Глава 3.
3.
После жуткого инцидента никто к заключенному в камеру заходить не решался. Только тарелку перед дверью поставят да уйдут. Дверь и вовсе закрывать перестали, чтобы Михаил ту тарелку сам забирал. Тело, конечно, убрали, похоронили по-человечески, даже из ружья в воздух выстрелили, как показалось сначала "для чести", после чего все, кто имел личное оружие (все мужчины), так же вверх палить стали, а после выяснилось, что первым выстрелом один охотник гуся подстрелил. Когда подробности эти открылись, то стыдно стало всем стрелявшим, что покой мертвецкий нарушили, и приговорили охотника к казни, а тот возьми и ляпни: "хочу, дескать, своей смертью умереть". И все.
Вот все эти события и привели главу города, Максимилиана Штольцера, в камеру к Михаилу.
Занесли главу вчетвером на почетном кресле, в котором он так и продолжал сидеть да думать, лишь изредка отвлекаясь на сон. Потом четверка мужиков удалилась, и остались глава с Михаилом тет-на-тет.
-Да... -- протянул Максимилиан, да так протянул, что вся вселенская дума в это короткое слово уместилась.
А после повисла пауза.
Очень долгая пауза.
Настолько долгая пауза, что Михаил успел широко зевнуть, прилечь на правый бок и в сон провалится. А когда проснулся, то увидел перед собой, что пауза все еще продолжается.
Умывшись, приведя себя в порядок и плотно покушав, Михаил снова уселся на свою койку перед главой Штольцером. Почесался.
-Говорят, еще один казниться не захотел? -- спросил Михаил, толком не ожидая ответа. От скуки спросил.
Максимилиан даже не взглянул на него. Зрачки словно внутрь завернул и душу свою разглядывал. А душа... А за душой... черным-черно, и не разглядишь ничего. Будто вот-вот самая первая молекула водорода должна разорваться, и пойдет вселенная. Только что-то не разрывалась, зараза. А Максимилиан все ждет и ждет, думает об этом взрыве и думает, а он никак не случается. А без взрыва - какая же вселенная? Откуда, скажите на милость, энергию брать? Планеты составлять из чего? Так и звезды не появятся, и света не будет, а раз света не будет, это что значит? Темнота?
Полная чертовщина в голове у Штольцера творилась.
-Ну... -- начал он. И закончил тут же.
-А вы вот мне скажите, -- заговорил Михаил, -- можно ли человека убивать? В заповеди сказано: "Не убий". Коротко и понятно, без сносок и приписок. Не убий. Значит, вообще убивать нельзя. Не сказано ведь: "Не убий, но если оступился человек, то как бы можно", или: "Не убий, но если он враг, то всегда пожалуйста", а может так: "Не убий, но если война, то рубани по полной"? Нет ведь? Значит вообще убивать нельзя. Значит человек на то и есть, чтобы сам умирал?
У Максимилиана Штольцера только зрачки шире стали от этой новой мысли. Так далеко он еще не задумывался. А Михаил всё продолжал:
-А то как же так получается, господин глава? Бог, значит, запрещает людей убивать, а люди плюют на это и ответствуют: "Ты, говорят, Боже, прости... Мы, конечно, в тебя верим... Ты, конечно, молодец, что все так здорово устроил... Но убить-то всё равно убьем, потому что... а почему бы и нет".
Максимилиан ещё сильнее напрягся в своей думе, так, что на лбу у него начала прорисовываться сперва тонкая, а после и жирная, краснючая полоска вены. Пульсировать начала. Кровь уже не справлялась с работой, скапливалась и застревала, будто все автомобили разом на узкий переулок вылетели, залезли друг на друга, толкаться начали и спорить: Куда прешь, тут и так занято", "Не видишь пробка"?
А Михаил всё заводился, в раж входил:
-С чего это вы, родимые, взяли, что вас Бог простит, если вы его заповеди смеете нарушить? За то, что свечку ставите в воскресенье? За то, что с похмелья жуткого службу отстаиваете? Это у вас "страдание" за веру называется? Причаститесь, ручку святому отцу поцелуете, перекреститесь, и новый человек? Как и не грешил. Да нет, грешны вы. Только знать не хотите, и помнить не желаете. Что вам людские законы, если вы и в божьих для себя лазейки находите? А простой мужик - терпи, да подчиняйся. Выходит, что и перед божьим законом не все равны? Я оступился, каюсь. Но не убил никого. А вы меня того... голову рубить. Можно так? Позволено разве? Смех один на вас смотреть.
Михаил махнул рукой, и заложив руки за голову, лег на койку. Вновь стал трещинки разглядывать.
А Штольцер медленно-медленно, едва заметно, стал с кресла подниматься. Вот-вот та самая молекула должна была разорваться. Та самая пробка рассосаться. Минута прошла. Час. Сотни миллионов лет для Штольцера минуло, как родился у него звук. Сперва тихий, едва различимый, но за сотни миллионов лет этот звук развился, окреп, превратился в отчаянный ор. Столь больной и бессмысленный, что Михаил закрыл уши, спрятался под подушку, -- не помогло. В камеру забежали стражники, распорядитель, четверо мужиков, жена Штольцера из дома прибежала, горожане лавки позакрывали. Все стояли и слушали, закрыв уши. Никто не решался остановить этот беспощадный звук. Если его благородие кричит, -- значит, надо. Значит, право имеет. Должен, стало быть, кричать. Вот и слушали все, как ор резал время и пространство, вгрызаясь в материю, выкорчевывая ее из недр вселенной, как сорняк, образовывая все новые черные дыры, заглатывающие друг друга, пережевывающие и выплевывающие самих себя. Прошли еще миллион миллионов миллиардов лет, и война во вселенной стала успокаиваться, перешла на более отдаленные уголки. Наступил относительный покой. Все элементы, существующие во всех слоях и измерениях, договорились меж собой, назначили цели, задачи, и принялись выполнять их сообразно своим свойствам. Установился хрупкий порядок.
Максимилиан Штольцер мягко осел в кресле, прикрыл рукой глаза, незаметно для окружающих смахнул блеснувшую слезинку и в полном отчаянии произнес:
-Прощения буду просить... Прощения.
После чего вышел из камеры шаркая ногами, будто в кандалах именно его за неведомое преступление на плаху ведут. Шарканье продолжалось еще какое-то время, пока окончательно не стихло даже эхо назойливое и неприятное.
Вся вбежавшая в камеру толпа в мрачной тишине удалилась. Кресло так и осталось, на радость распорядителя Агрофена Кириллыча. Последней выходила жена Штольцера, и даже сперва вышла, а после приоткрыла дверь, посмотрела на Михаила удивительным взглядом, закрыла губы пальчиками, осекаясь, и все-таки вышла.