Глава 2.
2.
Ровно в пятнадцать минут первого дверь снова приоткрылась, и из малюсенькой щелочки донесся скромный тенорок:
-Позволите?
И, не дождавшись ответа, вслед за тенорком появилось тщедушное личико с тоненькими французскими усиками и намертво залаченными, будто приклеенными к коже, волосами с неровным пробором. Личико криво улыбнулось, после чего и сам худощавый мюсье, носившей это личико, появился в камере. Это был адвокат Ланит Прыткович.
-Ой-ой-ой, -- залепетал он, и принялся наворачивать по комнате круги, сложив за спиной руки, одна из которых сильно тряслась. -- Ну как же так? Как же так?
-Неважно выглядите, -- заметил Михаил.
-Вот как же так, -- не замечал его Ланит Прыткович, продолжая прогулку, -- И вот на тебе! А сколько сил! Сколько сил! Хоть сам полезай! Честное слово, хоть сам!
-Полезли бы, -- съязвил Михаил.
-Что вы! -- Ланит Прыткович остановился и впился глазами в арестанта, однако из-за врожденной трусости долго смотреть в глаза оппонента не мог, всегда ему казалось, что сейчас дадут в морду. А в морду ему и впрямь хотелось дать, даже не скажешь почему. Просто человек он такой, видишь, и сразу в морду дать хочешь. --Нельзя мне. Вам можно, а мне нет.
-А мне отчего ж можно? -- уточнил Михаил, буравя взглядом своего адвоката.
-Как... --замялся тот. -- Закон ведь...
-Что-то странный у вас закон, Ланит Прыткович. Мне голову, значится, можно рубить, а вам, стало быть, нельзя?
-Как же мне можно? Вы в своем уме, али бредите?
-Как-как? А просто, - чик, -- Михаил сделал жест, от которого у адвоката подкатило к горлу, -- и все. Моя бы воля, то я бы перво-наперво всех адвокатов бы и казнил.
Не нравился Ланиту Прытковичу такой задорный тон. Клиенту положено быть разбитым, неуверенным, дохленьким немножко, а этот, ты глянь, улыбается, собака. С этаким клиентом ни одного процесса не выиграешь. Посмотрит суд на этакого весельчака, и все, баста!
-Не правы вы, Михаил Евстафьевич. Ой, не правы! Коль закон сказал -- руби, значит рубить надо. -- Адвокат уже сам давно запутался, что именно, и как он должен говорить, и чьи интересы защищать.
-Так что ж вы предлагаете? -- Михаил поднялся с кровати, отчего Ланит Прыткович моментально присел.
-Откажитесь от последнего желания, а? -- он прикрыл голову рукой, будто глаза закрывал от солнца.
-Мне ж тогда голову отсекут.
-Да, конечно, отсекут, -- подтвердил Ланит Прыткович.
-А как же я без головы?
-Велика беда, -- затараторил адвокат, -- и без головы жить можно, многие живут и ничего. Голова, она зачем? Только мешается. А так, и кушать не нужно, и уши чистить, думать перестанете, из-за дум-то проблем сколько!
-Так, может тебе, дорогой мой, без головы пожить? -- Предложил Михаил, и дружественно положил руку на плечо Ланита Прытковича. Тот аж на пол плюхнулся.
-Не... -- Ланит Прыткович смачно сглотнул, -- Не... -- Еще раз, -- Не... -- Снова попытался сглотнуть, но не смог, и плюнул на пол всем чем было в его пересохшем горле, то есть ничем. Так, видимость одна получилась.
-Ну что ж вы отказываетесь? -- Михаилу даже стало несколько жалко Ланит Прытковича. Старался человек, процесс вел, к такому достойному выводу привел...
-Послушайте, -- постарался перевести тему адвокат, снимая руку Михаила со своего плеча, -- ведь это нонсенс. Бесповоротный. Я справлялся. В законе такой пометки конечно нет, что вы последним желанием не можете просить помилования, но... но совесть-то у вас должна быть?
-А у вас? -- Михаил отошел к своей койке и вальяжно уселся, облокотившись на стену. Свет из окошка теперь падал точно на скорченного Ланита, перечеркивая ему лицо тенью от решетки.
-А для меня совесть предмет не обязательный. Как написано в некоторых учебниках -- даже вредный. Но вы меня все-таки выслушайте. А то я снова собьюсь и совсем ничего не скажу.
-Говорите, -- с барской вольностью позволил Михаил.
-Видите ли... Видите ли, ваш вот эта, поступок... она... как бы, много вреда в себе имеет... Не перебивайте... это что ж получается? Надобно теперь все законодательство переписывать, отменять последнюю волю, сколько людей расстроятся. А мороки сколько. Думаете, законы легко писать? Их же надо придумать, измыслить, да так, чтоб не точно было, а чтоб с лазейками. Да, каюсь. С лазейками. Только лазейки эти не для вас, а для господ предназначены. А если ими все начнут пользоваться, это что ж, все равны получимся? Может разве так быть? Вот вы сравните крысу и медведя. Можно их сравнить? Разве что они оба -- животные, а больше и не сравнишь никак. А получается, что мы крысу сейчас к медведю приравниваем. А так быть не можно! Я сейчас не вас конкретно крысой называю, вы человек порядочный. Я в целом про ситуацию. Улавливаете мысль? А раз закон-то изначально не для всех, раз изначально так повелось, что не все равны, как же можно порядок нарушать? Я понимаю, были бы вы кем там другим, тогда - пожалуйста, всегда рады. А так это, простите, глупость, простите, получается.
Покраснев до мозга костей, с тяжелой одышкой и легким тремором души Ланит Прыткович умолк.
Что за секунда была впоследствии... Не думаю, что кто-то хотел бы пережить за Ланит Прятковича ту самую секунду. Дело даже не в физиологии, - что в глазах помутилось, голова закружилась и прочие глупости. Дело здесь было куда серьезнее. Стало ему вдруг казаться, что взял он и умер тут же, на месте. Вот как был, так и не стало человека. И ничего больше нет. И лица судьи он больше благосклонного не увидит; и гражданин на него в очереди не наорет за истоптанный ботинок; и племянница Машка больше блином не угостит, да таким смачным, только с пылу, да с жару, маслом смазанным; а воздух-то, воздуха утреннего не вдохнет больше никогда, проснувшись, да потянувшись... Глупости же? Глупости. А вот и глупостей больше не будет. Так и рухнул он на пол, и до конца сам понять не мог, то ли от стыда провалился, то ли от совести сгорел, так и не разобравшись окончательно ратовал за нее, или отрицал. И стало Ланит Прытковичу настолько себя жалко... и за то, что по совести не определился, и что пожить толком не успел, как душа желала, и за то, что и не жив и не мертв... Ничего не понял, ни в чем не разобрался, и решил тогда от обиды окончательно умереть. Издал последний вздох, глянул кротко на Михаила Евстафьевича, будто покаялся, и умер.