После сцены
Зиновьев после выступления был невероятно податливым. Он вообще был человеком необычным и даже странным, но именно после этого выступления... В тёмном костюме Одиллии он лежал на плече Сталина, в этом самом Большевистском Озере игравшего принца. Иосиф даже не сопротивлялся, лишь положив свою голову на голову Григория. Слишком уж он устал для сопротивления или же нравоучения.
Ленин с улыбкой расхаживал по комнате, делясь будущими планами и хваля актёров. Бухарин был слишком уставшим, а потому задремал на небольшом диванчике. Каменев и Троцкий обсуждали моменты спектакля и надеялись, что больше никаких пародий не будет.
Григорию в моменте стало так хорошо... Тепло чужого тела, непривычно мягкого и расслабленного, проникало сквозь плотную ткань костюма. Обычно стальной, собранный Сталин сейчас казался почти беззащитным. Усталость, витавшая в воздухе после спектакля, окутывала их обоих, словно тёплое одеяло. Запах табака, смешанный с чем-то едва уловимым, исходящим от Иосифа, щекотал ноздри.
Григорий невольно прикрыл глаза. Впервые за долгое время он чувствовал себя... спокойно. Мысли, обычно роящиеся в голове, словно разъярённые пчёлы, утихли. Не было ни тревоги за будущее революции, ни страха перед неизбежными трудностями, ни горечи от прошлых потерь. Было только тепло, тихий гул голоса Ленина, доносившийся откуда-то издалека, и тяжесть чужой головы на плече. Зиновьев невольно улыбнулся. Эта странная, почти интимная близость с человеком, с которым его связывали сложные, противоречивые отношения, казалась сейчас чем-то невероятно естественным. Он не понимал, что происходит, и не пытался понять. Просто позволял себе насладиться этим редким моментом покоя.
Внезапно Иосиф пошевелился. Григорий напрягся, боясь разрушить хрупкую идиллию.
— Зиновьев, — пробормотал Сталин, голос его был хриплым и сонным. — Ты тяжёлый.
Григорий хотел отшутиться, но слова застряли в горле. Он лишь сильнее прижался к Иосифу, вдыхая его запах и чувствуя, как постепенно тепло чужого тела растекается по всему его существу.
Ленин, заметив эту сцену, улыбнулся еще шире.
— Смотрите-ка, наши товарищи нашли общий язык, — сказал он, подмигнув проснувшимся Бухарину, Каменеву и Троцкому. Троцкий хмыкнул, а Каменев покачал головой.
Бухарин же, протирая глаза, сонно произнес:
— Пусть отдыхают. Заслужили.
- Ты тоже отдыхай, а не болтай, - мягко произнёс Ягода, поправляя на нём свой китель.
- Генрих Григорьевич, - усмехнулся Ленин, рассматривая молодого наркома, - В следующий раз и Вы у нас в спектакле сыграете.
- Упаси меня революция! – чуть ли не выкрикнул Ягода и тут же затих, дабы не мешать Николаю отдыхать.
Зиновьев поднял голову и внезапно подул Иосифу в ухо. Сталин же вздрогнул, как от удара током. Резко выпрямившись, он повернулся к Григорию, глаза его сверкнули опасным блеском.
— Ты что творишь, Зиновьев? — прошипел он. Григорий, казалось, только сейчас осознал, что произошло. Он виновато улыбнулся, поправляя перья, вплетенные в волосы.
— Прости, Иосиф, — сказал он, стараясь говорить как можно тише. — Задумался... Спектакль... знаешь... впечатлил.
Сталин недоверчиво посмотрел на него, потом перевел взгляд на Ленина, который с явным удовольствием наблюдал за этой сценой.
— Владимир Ильич, — обратился он к вождю, — Вы не находите, что товарищ Зиновьев несколько... своеобразно выражает свои впечатления?
Ленин рассмеялся, но решил ничего не отвечать. Григорий, почувствовав молчаливую поддержку вождя, осмелев, улёгся на чужое плечо обратно.
- Мне хорошо, - произнёс Зиновьев почти в шею Иосифа. Голос его был тихим, почти мурлыкающим.
Сталин на мгновение застыл, словно не веря своим ушам. Он чувствовал, как горячее дыхание Григория обжигает его кожу. Непривычная близость, смешанная с остатками адреналина после спектакля, вызывала странное, непонятное волнение.
Он осторожно уложил руку на чужое плечо, словно приобнимая. Жест получился неловким, скованным. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим посапыванием Бухарина, который, убаюканный мягким голосом Ягоды, снова задремал.
- Иосиф, - прошептал снова Григорий, - Я так устал от этого всего.
В его голосе не было привычной ироничности, только глубокая, пронзительная усталость. Сталин невольно сжал пальцы на его плече. Эта непривычная уязвимость Зиновьева выбивала его из колеи. Он привык видеть Григория бойким, язвительным, всегда готовым к словесной перепалке. А сейчас... сейчас перед ним был совершенно другой человек.
Сталин открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Он не знал, что можно ответить на такое признание. Вместо этого он просто молча гладил Григория по плечу, словно пытаясь передать ему хоть частичку своего тепла и поддержки. Тишина затягивалась, становилась почти осязаемой. В ней было что-то интимное, сокровенное. Что-то, что заставляло сердце Сталина биться чаще. Он впервые позволил себе такую близость с кем-то, кроме Надежды. И это было... странно. Но не неприятно.
- Я тоже, - наконец прошептал он в ответ, голос его был хриплым и низким. - Я тоже устал.
Слова повисли в тишине, наполненной странным, новым смыслом. Сталин, словно поддавшись внезапному импульсу, наклонился и осторожно поцеловал Григория в висок. Поцелуй был легким, почти невесомым, но от него по телу Зиновьева пробежала дрожь. Он прижался к Сталину сильнее, словно ища защиты и утешения.
В этом жесте не было страсти, только нежность и понимание, рожденное общей усталостью и пережитыми трудностями. Два человека, связанные сложными, противоречивыми отношениями, вдруг нашли утешение друг в друге. Нашли в тишине кремлевской комнаты, в окружении спящих товарищей, нечто хрупкое и ценное. Нечто, что помогало им хоть на мгновение забыть о тяжести революционной борьбы и просто побыть... собой.