Некуда бежать.
1912.
Николай стыдливо спрятал руки в карманах, стараясь избежать взгляда Сталина. Сталин, однако, заприметил что-то неладное сразу.
— Николай, – мягко обратился к нему Иосиф, – Что произошло?
Бухарин молчал, лишь сильнее сжимая кулаки в карманах. Его лицо, обычно румяное и открытое, сейчас было бледным, а губы плотно сжаты.
— Коля, — голос Сталина оставался мягким, но в нем уже чувствовалась сталь, — Мы здесь не чужие люди. Говори, что случилось.
Бухарин вздрогнул, будто от пощечины. Он не мог солгать Сталину, да и не хотел. Но и признаться в своей слабости, в том, что терзало его душу, было выше его сил.
— Это... ничего, Коб, — пробормотал он, избегая прямого взгляда. — Просто недомогание.
Сталин, однако, не отступал. Он подошел ближе к Бухарину, и тот почувствовал, как стальной взгляд проникает сквозь него.
— Недомогание, которое заставляет прятать руки? — тихо спросил Сталин.
Бухарин молчал, ощущая, как по его лицу катится капля холодного пота. Он знал, что от Сталина не укрыться.Иосиф осторожно, словно боясь спугнуть, обхватил чужую руку и отвел её от кармана. Сталин не ожидал увидеть такое – тонкие красные линии тянулись по запястью Бухарина, некоторые совсем свежие, другие уже начали заживать. Взгляд его потемнел.
— Это ты себе сделал сам?
— ...Угу, – прошептал Николай, опустив глаза. Стыд жёг его изнутри, заставляя съежиться под пронзительным взглядом Сталина.
— Зачем, Николай? – голос Сталина был тихим, почти ласковым, но в нём слышалась непривычная хрипотца. – Что толкнуло тебя на это?
— Мне сказали, что это помогает от боли, — прошептал Николай, чувствуя, как к горлу подступает ком.
— Помогло? – спросил тихо Сталин, не отрывая взгляда от порезов. Бухарин лишь горько усмехнулся в ответ, отводя глаза.
Сталин молчал несколько секунд, разглядывая израненную руку, а после, неожиданно для Николая, прижался губами к тонким шрамам на его запястье.
— Глупый мальчик... — прошептал он, и Николай вздрогнул от тепла его дыхания на своей коже. — Разве можно верить всему, что тебе говорят?
1938.
Бухарин, измученный пытками и допросами опустил голову.
— Что это у тебя на руке? – спросил Сталин сурово, сидя за столом, где когда-то сидел Ленин.
Бухарин медленно поднял левую руку, подчинившись жесту Сталина. Рукав арестантской рубашки сполз, обнажив шрамы на запястье – следы отчаяния, оставленные совсем недавно.
— Раны, товарищ Сталин, — тихо ответил Бухарин, не поднимая глаз. Голос его был хриплым, словно он долго не говорил.
— И для чего? — продолжил Сталин, не меняя тона. — Думал, это избавит тебя от боли?
— Мне было больно, — почти прошептал Николай, не узнавая свой голос. — Мне и сейчас больно. Ты обманул меня, Иосиф...
Слово "обманул" прозвучало в тишине кабинета, как пощечина. Бухарин и сам не ожидал, что скажет это. Всё, что было между ними когда-то – дружба, доверие, возможно, что-то большее, – сейчас казалось призрачным и далеким.Губы Сталина дрогнули в подобии улыбки. Он поднялся из-за стола и медленно подошёл к Бухарину.
— Глупый мальчик. Разве можно верить всему, что тебе говорят? – хмыкнул тот.
Бухарин резко поднял голову на Сталина. Глаза его наполнились слезами, но он постарался сдержать их. Иосиф взял Николая за запястье.
- Я говорил тебе, что свежие раны на твоих запястьях выглядят привлекательно? - Сталин накрыл рану пальцем, вызывая тихий вскрик.
— Перестань... — прошептал Бухарин, пытаясь отдернуть руку, но хватка Сталина была стальной. — Хватит...
Иосиф провел большим пальцем по порезам, не обращая внимания на слабые попытки Николая вырваться.
— Ты помнишь, как я целовал их тогда? - тихо спросил он, наклоняясь к самому лицу Бухарина.
Бухарин молчал, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Воспоминания о том дне, о тепле губ Сталина на его коже, сейчас обжигали его, как раскаленное железо.
— Ты сам толкнул меня на это, — прохрипел он, глядя в глаза Сталину. — Ты сам сделал мне больно...
— Разве? — усмехнулся Сталин, и в его глазах блеснуло что-то хищное. — А мне кажется, тебе нравилось. Нравится и сейчас.
- Поцелуи? - прошептал Николай.
- Боль. Я попрошу товарищей "прижечь" твои раны, - Сталин отбросил руку Бухарина с брезгливостью.
Бухарин знал, как "прижигают раны". Газовая горелка, запах жженой плоти...
Страх сковал его тело, леденящей волной поднявшись от пяток до затылка. Во рту пересохло, он судорожно сглотнул, чувствуя, как по вискам скатываются капли холодного пота. В памяти всплыли обжигающие прикосновения раскаленного металла, резкая боль, пронзившая все тело, запах собственной обугленной плоти... Сталин молча наблюдал за ним, и в его взгляде читалось холодное торжество. Он видел страх в глазах Бухарина, чувствовал исходящий от него дух уязвимости и беспомощности, и это приносило ему извращенное удовлетворение.
— Ты сам выбрал свой путь, Николай, — медленно произнес Сталин, подчеркивая каждое слово.
Камера встретила Бухарина могильной тишиной и сыростью, пропитавшей каменные стены. Он рухнул на жесткие нары, не чувствуя ни облегчения, ни боли – только оглушающую пустоту.
Тело, истерзанное пытками, отказывалось слушаться, разум цеплялся за обрывки мыслей, как за соломинку. Слова Сталина эхом отдавались в голове – "Ты сам выбрал свой путь". Неужели это правда? Неужели весь его путь, все идеалы, все, во что он верил, привело его в эту темную дыру, где единственными спутниками были боль и отчаяние?Он с трудом поднес к глазам изуродованную руку.
Запястье представляло собой сплошную рану – багровую, местами почерневшую, покрытую волдырями и запекшейся кровью. Отвращение к себе, острое и жгучее, пронзило его насквозь. Он хотел кричать, хотел вырвать из себя эту боль, эту беспомощность, это чувство вины, которое, как удавка, сжимало ему горло. Но сил не было даже на стон.
Единственное, что оставалось – это ждать. Ждать следующего допроса, следующей порции боли, следующей капли яда, медленно убивающей его изнутри.
- Николай, ты в порядке? - раздался голос из соседней камеры.
Камеры одноместные, но спроектированы были на двоих. Большую на первый взгляд комнату разделяли прутья, не позволяющие передавать что-то крупное, но позволяющие, например, видеть друг друга при разговорах.
Соседом Бухарина был Генрих Ягода. Безумно мягкий и ранимый человек, стоило узнать его поближе. И Николай узнал. Они разговаривали каждый вечер уже который месяц...
— Генрих... – хрипло отозвался Бухарин, с трудом разлепляя веки. Голова гудела, словно колокол, перед глазами все плыло. – Который час?
— Уже почти утро, – прошептал Ягода из-за решетки. – Что с тобой делал Он?
- Мучил, - пробурчал Николай, закрывая лицо невредимой рукой. Другая же бессильно валялась на полу, - Подробнее?
- Можешь.
Бухарин поджал губы.
- Трогал мои порезы, вспоминал прошлое, а после приказал Ежову прижечь мне раны.
— Этот ублюдок... — прошептал Ягода, сжимая кулаки. — Но зачем, Николай? Зачем он это делает?
— Не знаю, — прохрипел Бухарин, с трудом сглатывая комок в горле. — Хочет сломать меня, наверное. Заставить признаться во всем.
- Ты хочешь поговорить о порезах? - спросил внезапно Генрих.
Бухарин молча протянул Ягоде свою израненную руку. Пальцы его дрожали, обнажая уродливые рубцы, покрывавшие запястье. Кожа вокруг шрамов была натянута и воспалена, кое-где сочилась сукровица.
Ягода осторожно, словно боясь причинить ещё большую боль, взял его руку в свою. В тусклом свете камеры шрамы казались темнее, глубже, чем были на самом деле.
— Боже... — прошептал он, почти проводя пальцем по одному из рубцов.
- Я сделал это себе сам. Думал, что так не будет больно ментально, - прошептал Николай, жмурясь. - Он... он так мучил меня, Генрих. Снова и снова. Я не мог этого вынести...
Ягода тяжело вздохнул, но ничего не ответил, лишь бережно положил руку себе на колено.
- Тише, тише, у меня остались бинты.
Он принялся рыться в грязном углу камеры, где хранились его скудные пожитки – оловянная кружка, ложка, обрывок газеты.
— Вот! – с торжеством в голосе произнес он, выуживая из кучи тряпья замусоленный рулон бинтов. – Не знаю, насколько чистые, но...
— Спасибо, Генрих, — тихо произнес Бухарин, чувствуя, как к горлу подступает ком благодарности.
Ягода аккуратно, стараясь не причинить лишней боли, начал бинтовать его израненную руку. Движения его были уверенными, привычными – сказывалось многолетнее пребывание в лагерях, где подобные раны были обычным делом.
— Ты знаешь... — тихо произнес он, не поднимая глаз, — Я когда-то думал, что знаю, что такое боль.
Бухарин молча слушал, не прерывая.
— Я видел, как пытают людей, — продолжил Ягода, негромко, словно боясь разбудить невидимых свидетелей. — Слышал их крики, видел их сломленные тела... Но то, что ты сейчас... то, что ты делаешь с собой... это...
Он запнулся, подыскивая нужное слово.
— Это отчаяние, — подсказал Бухарин, глядя на него с грустной улыбкой.
— Да, — согласился Ягода, заканчивая бинтовать его руку. — Отчаяние.
- Ты считаешь это красивым? - выпалил внезапно Николай, вспоминая извращенные слова Иосифа о привлекательности свежих ран.
— Нет, — просто ответил Ягода, встречая взгляд Николая.
Он говорил тихо, спокойно, но в его голосе чувствовалась такая сила, такая убежденность, что Бухарин невольно вздрогнул. Ягода осторожно, словно боясь сделать больно, погладил пальцем его забинтованную руку.
— Ты — красивый, — сказал он это еще тише, глядя прямо в глаза. — Порезы — нет.
— ...Он еще в молодости целовал меня в раны, — прошептал Бухарин, словно выговаривая тайну, которую скрывал долгие годы даже от самого себя.
Ягода замер, пораженный услышанным. В его голове не укладывалось, как эти два образа — Сталин, тиран и мучитель, и Сталин, нежно целующий раны молодого Бухарина, — могли принадлежать одному и тому же человеку.
— Мы... да, мы были близки, — подтвердил его догадку Бухарин, не решаясь поднять глаза на Ягоду.
Он вспомнил то время, когда Сталин казался ему чуть ли не богом – умным, проницательным, харизматичным. Тогда, в водовороте революции, их сблизила общая идея, общая борьба. Сталин казался ему тогда старшим товарищем, наставником, почти отцом.
— Он... он умел быть другим, — продолжил Бухарин, с трудом подбирая слова. — Обаятельным, заботливым... Ты не представляешь, Генрих, как он умеет... обольщать.
Он горько усмехнулся, вспоминая те дни, когда поддавался на чары Сталина, веря в его искренность.
— Я любил его, — выпалил Николай, словно боясь, что если он не произнесет эти слова сейчас, то не сможет сделать этого никогда.
Слова повисли в воздухе, тяжелые, полные горечи и боли. Бухарин боялся поднять глаза на Ягоду, боясь увидеть на его лице отвращение, презрение. Но Ягода молчал. Он смотрел на своего нового друга, и в его глазах, помимо сочувствия, читалось понимание.
— Я знаю, — тихо произнес Генрих, и Бухарин вздрогнул от неожиданности. — То есть... я догадывался.
Он не стал уточнять, откуда у него эти догадки – из сплетен, ходивших по верхам в те далекие времена, или из каких-то собственных наблюдений. Это было неважно. Важно было то, что Ягода не осудил его, не оттолкнул.
— Это было давно, — прошептал Бухарин, словно оправдываясь. — Глупость... ошибка...
— Любовь — не ошибка, — возразил Ягода, мягко сжимая его руку. — Даже если она... безответна.
— А еще мне нравилось, как он целовал меня в руку, — добавил Бухарин, и на этот раз в его голосе прозвучала не горечь, а скорее смущение, словно он сам себе удивлялся, признаваясь в этом.
Ягода не дразнил его, не упрекал за сентиментальность, понимая, что за этими словами скрывается нечто большее, чем просто юношеская влюбленность. Это были отголоски тех дней, когда мир казался другим – полным надежд, идеалов, и Сталин был не кровавым тираном, а воплощением этих идеалов, объектом обожания.
Он молча кивнул, давая другу возможность выговориться, излить наружу то, что мучило его долгие годы. Ведь не секрет, что Сталин обладал странным магнетизмом, способностью подчинять себе волю других.
- Я бы не целовал тебя в раны, это больно, - пожал плечами Ягода.
Николай удивленно поднял глаза на Ягоду. Слова эти были неожиданными, даже неуместными в устах человека, привыкшего к жестокости и боли. Но именно эта прямота, эта простота, лишенная какого-либо двойного дна, сейчас была как глоток свежего воздуха.
— Зато я бы принес тебе воды, — продолжил Ягода, слегка улыбнувшись. — Чтобы промыть их. А если бы и хотел поцеловать, то поцеловал бы в другую руку.
Он говорил это так просто, буднично, словно речь шла о чем-то самом обыденном, и Бухарин невольно рассмеялся. Смех получился хриплым, с надрывом, но это был настоящий смех, а не та горькая усмешка, которой он привык прикрывать свою боль.
— В другую? — переспросил он, — А чем же эта плоха?
— На этой тебе было бы больно, — Ягода говорил отстраненно, словно размышляя вслух, взгляд его блуждал по камере, но Бухарин чувствовал, что тот смотрит куда-то гораздо глубже, в себя. — Или в лоб поцеловать было бы лучше. Или щеку.
Николай замер, не зная, как реагировать на эти слова. Они казались неуместными, вырванными из контекста их разговора, но в то же время в них чувствовалось что-то искреннее, неуловимо трогательное.
- Щёку? - прошептал Бухарин, - А чего сразу не в губы?
Вопрос вырвался сам собой, прежде чем Николай успел его обдумать, и, осознав это, он тут же покраснел. Ягода же, наоборот, побледнел, словно его ударили.
- Разве уместно лезть целоваться, когда ты помогаешь человеку избавиться от глубокой боли?
- Он так делал, - пробормотал Бухарин.
- Я - не он, - ответил так же задумчиво Ягода, - Я бы порисовал на бинтах цветочки и другие фигуры, чтобы тебе было интересно их рассматривать. Только делать это надо аккуратно, чтобы не причинить боль...
- У меня были здесь цветные карандаши, - прошептал Николай, цепляясь за эту ниточку нежности, за возможность хоть на миг забыться, — И до сих пор есть, я могу принести.
— Правда? — Ягода вскинул голову, и в его глазах блеснул огонек любопытства. — Принеси, если не трудно.
Николай поднялся с места и подошел к своему баулу, в котором хранились остатки былой, мирной жизни. Руки дрожали, когда он доставал жестяную коробочку с цветными карандашами.
— Вот, — он протянул коробочку Ягоде, стараясь не выдать своего волнения.
— Спасибо, — тихо произнес тот, принимая их.
Он бережно открыл коробочку и провел пальцем по кончикам карандашей, словно пробуя их на вкус.
- Дашь руку? - нежно спросил Генрих, - Я попробую нарисовать что-то.
Бухарин протянул руку в бинтах, даже не глядя на мужчину. Он не смотрел, но чувствовал, как Ягода выводит какие-то фигуры на его перевязанном запястье.
- Тебе какие цвета нравятся?
- Желтый. И оранжевый. И чуть-чуть розовый, - отозвался Николай, - Но это женские цвета.
Он и сам не понимал, зачем произнес эту фразу. Словно пытался защититься от неожиданной нежности, разрушить этот хрупкий мостик, который Ягода строил между ними.
— Нет, — коротко отрезал Генрих, выуживая из коробочки розовый карандаш. — Розовый — это цвет заката. И он тебе идет.
Бухарин не нашелся, что ответить. Слова Ягоды, произнесённые таким тоном, прозвучали странно интимно, словно касались чего-то очень личного, сокровенного. Он непроизвольно попытался взглянуть на бинты, желая увидеть, что же там выводит рука Ягоды, но тот нежным жестом отвел его голову.
— Терпения, Николай, — в голосе его слышалась улыбка. — Нельзя смотреть на художника, когда он творит. Да и дай я исправлю кое-что...
Любопытство, однако, пересилило робость и страх. Бухарин нетерпеливо подглядывал одним глазом, стараясь не шевелиться. К его удивлению, Ягода рисовал на бинтах великолепную цветную бабочку. Крылья её были расписаны замысловатым узором из желтых, оранжевых и, да, розовых линий.
- Генрих, это так...
Но Ягода, казалось, не слышал его. Полностью погруженный в работу, он завершил бабочку, а после начал рисовать вокруг неё маленькие полевые цветочки. Нежные колокольчики, васильки, ромашки — они, словно россыпь драгоценных камней, окружили бабочку, превратив бинты в кусочек летнего луга.
— А это — лужайка... — пробормотал Генрих, не поднимая головы. — Чтобы бабочке было, где летать.
Николай не понял, что с ним происходит. Словно что-то треснуло внутри, разбилось на тысячи осколков, открывая доступ к чувствам, которые он так долго прятал даже от самого себя. И по щеке, обжигая холодом, скатилась слезинка.
— Николай? — голос Ягоды прозвучал встревоженно.
Он поднял голову и посмотрел на Бухарина, и в его взгляде, обычно холодном и пронзительном, мелькнуло что-то похожее на испуг. Николай не знал, что ответить, не знал, что делать. Впервые он почувствовал себя беззащитным перед этим человеком, но не от угрозы, а от... нежности?
- Это слишком красиво, - прошептал Николай, не узнавая собственного голоса.
Слезы подступили к горлу, мешая дышать. Захотелось коснуться Ягоды, словно убедиться, что всё это происходит на самом деле, а не плод его измученного разума. Он несмело протянул здоровую руку и положил её на плечо Ягоды, просунув между прутьями решетки. Места, однако, хватало.
Ягода замер, словно боясь спугнуть этот неожиданный жест. Он смотрел на руку Бухарина, лежащую на его плече, и в глазах его отражалась целая буря эмоций.
Наконец, Генрих перевел взгляд на лицо Николая, и что-то в его глазах дрогнуло, растаяло. Он медленно, словно боясь спугнуть этот хрупкий момент, склонился и нежно коснулся губами тыльной стороны ладони Бухарина.
Генрих выпрямился, но не отстранился. Его пальцы неуверенно скользнули по руке Николая, поглаживая, успокаивая. В камере повисла тишина, но это была не та гнетущая тишина, что царила здесь раньше. Это была тишина ожидания, тишина, наполненная невысказанными словами и чувствами, готовыми вырваться наружу.
— Я понимаю, что у меня нет шанса, — прошептал Ягода, не отводя взгляда от их переплетенных рук. Голос его, обычно резкий и властный, сейчас звучал тихо, почти робко. — Но я хочу быть твоим. И хочу так же, чтобы ты был моим.
Он на секунду замолчал, словно собираясь с духом, а затем продолжил, ещё тише:
— Пожалуйста, не говори ничего. Я знаю, что я неинтересен тебе как партнёр, но я не прошу твоего ответа. Я просто хочу, чтобы ты знал это.
Бухарин пораженно смотрел на Генриха.
- Генрих, ты...
- Не отвечай, - прошептал Ягода, - Нам осталось два дня, приказ о расстреле готов.
Николай закрыл глаза, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. В этот момент прикосновение руки Генриха к его щеке показалось особенно неожиданным. Пальцы Ягоды, обычно такие жесткие и властные, сейчас дрожали, словно боялись спугнуть этот хрупкий миг.
— Не бойся, — прошептал Генрих, и голос его звучал совсем не так, как обычно: в нём не было ни холода, ни властности — только бесконечная нежность. — Не бойся...
Бухарин прижался носом к чужой ладони.
- Ты правда не хочешь моего ответа?
Ягода на мгновение замер, словно раздумывая. Его пальцы, всё ещё покоившиеся на щеке Бухарина, слегка сжались.
— Я хочу, — прошептал он в ответ, и голос его был хриплым от переполнявших его чувств. - Но не ценой твоей лжи. Не ценой фальши.
В этих глазах, обычно холодных и колючих, Бухарин увидел страх, мольбу и нежность, от которой у него перехватило дыхание. В горле встал ком, не давая говорить. Все слова, которые он мог бы произнести, казались пустыми и неуместными. Ведь что значат слова перед лицом неизбежного?
— Николай, — прошептал Ягода, и его имя в устах Генриха прозвучало как мольба. — Николай...
Он не закончил фразу, но Бухарин и без слов понял, о чём тот просит.
Он видел это в его глазах, чувствовал это в дрожи его пальцев, всё ещё лежавших на его щеке. Николай сам не знал, что им движет: желание дать Генриху то, чего он так жаждал, или же собственное отчаянное желание почувствовать хоть каплю тепла и нежности перед лицом небытия.
Бухарин прислонился лбом к решетке и Ягода последовал его примеру. Конечно, касание было совсем лёгким, но ощущалось оно совсем иначе...
И в этот миг, заключенный между двумя ударами сердца, между вдохом и выдохом, Бухарин понял, что никакого ответа уже не нужно. Не нужны слова, не нужны признания. Достаточно этого прикосновения, этого молчаливого диалога душ, чтобы понять, что даже решетка не в силах разделить то, что их связывает.
- Ты же знаешь, что я не такой, как все? - прошептал Николай.
- Да, я знаю, что тебе в Швейцарии Блейлер поставил диагноз "аутизм". Верно?
- Угу, - прошептал Бухарин, не отрывая лба от холодного металла. - Иногда мне так трудно понимать людей, их мотивы, эмоции... Знаешь, порой мне казалось, что ты презираешь меня за это.
Он осмелился, наконец, отстраниться и заглянуть в глаза Ягоде. Тот смотрел на него с нескрываемой нежностью, и Бухарин с удивлением понял, что в этом взгляде нет и тени насмешки.
- Тише, тише, - прошептал Ягода, и его рука, словно сама собой, потянулась к решетке, к лицу Николая. Большой палец нежно очертил контур скулы, словно извиняясь за грубость решетки, за невозможность прикоснуться ближе, - Ты другой, да... И я... мне всегда было легко тебя понимать. Ты как будто...солнце.
Голос Ягоды дрогнул, он отвел взгляд, словно стыдясь собственной откровенности. Его пальцы скользнули по щеке Николая, задержались на мгновение у уголка губ, а затем с неохотой отстранились.
- Вместе до конца, - выпалил Бухарин.
- Зачем так больно, Николай, - ласково спросил Генрих, чувствуя дрожь в своем голосе.
— Потому что ты нужен мне, — прошептал Николай, - Дали бы нам больше времени, я бы разобрался в своих чувствах до конца и мы бы...
- ...и мы бы сгорели в этом пламени, - хрипло закончил за него Ягода, не в силах оторвать взгляда от лица Николая.
- Мы бы сбежали, - продолжал Бухарин.
- Некуда бежать, Коленька.