После казни.
1.
-Я хочу умереть собственной смертью.
Слова эти прозвучали настолько неожиданно, что повисла многозначительная тишина. Будто все уже случилось. Где-то в отдалении вскрикнула женщина, закрывая рот рукой и крайне смущаясь своему поступку. Тысячи глаз только тупо моргали в недоумении. Сама гильотина повесила голову в жутком расстройстве. Палач пожал плечами и уставился на распорядителя. Распорядитель сжал свое массивное тело и уставился на палача. Несколько ребятишек в первых рядах синхронно плюнули в одного и того же жука. Дамочка в модной шляпе подумала упасть в обморок, но ей не удалось. Грузный мясник решил поверить в Бога. Священник разуверился. Солнце приняло ситуацию и скрылось за тучами. Тучи обиделись и налились свинцом. Первая капля дождя вероломно упала на лысину усатому мужику, который за секунду до этого решил снять шапку. Старушка перекрестилась справа-налево. Девочка четырех лет рядом перекрестилась слева-направо. Глава города решил призадуматься и остался в таком состоянии до конца жизни. Два солдата дружно ударились шлемами, и в соседней деревне им завторил колокольный звон.
Человек, произнесший роковую фразу, стоял в смущении, будто только сейчас осознал мерзость своего поступка по отношению к окружающим. Был он среднего роста, с непримечательными чертами лица. С непримечательными ввалившимися щеками, подчеркнутыми скулами, и еще более непримечательными синяками под глазами, от долгих бессонных ночей. С засаленными волосами, собравшимися в пакли и торчавшими, как не слишком разумно размешенные горные пики на теле земли, изображавшие всё наплевательское отношение создателя к своему творению. Шея его была вытянута, вследствие чего голова выступала немного вперед, подчеркивая непримечательность образа. Словом, он был похож на любого непримечательного человека, приговоренного к смерти, и ожидавшего ее на протяжении двух месяцев из-за судебных проволочек, подготовки места событий и рекламной компании.
За эти пару месяцев произошли некоторые события, заставившие его пересмотреть отношение к собственной смерти и убедившие в твердом решении жить, как не пытались уговорить его в обратном, - и тюремные надзиратели, и милостивый глава города, и адвокат, который то и дело пытался приблизить день казни, исключительно для удобства своего клиента, и даже собственные родные, вкупе с любимой женой, удачно оформившей страхование жизни своего мужа за пару минут до приговора, известным способом убеждения. Стоит ли еще говорить, как все были расстроены этим самым "последним желанием" приговоренного? Да и сам приговоренный будто расстроился, что такая дурь ему пришла в голову в самый ответственный момент его жизни. Собрались же люди. Ждали же. Надеялись. А он возьми и ляпни.
После короткого совещания палач плюнул в того же самого бедного жука, снял красный колпак и, осунувшись, сошел с помоста. Его примеру последовала и вся тысячная толпа на площади, которая вскоре совсем опустела. Сделалось это в полной тишине, да и на следующий день никто из горожан так и не решился заговорить. Управляющий подошел к приговоренному и мотнул головой, дескать: "идем". И они пошли. На всей площади остался только глава города, который так и просидел до ночи в задумчивом состоянии, пока его жена с помощью трех нанятых мужиков не посадила на каталку и не увезла домой.
Вернувшись в свою, ставшую вдруг невероятно уютной, камеру, заключенный, с которым мы теперь познакомимся поближе, в легком блаженстве лег на кушетку, закинул руки за голову и стал с упоением и какой-то даже страстью, пересчитывать трещинки на потолке. Он и так прекрасно знал, что их шестьдесят четыре, если брать только отдельные, ежели считать и отклонения, которые словно притоки реки вливались друг в друга и образовывали узор достойный некоторых через чур экстравагантных музеев мира, то трещина была только одна, но зато какая. Только в последнюю неделю заключенный, Михаил Евстафьевич, тридцати девяти лет, нашел в ней и образ своей жены, который слишком явно пересекался почему-то с образом Авраама убивающего Исаака. Был здесь и Ниагарский водопад, который Михаил никогда в жизни не видел, но почему-то представил себе его именно так, как и показали это трещинки. Однажды они и вовсе слились в карту звездного неба, по которым заключенный установил, который точно час, минута и год его заточения. В целом потолок камеры оказался, несмотря на всю собственную скупость, целой вселенной, рисующей полотна по одному велению приговоренного к смерти. Вот и сейчас что-то до крайности эфемерное и неясное рисовалось на нем, до той степени неясное, что Михаилу было слишком уж близко и понятно, отчего он позволил себе улыбнуться, и перекатиться на бок.
В том углу, по правую сторону от двери, в собственной паутине запутался близкий друг Михаила. Смешно сучил лапками, будто хлопал, и радовался, что снова не одинок. Разобравшись с собственным творением, паучок спрыгнул на пол и засеменил к тумбе рядом с кроватью. Лихо запрыгнул в граненый стакан, и начал биться о все грани, отчего стакан начал пошатываться только Михаилу заметным движением.
Он встал на кровать прямо в обуви и дотянулся до тюремного окошка, высоко расположенного, так высоко, что от напряжения в пояснице хрустнуло. Внизу лежал город. Михаил смотрел на эту несвойственную природной равнине язву и улыбался. Сейчас там решают, что с ним делать. Сейчас там наверняка паникуют. Думают. Ну и пусть. Пусть...
Он весело спрыгнул на пол, и начал расхаживать от двери до кровати, пока сам не заметил, как перешел на польку, после на гопак, а закончил залихватской присядкой. На лбу проступили капельки пота, которые Михаил с удовольствием вытер, бухнулся на кровать, и услышал звук металлических пружин, который перекатился в подобный металлический звук бряцанья ключей, а вскоре и скрипучий, мерзкий звук не смазанных петель открывающейся двери. Вслед за звуком в камеру с трудом протиснулся распорядитель Агрофен Кирилыч. С тяжелой одышкой поставил посреди принесенную с собой табуретку, но так на нее и не бухнулся, потому что никак не смог правильно пристроится.
-А стул, знаете ли, тяжко с собой таскать, -- после некоторых попыток сесть начал он, -- ходатайство посылал, чтобы в камеру вам стул прислали, или лучше кресло, для пущего удобства, да эти... мрази (шепотом), прошу меня простить, никак да никак.
-Никак, да никак, -- повторил Михаил, явно имея ввиду, нечто свое.
-Да... -- протянул Агрофен, -- накуролесили...
Михаил только пожал плечами и гордо вскинул головой, так, что вдруг шея стала послушной и из непримечательно вытянутой превратилась во вполне приемлемую, даже человеческую.
-Разве можно? -- с досадой продолжил Агрофен, оценив скорое превращение заключенного, -- Я ж, поймите, и сам три ночи не спал, старался. А вы возьми, и такой фортель. Даже не за себя. За вас, мил мой, досадно. Вот взяли и порядочного человека в себе убили. А я с душой. А вы?
-И я с душой, -- ответил Михаил и улыбнулся настолько широко и мерзко, что Агрофена аж передернуло, -- Только душа моя, видите ли, тут, -- Михаил показал себе на грудь, -- а выпускать ее я, извините, не намерен. Кто знает, куда она денется? Сохранить хочется.
-Это дело-то ясное, -- Агрофен не вытерпел, и уселся на табуретку, посадив на большой палец неприятную занозу, которую в течении нескольких минут пытался выковырять. Михаил смотрел на бессмысленные потуги распорядителя, а когда тот бросил, и в сердцах ударил себя по ноге, чем еще больше загнал занозу внутрь, то повторил тоже самое движение, как попугай. Смачно повторил. С азартом.
Распорядитель тихо заскулил, а Михаил тихо засмеялся. И подумалось ему, какое это чувство-то замечательное. Вот человеку плохо, у него заноза, а ему, Михаилу, от этого только хорошо. Вот отрубили бы ему сегодня голову, ему было бы плохо, а другим, вроде как, и хорошо. А ежели, допустим, Агрофену голову отрубить? Ему вот и от занозы плохо, и без головы плохо, а всем остальным, получается, дважды хорошо. Или... Если ему и так, и сяк плохо, то математически получится -- хорошо, а значит и вовсе все довольны будут. Не мысли, а красота в голову после казни лезет. Хоть всю жизнь так сиди и думай. И настолько Михаил задумался, что не заметил, как Агрофен Кирилыч, и поговорить успел, и подняться, и даже за дверь выйти. А Михаил все сидел и думал...