный брат, Кир. Прости меня, — считав мелькнувшую в его глазах панику, я быстро добавляю. — Я не имею права так поступать. Ты бы меня понял. Вот этот ты — точно.
Мне следовало молчать, но жалеть о вырвавшихся словах уже поздно. Кир распахивает глаза и, нахмурившись, протягивает:
— Да о чем ты, Тея? Что ты успела натворить?
Если бы он только знал. Интересно, что бы он сказал? Секундная мысль вывалить ему всю правду затухает. Разве можно погружать в такое младшего брата?
Сглотнув слезы, я выдавливаю улыбку и качаю головой:
— Ничего. Просто я плохая старшая сестра.
Кир растерянно моргает, а потом отшагивает от меня, поморщившись:
— Да, Тея, — он тяжело вздыхает и насмешливо поджимает губы. — Тебе явно нужен отдых. Совсем спятила.
Уголки губ приподнимаются. Почему я не могу просто остаться здесь? Какая, к пегасам, разница, что правда, а что вымысел, если здесь у меня есть все, о чем только можно мечтать? Это нечестно. Нельзя заставлять меня собственными руками ломать свой идеальный мир.
— Знаешь, что, — вздыхает Кир, скрещивая на груди руки. — Даю тебе время до ужина. Если не отдохнешь и не придешь в себя, расскажу папе, что ты заболела. Может, он хоть на пару дней на больничный тебя отправит, — перехватив мой взгляд, Кир щурится и добавляет. — А если ты и ему голову задуришь, то расскажу маме. Там точно не отвертишься.
Смешок вылетает из груди против воли. Я поднимаю руки ладонями вперед, показывая, что сдаюсь, и киваю, а Кир удовлетворенно хмыкает:
— Тогда до ужина, — и шагает к двери.
Когда та закрывается, оставляя меня в одиночестве, легче не становится. Я знаю, что должна сделать, но не могу двинуться. Так и сижу, уставившись в пустоту, и едва дышу, перебирая в голове неоформленные обрывки мыслей.
Невозможно. Я не заставлю себя это сделать. У меня просто руки не поднимутся — они немеют и повисают вдоль корпуса, отказываясь подчиняться.
От бездумного бесконечного сверления взглядом одной точки начинают болеть глаза, но моргнуть удается только после короткого стука и аккуратного голоса:
— Тея, можно?
Эрик входит в кабинет, метнув секундный взгляд на цветы в вазе, и тут же поджимает губы. Не вовремя. Мне сейчас совсем не до этого.
— Что ты тут делаешь? — я уточняю, пытаясь заполнить неприятную тишину.
Эрик поводит плечами и все-таки подходит ближе, легко признаваясь:
— Встретил Кира по дороге в библиотеку. Он сказал, что ты их отпустила.
Сдал все-таки. Кое-что не меняется, даже когда младший брат превращается в настоящего ангела.
— Я дала им задание, чтобы лучше усвоили материал, — оправдания срываются, хотя Эрик меня ни в чем не обвиняет.
Он тоже это замечает и настороженно кивает:
— Тебе лучше знать. У твоих учеников потрясающие показатели, — из меня вылетает мрачный смешок. Эта реальность — настоящая издевка. Эрик подходит к столу, упираясь поясницей в ребро, и облизывает губы. — У тебя все в порядке, Тея?
Я поднимаю голову, напоровшись на темный медовый взгляд. Эрик никогда так не смотрел. Даже когда он действительно встревожен, сотня ледяных масок не даст добраться до правды.
— Нет, — отрешенно повожу плечами, бросив попытки придумывать ложь. — И вряд ли будет.
Черные брови моментально хмурятся. Эрик наклоняет подбородок и, стиснув ребро стола, цепко уточняет:
— Что случилось? Скажи, чем тебе помочь? Что сделать?
Если бы я знала, музы. Если бы он мог.
Склонив голову к плечу, я выдыхаю и рассматриваю Эрика. Тот же выдающийся подбородок, выделяющиеся скулы и нос с едва заметным бугорком. Те же вьющиеся волосы. Это все еще он, пусть и в искаженной реальности. Вдруг он все-таки может мне помочь.
Скользнувшая надежда сдергивает меня со стула. Я вскакиваю и, не сдержавшись, шагаю на Эрика, вцепившись в черную рубашку на его плече. План кажется спасительным, но вместо вопроса я рявкаю:
— Почему ты ничего не помнишь? Почему?
Пальцы вздрагивают, и я дергаю Эрика, возмущенно поджав губы. Он не отшатывается. Не пытается высвободиться или остановить меня. Черные брови сводятся, приподнявшись, и Эрик напряженно всматривается в мое лицо. На мгновение в груди вспыхивает надежда — в медовых радужках мелькает что-то, похожее на понимание, — но Эрик тут же обрывает веру в лучшее. Он аккуратно касается моего запястья и уточняет:
— Не помню что, Тея? О чем ты?
Разочарованный выдох срывается с губ. Музы, будто это так просто. Будто я могу рассказать ему, а он не просто поверит, но и вспомнит весь этот кошмар, снимет с меня груз принятия решения и дальше все сделает сам. Мне останется только выдохнуть и наблюдать.
Черта с два. В этот раз не сработает. Я могу разве что попытаться отыскать ответ.
Я разжимаю пальцы, выпуская рубашку Эрика, но он продолжает держать мое запястье. Внимательный взгляд и аккуратное бережное прикосновения вытягивают сдавленные уставшие слова:
— Скажи мне, Эрик, — сглотнув, я облизываю пересохшие губы и хрипло продолжаю. — У тебя есть выбор: поступить правильно, хотя это принесет боль, или оставить все как есть, позволив себе эгоистично выбрать собственное счастье. Чисто теоретически, что бы ты выбрал?
Я знаю. Конечно, я знаю. Правильный Эрик никогда бы не увидел здесь даже возможности выбора.
Он перехватывает мою руку, приближая к своему лицу. Теплое дыхание согревает онемевшие пальцы. Медовый взгляд неторопливо скользит по моему лицу, выискивая подсказки.
Эрик молчит так долго, что я начинаю сомневаться, что он ответит, когда он легко покачивает подбородком и тихо выдает:
— Если речь про твое счастье, я выбираю второй вариант.
Жуткая насмешка муз, не иначе. Я получила ответ, о котором мечтала, но он окатывает отрезвляющей волной. Тепло исчезает. Я холодею, и вдох едва проталкивает в легкие воздух.
Уголки губ дергаются. Я смотрю на Эрика и кусаю губы, отчаянно борясь с желанием зажмуриться и отрицать услышанное. Слова цепляются за глотку, но я их выталкиваю:
— Ты бы никогда так не сказал.
Непонимание залегает тревожной складочкой на лбу Эрика, но я не позволяю ему задать очевидный вопрос. Аккуратно высвободившись из его хватки, я разрешаю себе маленькую слабость — быстро касаюсь его щеки и, испуганно отдернув руку, покачиваю подбородком:
— Ты все вспомнишь и поймешь меня, я уверена, — Эрик открывает рот, но я продолжаю. — Пока ты не можешь принять правильное решение, я сделаю это за тебя. Я точно знаю, что ты бы поступил так же.
Шагнуть назад не выходит. Эрик перехватывать меня за плечи, не позволяя отстраниться, и хмурится, напряженно выдыхая:
— Да о чем ты, Тея? Я не понимаю...
— Я знаю, — соглашаюсь и, не придумав ничего лучше, уточняю. — Ты можешь мне просто довериться?
Едва ли я заслужила. Карий взгляд настороженно блуждает по моему лицу, но Эрик все-таки разжимает пальцы и кивает.
Сомнения испуганно расползаются. Каждый шаг, каждое движение дается легко. Даже дышать становится легче. Оказывается, стоит просто принять решение, и на любую жертву можно идти, не чувствуя ни страха, ни сожалений.
До книжного шкафа я добираюсь словно во сне, спешно разглядывая корешки, когда Эрик за спиной подает голос:
— Что ты ищешь?
Книга подойдет любая, но зачем создавать дополнительные трудности? У меня есть кратчайший путь, знакомый маршрут. Глупо этим пренебрегать.
— «Над пропастью во ржи», — отзываюсь, даже не планируя что-то объяснять.
Эрик недоверчиво хмыкает:
— Своеобразный выбор, но о вкусах не спорят.
Несмотря на издевку, он мне помогает. Легкий ветерок магии проскальзывает рядом, а через пару секунд книга падает мне в руки, не оставляя пути к отступлению. Пальцы сжимают плотную обложку, и я отыскиваю нужную страницу, положив книгу на ближайшую парту.
Короткий выдох, чтобы собраться с мыслями. Вскинув голову, я касаюсь Эрика последним прощальным взглядом и едва слышно бросаю:
— Ты бы тоже так поступил.
Ждать его ответа я не решаюсь. Взгляд торопливо скользит по строчкам, и кабинет смазывается, сменяясь уже знакомым коридором.
Я и не надеялась, что будет так просто. В спину словно подгоняет готовность идти до конца. Ноги сами выносят к мерцающей стене, пальцы находят копию книги, и пустые коридоры Библиотеки я преодолевая без единой неприятности. Даже отыскать нужную книгу среди тысяч парящих в воздухе удается за считаные секунды.
Возле книг никого. Подходи и делай, что должна. Я даже подхожу, но на тело обрушивается неподъемная тяжесть.
Да я ведь толком не знаю, что делать.
Отговорка не работает. Взгляд слепо наблюдает за появляющимися на распахнутой странице буквами, и я едва поднимаю негнущуюся руку. Удается разобрать пару слов, а потом перед глазами все смазывается. В горле першит.
Страницы на ощупь шершавые и плотные. Прикосновение бумаги отдается на кончиках пальцев пульсацией. Я не должна это трогать. Никто никогда не должен был.
Взгляд цепляется за подозрительную линию случайно. Я моргаю, медленно выдохнув. Да, все верно. Даже бумага другая — белая и плотная. Буквы написаны от руки, но самое большое подтверждение — странный стык рядом с корешком, длинная ровная полоска, словно уродливый шрам.
Я судорожно листаю страницы назад, а во рту пересыхает. Матвей постарался. Здесь не меньше десятка дополнительных страниц, а почерк мелкий и выверенный.
Отделить лишнее выходит легко, но я ничего не делаю. Держу вклеенные страницы и кусаю губы. Пальцы сводит от напряжения. В голове разливается отчаяние и отрицание. Я не хочу. Я не готова.
За грудиной болезненно тянет. Я закусываю внутреннюю сторону щеки и жмурюсь до цветных искр под веками. В ушах стучит оглушительный ритм сердца.
Как же так? Я не должна этого делать. Собственными руками разрушить идеальную сказку? Вычеркнуть из жизни самое ценное и важное? Зачем?
Я бы так и простояла целую вечность, утопая в бессмысленных жестоких вопросах, но в голове проносится четкий внутренний голос. Не сомневается, не вздрагивает.
Ты знаешь, что должна сделать. Рви. Рви и не смей ни о чем жалеть.
Рука дергается наверх, комкая страницы. Они поддаются пугающе легко. Звук рвущейся бумаги натягивает дрогнувшие нервы и оседает пепельным привкусом на языке.
Зал сотрясается, и книги вздрагивают. Звук такой громкий, что закладывает уши.
На шее словно стискивается крепкая рука. Вдох не дается. Голова кружится.
Из меня только что словно выдрали кусок. Осознание захлестывает, затапливая все непроглядной темнотой. Вспышка боли такая острая, что я сгибаюсь пополам.
Онемевшие пальцы сводит судорогой. Бумага трется о кожу, напоминая о смятых листах. Нелепое желание берет верх над рассудком, и я яростно рву листы на части. Вдох царапает глотку, но будто не добирается до легких.
Все заполняет маниакальная тяга к разрушению, но выплеснуть ее я могу только на несчастную бумагу, разрывая свою идеальную жизнь в крошечные смятые клочья. Звук размазывается по сознанию, не успокаивая, а только добивая, сплетаясь с уничтожающей обидой.
Я запоздало понимаю, что глаза щиплет и по щекам все-таки стекают горячие яростные слезы. Они жгут кожу и срываются с подбородка черными кляксами.
Надо уходить. Я все сделала, и одним музам известно, что может произойти в следующее мгновение, но я не могу. Ноги отказываются слушаться. Хочется рухнуть на колени среди безучастных книг и оплакивать всех, кого я вырвала своими руками секундным движением.
— Что же ты делаешь, птичка? — отрешенный голос, пропитанный мрачной тоской, ввинчивается в сознание, но я не могу на него отреагировать. — Что теперь тебе не понравилось? Что не так?
Голова болит и кружится. Я едва задираю подбородок и фокусирую зрение на вытянутой расплывающейся фигуре. Матвей замирает в пяти шагах и смотрит на меня, сведя русые брови.
На бледном лице нет больше ни веселья, ни игривой насмешки. Зеленые глаза искрятся непониманием.
Мне сейчас не до милых бесед. Я не смогу сражаться и пытаться его остановить. У меня и в лучшем состоянии не так много шансов, а сейчас я проиграю в первое же мгновение. Я уже проиграла.
Логичные мысли выскальзывают из сознания. Я все понимаю, но яростная обида заглушает логику, перехватывая бразды правления.
Ноги отказываются двигаться, но я все-таки шагаю вперед. Клочки бумаги падают на пол, колени дрожат, но я стискиваю кулаки. Горло царапает хрип:
— Как ты мог?
Эрик закатил бы глаза и заявил, что я снова нарушаю основное правило, бросаясь в драку, где у меня нет шансов.
Матвей даже не напрягается, внимательно рассматривая меня, — ни поднятых рук, ни успокаивающих слов. Он не видит во мне никакой угрозы.
Справедливо, но я не могу остановиться. Добравшись до него, вскидываю руку, но вместо удара выходит только жалкий бессильный тычок в плечо. С губ слетает не угрожающий крик, а надорванный хрип:
— Как ты мог так поступить со мной, Матвей? За что?
Его лицо расплывается от очередного прилива слез, но я все равно вижу, как он сдавленно выдыхает:
— Да о чем ты, птичка? Ты сама все решила, как хотела.
Плечи вздрагивают. Судорожно выдох вылетает вместе с очередным всхлипом. Матвей сужает глаза, всматриваясь в мое лицо, и сожаление искривляет его губы, опуская уголки.
То ли бесконтрольные слезы, то ли мое бессилие, то ли сиплый надорванный голос — не знаю, что, но вина все-таки проскальзывает в зеленых радужках.
Матвей облизывает губы, сдавленно выдохнув, и покачивает головой, а мне хочется удавиться от одного его взгляда. Жалость. Он смотрит на меня и жалеет.
Горячая стыдливая волна прокатывается от макушки, и я вспыхиваю. Не нужна мне его жалость. Мне ничего от него не нужно.
— Как ты мог заставить меня сделать это? — всхлип все-таки срывается на крик. Рука взлетает в воздух, нанося второй слабый удар. — Ты хотя бы понимаешь, как это больно? Представляешь, как я принимала это решение?
Тяжесть в руках исчезает. На Матвея обрушивается град смешных жалких ударов и обрывки обвинений. Я задыхаюсь, но продолжаю выплевывать оскорбления, бессильно колотя стиснутыми кулаками по его плечам.
Он не сопротивляется. Вслушивается в мой бессвязный лепет, легко уворачиваясь от ударов, и молчит, пока я тоже не замолкаю, окончательно сдавшись.
Ноги меня едва держит, грудная клетка дергается, слезы смазывают картину. Я задыхаюсь, а руки инстинктивно молотят Матвея, пока ему это не надоедает.
Пальцы сжимаются на моих плечах и тут же проскальзывают на спину. Матвей дергает меня на себя, и я врезаюсь лбом в его грудь, продолжая наносить слабые хаотичные удары и захлебываться воем.
Матвей прижимает меня к себе, и где-то на задворках сознания разливается его подрагивающий голос:
— Все, птичка, успокойся. Все в порядке. Я никогда не хотел делать тебе больно. Мы все исправим.
Полыхающая злость затухает так резко, что меня пошатывает. Голова кружится. Воздуха не хватает. Глаза печет, и челюсти лязгают друг о друга.
Он не хотел. Музы, он не хотел. Это должно все исправить? Хватит. Хватит пытаться сделать лучше, выходит просто чудовищно.
Меня трясет. Силы оставляют без предупреждения, заставляя безвольно опустить руки и повиснуть в хватке Матвея.
Он пытается сначала меня удерживать, но потом порывисто опускается на пол, подчиняясь тянущей силе.
Я все еще не могу вдохнуть. Истерика захлестывает. Порывистые вдохи только дергают грудную клетку, не принося облегчение. Мысли путаются и переплетаются, отнимая остатки здравого смысла.
В голове абсолютная пустота. Я теряюсь в реальности, перестав понимать, где нахожусь и что происходит. Остается единственное острое желание — вдохнуть.
Холодные пальцы скользят по лицу, отбрасывая слипшиеся от слез пряди, открывая доступ к кислороду. Матвей отстраняется, и ладони обхватывают мои щеки, поднимая голову.
— Тише, Тея. Дыши. Давай, успокойся, — голос звучит словно из другой вселенной. Я не реагирую. — Музы милостивые, успокойся. Пожалуйста! Посмотри на меня.
Не буду. Я не хочу его видеть. Не хочу ни о чем думать. Не хочу возвращаться в реальность, где придется столкнуться с последствиями всего этого безумия.
Пусть кричит, сколько пожелает. Пусть трясет меня, умоляет, зовет. Что бы он ни сделал, я не откликнусь.
Внутреннее обещание дает трещину. Матвей всегда был слишком изобретательным. Я обречена на провал.
Горячие губы сминают мои, вынуждая приоткрыть рот. Я застываю, окончательно утратив ощущение реальности, а пальцы Матвея вплетаются в мои волосы на затылке, не позволяя отшатнуться.
Я и не пытаюсь, даже когда его язык быстро проходит по моей нижней губе, соскальзывая в рот. Голова кружится. Пальцы вздрагивают.
Какого пегаса? Матвей всерьез считает, что имеет хоть малейшее право меня целовать? О, его никогда не волновали права.
Распахнув глаза, я порывисто выдыхаю и дергаюсь назад. Матвей не держит. Зеленый взгляд врезается в мое лицо, а я просто смотрю на него в ответ, медленно вдыхая и выдыхая.
Если он хотел привести меня в чувство, то снова добился своего. Нечему удивляться.
Во мне нет ни единого слова. Ни одной крошечной бессвязной мысли. Только сбившееся дыхание, опухшие глаза и дрожащие губы.
Я сижу посреди библиотечного зала, подогнув ноги, и рассматриваю Матвея. Я готова остаться в этом моменте навсегда.
Он тоже ничего не говорит. Сидит и смотрит на меня, словно видит впервые. Бледный, испуганный, с растрепанными русыми волосами. Грудная клетка под белой рубашкой двигается рывками, рот приоткрыт, а во взгляде отчаяние и страх.
Мысль в голове проскальзывает сухая и острая, как книжная страница.
Может, мне убить его? Прямо сейчас. Я бы смогла. Пока он не ожидает удара, пока не готов сопротивляться. Быстрое движение пальцев и жуткий хруст. Он даже понять ничего не успеет.
Внутри ничего не вздрагивает. Я выдыхаю и снова прокручиваю в голове идею. Заманчивая. Идеальная.
Дрожащая рука приподнимается. Я четко вижу, чего хочу, концентрируя магию в кончиках пальцев, но двинуть ими не успеваю.
Грохот сзади заставляет обернуться. По полу разлетается порыв ветра, и в барабанные перепонки ударяет яростный звенящий голос:
— Вы! Как вы посмели? Мерзкие глупые создания хаоса! Кто дал вам право прикасаться к этим священным страницам?
Очевидная угроза не действует. Я даже не понимаю, что происходит. Зато Матвей понимает.
Он вскакивает, дергая наверх и меня, и вскидывает ладонь. Как раз вовремя, за мгновение до того, как возникший из ниоткуда нож ударяет в барьер, только благодаря нему не войдя мне между ребер.
Смешок слетает с губ невольно. Если бы я поддалась желанию и убила Матвея секунд десять назад, сейчас бы рухнул рядом с ним. Романтичный финал.
Пальцы Матвея стискивают мою ладонь, и он дергает меня назад, таща за собой. Этот жест окончательно разбивает способность думать. Я просто не могу смотреть на открытую беззащитную спину Матвея. Я поднимаю голову, тут же замечая кое-что похуже.
Фигура Библиотекаря замирает в десятке метров от нас. Ее лицо перекошено от гнева — серый взгляд пульсирует ненавистью, поджатые губы дрожат, каштановые брови сведены. Из зализанного пучка даже выбилась пара прядей, а ворот блузки сбился.
— Вы все поплатитесь за это чудовищное преступление, — шипит она.
Библиотекарь вскидывает руку, но ничего не делает. Я не понимаю, почему. Судя по всему, она с легкостью сотрет нас в порошок изящным движением пальцев.
Матвей оказывается сообразительнее:
— Одно лишнее движение — и я спалю тут все.
Конечно, музы. Она должна охранять это место, а драка обязательно зацепит хотя бы пару книг.
— Думаешь, тебя это спасет? — яростно шипит Библиотекарь. — Гадкий мальчишка, вы все будете умирать мучительно за этот вандализм.
Нечестно. Кто все? О ком она толкует? Пусть разбирается с Матвеем. Может, хоть так он поймет, что сделал что-то неправильно.
Угрозы Матвея не пугают. Он стискивает мою кисть и проговаривает:
— Уходи, птичка. Ищи свою книгу и возвращайся, — большой палец оглаживает мое запястье. — Потом продолжим наш милый разговор.
Он выпускает мою руку, но ноги почему-то не идут. Просто оставить его здесь? Я не могу и упорно убеждаю себя, что дело только в том, что Матвей снова может что-нибудь натворить.
— Бегом, Тея, — с нажимом произносит он, не сводя глаз с Библиотекаря.
К пегасам. Он справится. Если бы Матвея было так легко прикончить, мы бы не оказывались снова и снова в абсолютном хаосе.
Подчиняясь ощущениям, я делаю шаг в сторону, тут же срываясь на бег, но зов книги прерывается ледяным голосом:
— Превосходно. Я начну убивать с девчонки. А ты будешь смотреть, как она корчится в агонии.
Меня передергивает, но я решительно сворачиваю между книг. Ответ Матвея уже совсем сложно разобрать, но я слышу, как он вздыхает:
— Спасибо за предупреждение. Тогда мне придется убить Вас раньше.
Я мотаю головой и концентрируюсь на ощущениях, лавируя между книг. Что-то словно тянет меня вперед, поторапливая, и я подчиняюсь, пока не застываю возле распахнутой книги.
Пальцы вцепляются в страницы, и зов прекращается. Я сглатываю, обернувшись, но ничего не вижу, а где-то далеко разносится жуткий грохот.
Готовность сбежать вздрагивает. Что это было? Что там произошло? Матвей снова спас мне жизнь. Разве я могу просто уйти?
Книги сотрясаются, и грохот повторяется. Я выдыхаю. Если я вернусь, то только сведу все его усилия на нет. Нужно выбираться.
Я оборачиваюсь к книге и опускаю взгляд, вчитываясь. Хватает одной строчки, чтобы все вокруг поглотили цветастые пятна.