Спектакль.
Лев Борисович Каменев, высокий и статный мужчина с копной уже тронутых сединой волос, в который раз попытался призвать к порядку разбушевавшуюся толпу. Он стоял на трибуне, установленной на площади перед зданием Смольного, придерживая рукой микрофон, который то и дело норовил вырваться из его хватки под напором людского гула.
- Товарищи! Прошу вас! Товарищи! - надрывался он, но его голос тонул в оглушительном реве тысяч глоток, скандировавших одно единственное имя: "Сталин! Сталин! Сталин!"
Наблюдавший за этой сценой Лев Давидович Троцкий, сидевший на стуле позади трибуны, закрыл лицо ладонями, тщетно пытаясь сдержать нахлынувший прилив стыда. Все его существо пронизывала горечь, острая, как осколок стекла. Это был позор. Самый настоящий позор.
Еще несколько месяцев назад, после смерти Ленина, именно его, Льва Троцкого, гениального теоретика революции, блистательного оратора, считали наиболее вероятным преемником вождя. И вот теперь, на его глазах, грубая сила, олицетворением которой был Сталин, брала верх над разумом и интеллектом. Толпа, жаждущая простоты и понятных лозунгов, не хотела слушать сложных речей о мировой революции, о необходимости строить социализм в отдельно взятой стране. Им нужен был Сталин - "отец народов", человек из народа, обещавший им стабильность и порядок.Троцкий с горечью смотрел, как Каменев, бледный, с каплями пота на лбу, в очередной раз пытается докричаться до обезумевшей толпы. Он знал, что это бесполезно. Слишком поздно. Колесо истории сделало свой поворот, и остановить его было уже не под силу.
Тихое касание чьих-то пальцев отвлекло его от горестных размышлений. Григорий Зиновьев, сидевший рядом, осторожно коснулся его колена, словно пытаясь привлечь его внимание. Троцкий вздрогнул от неожиданности и резко повернул голову, встретившись взглядом с Зиновьевым.
- Это не очень приятно, - пробурчал он, с досадой отметив, что его голос звучит сипло и неуверенно.
И в этот момент, словно поддразнивая, Григорий склонился к нему ещё ближе и, игнорируя его слова, провел ногтями по колену, начиная от коленной чашечки и ведя вверх по бедру. Лев, застигнутый врасплох неожиданным жестом, подался назад, упираясь спиной в холодную стену трибуны.
- Григорий, что ты делаешь? – прошипел он, стараясь, чтобы его голос не выдавал смятения, охватившего его. – Здесь? Сейчас?
Его слова потонули в оглушительном рёве толпы, скандирующей "Сталина!". Зиновьев, не отрывая от него пристального взгляда, продолжал водить ногтями по его ноге, чуть надавливая, дразня.
- А разве не всё равно? – прошептал он в ответ, и уголок его губ приподнялся в хитрой усмешке. – Кажется, нас уже никто не слушает.
Троцкий почувствовал, как по спине пробежал холодок, а сердце забилось чаще. Он попытался отстраниться, но Зиновьев крепко держал его за колено, не давая возможности вырваться.
— Григорий, прекрати, — прошептал он, стараясь, чтобы его голос звучал твердо, но выходило неубедительно.
— Лев, милый мой Лев, — протянул Зиновьев, и его пальцы скользнули выше, — неужели ты не видишь, что всё кончено? Нас предали, растоптали, забыли.
Его слова больно резанули Троцкого. Он и сам понимал, что их политическое поражение неминуемо, но не желал признавать это даже перед собой. А Зиновьев, словно хищник, почуявший запах крови, бил в самые уязвимые точки.
— И что ты предлагаешь? – процедил он сквозь зубы, не в силах больше сдерживать раздражение. – Устроить оргию прямо здесь, на глазах у этой обезумевшей толпы?
— А почему бы и нет? – парировал Зиновьев, и его глаза, казалось, горели нездоровым огнём. – Пусть видят, как рушатся идолы.
Он наклонился ближе к Троцкому, горячим шепотом обжигая ему ухо:
— Или ты боишься, Лев? Боишься показать им свою слабость?
Этот выпад задел Троцкого за живое. Он резко схватил Зиновьева за запястье, сжимая его с такой силой, что тот невольно вскрикнул.
— Не смей испытывать мое терпение, Григорий, — прошипел он, в его голубых глазах вспыхнули гневом. — У тебя еще остался шанс закончить этот разговор по-хорошему.
Вместо ответа Зиновьев рассмеялся — коротким, хриплым смехом, от которого у Троцкого по коже побежали мурашки. Он не ослабил хватку, но и не сделал попытки оттолкнуть Зиновьева, застыв в нерешительности. Казалось, пространство вокруг них сгустилось, пропитавшись странным, тягучим напряжением.
— Закончить? — переспросил Зиновьев, глядя на Троцкого из-под полуприкрытых век. Его пальцы, все еще лежавшие на колене Троцкого, вдруг зашевелились, начиная выписывать на его бедре медленные, дразнящие круги. — А зачем заканчивать то, что только начинается?
Щекотка, лёгкая и невесомая, неожиданно пронзила тело Троцкого острым импульсом, вызывая странную дрожь, которая никак не была связана с холодом. Он сжал зубы, стараясь не выдать своего смущения, но из груди все же вырвался приглушенный стон, который потонул в шуме толпы.
— Перестань, — прохрипел он, пытаясь унять непослушное тело.
— А что, тебе не нравится? — прошептал Зиновьев ему на ухо, и его губы коснулись мочки уха, обдав его горячим дыханием.
В этот момент Каменев, уставший от бесплодных попыток утихомирить толпу, повернулся к ним, чтобы спросить, не пора ли им удалиться с этой позорной трибуны. Но, увидев происходящее, он замер на полуслове, ошеломленно моргая. Некоторое время он просто смотрел на них, пытаясь осмыслить увиденное. Наконец, кашлянув в кулак, он деликатно отвернулся и подвинулся на трибуне так, чтобы закрыть собой товарищей от чужих глаз.
Троцкий, чувствуя, что краснеет, как мальчишка, попытался высвободиться, но Зиновьев не дал ему ни малейшего шанса, продолжая свою мучительную пытку.
— Пожалуйста, Григорий, — прошептал он, стараясь говорить как можно спокойнее, но голос его предательски дрожал.
— Что "пожалуйста", Лев? — промурлыкал Зиновьев, наклоняясь к нему еще ближе.
Его дыхание щекотало шею, заставляя Троцкого вздрагивать. Он сжал кулаки, чувствуя себя загнанным в угол зверем.
- Хочешь, можешь мне на колени сесть, - провоцировал его Григорий.
- Заткнись, - прошипел Лев.
- Или передо мной на колени присядь.
Троцкий буквально проскулил что-то нечленораздельное, пытаясь вырваться из хватки Зиновьева, но тот держал крепко.
- Я тебя сейчас Сталину сдам, – выпалил Лев, хватаясь за последнюю соломинку.
- Так ты хочешь тройничок? – рассмеялся Зиновьев, ещё ближе прижимаясь к нему.
- Григорий! – это Лев выкрикнул так, что толпа на мгновение притихла.
Каменев на трибунах, кажется, поседел ещё сильнее.
"Только этого не хватало," - подумал он с тоской, - "Чтобы эти двое устроили балаган на глазах у всей страны".
Зиновьев, наконец, отстранился от Троцкого, будто только что заметил, что перегнул палку. Лев поджал губы. Какой кошмар. И до конца дело не довёл, и начал это всё вообще.
"А ведь всё так хорошо начиналось," – с тоской подумал он, поправляя сбившийся набок галстук. Сегодня должна была состояться их триумфальная речь перед рабочими, а закончилось всё этим фарсом.
И ладно бы Зиновьев ограничился шутками на ухо, так нет же – нужно было доводить до такого, чтобы на них обратили внимание.
- Ну что, угодил Вам Ваш же спектакль? - раздался голос Иосифа Виссарионовича, - Только вот занавес в этой пьесе, похоже, опустится совсем не так, как Вы, товарищи, рассчитывали.
Каменев вздрогнул и обернулся. Сталин стоял позади них, скрестив руки на груди, и смотрел на них тяжёлым взглядом. На лице его играла лёгкая улыбка, но в глазах плескался лёд.
Зиновьев нервно сглотнул и чуть сжался. Троцкий же, напротив, расправил плечи и, вскинув голову, холодно посмотрел на Сталина.
– Не тебе судить о наших спектаклях, Коба, – отрезал он. – Лучше бы за своими одноактными постановками следил.
- Я не интересуюсь "актами" в отличие от Вас, Лев Давидович, - Иосиф перехватил микрофон из рук Каменева. - Особенно если они проходят не на той сцене и не с тем партнёром.
По толпе собравшихся прокатился смешок, который быстро перерос в гул одобрительных возгласов. Сталин умел играть на чувствах масс, как искусный дирижёр на своем инструменте. Троцкий сжал кулаки, чувствуя, как к горлу подступает гнев.
Каменев подошёл к товарищам и скучающе начал осматривать их, понимая, что они проиграли. Иосиф же продолжал:
- Товарищи! - его голос, усиленный динамиками, прогремел над площадью. - Мы собрались здесь сегодня, чтобы показать единство партии, нашу сплоченность! - он сделал паузу, окидывая взглядом затихшую толпу. - Но, как мы видим, некоторые члены партии видят пути к единению... своеобразно.
Он многозначительно посмотрел на Троцкого и Зиновьева, и по толпе снова пробежал смешок. Каменев тяжело вздохнул. На этот раз Иосиф, кажется, превзошёл сам себя.
Григорий потрепал товарищей по плечам:
- Я сейчас всё решу, - прошептал он.
Троцкий, не сводя глаз со Сталина, процедил:
- Не вмешивайся, Григорий.
Но Зиновьев уже не слушал. Он решительно выступил вперед, опередив Каменева, который хотел было что-то возразить.
- Иосиф, а как же наши с тобой чувства?! - выкрикнул он, - Их ты тоже обесценишь?
Троцкий подавился водой, глоток который делал в данный момент.
- "Сам погибай, да товарищей топи"? - спросил он у Каменева, который лишь обреченно пожал плечами.
На площади воцарилась тишина. Все взгляды обратились к Сталину, ожидая его реакции на этот неожиданный поворот.
- У нас с тобой не было чувств, - пробормотал Иосиф, сжимая микрофон в руке, - у нас с тобой вообще ничего никогда не было, мы виделись-то раз в год.
Григорий сделал страдальческое лицо.
- Ты... Ты... - он не мог вымолвить ни слова, лишь указывал на Сталина трясущейся рукой, - А как же наша ночь?! Клубника, сливки, стол, свеча...
- Меня сейчас стошнит, - пожаловался Троцкий.
- От выдумок? - уточнил Каменев.
- Нет, чёрт тебя возьми, клубнику не люблю, - огрызнулся язвительно Лев.
Сталин нахмурился, глядя на Зиновьева.
- Не трать время впустую, Григорий.
- Но ты же звал меня "ГрИхунчик", типа грех... Я правда твой грех?! - Григорий картинно схватился за сердце и рухнул на помост сцены, словно подкошенный.
Каменев закатил глаза, еле сдерживаясь, чтобы не выругаться. Троцкий, с трудом подавляя смех, отпил воды из стакана. По толпе пробежал сдержанный гул, люди перешептывались, не зная, как реагировать на этот спектакль.
Иосиф, оставаясь внешне невозмутимым, негромко произнес в микрофон, чтобы его услышали только на сцене:
- Поднимись, Григорий. Не позорь себя.
- А ты меня поцелуй напоследок! - выкрикнул Зиновьев.
Толпа была склонна верить Григорию в такой момент, нежели холодному Сталину. Теперь это всё выглядело так глупо... Иосиф словно просто желал подставить бывшего партнёра, а Зиновьев искренне страдал. Конечно, только сами Зиновьев и Сталин знали, что ничего у них не было.
По площади прокатилась волна шепотков. Люди с сомнением поглядывали на Сталина, многие хмурились, не одобряя его резкий тон и холодность по отношению к, казалось бы, убитому горем Зиновьеву.
Иосиф резко сошел с трибуны и подошел к Григорию. Напряжение на площади было настолько сильным, что казалось, можно услышать, как бьются сердца людей. Зиновьев хитро ухмылялся, закрывая лицо рукой от толпы, но в его глазах плясали чертики. Он чувствовал, что перехватил инициативу, заставив Сталина плясать под свою дудку.
Каменев спрятал лицо за спиной Троцкого, стараясь не стыдиться происходящего. Лев огладил коллегу по плечу, наблюдая за этой картиной.
Сталин наклонился к Григорию.
- Вставай. У нас ничего не было. Ты и сам это знаешь.
Вместо ответа Зиновьев обхватил ладонями затылок Сталина и притянул его к себе, с силой впечатываясь в его губы грубым поцелуем.По площади прокатился вздох изумления, смешанного с ужасом.
Люди замерли, словно окаменев, боясь пропустить хоть мгновение этого невероятного зрелища. Сталин на мгновение оцепенел от неожиданности, но быстро взял себя в руки. Отстраниться он не мог: руки Зиновьева, словно стальные тиски, держали его.
"Вот дрянь!", - подумал про себя Иосиф, чувствуя, как к горлу подкатывает волна гнева.
Григорий целовал бесстыдно и властно, гладя Сталина по затылку. Его не волновали ни взгляды зевак, ни омерзение, написанное на лице "товарища". Наоборот, чем сильнее сопротивлялся Сталин, тем более яростным становился поцелуй.
Наконец, Зиновьев сам оторвался от Иосифа, вглядываясь в его потемневшие глаза. Лицо Сталина было красным то ли от смущения, то ли от гнева.
Иосиф, не говоря ни слова, глянул быстро на замершую толпу и, развернувшись на каблуках, скрылся за своеобразными кулисами, сооруженными из красного бархата. Григорий усмехнулся, не спеша выпрямился, словно смакуя оставшееся на губах послевкусие поцелуя, и отряхнул от несуществующей пыли безупречный френч.
- Перерыв пятнадцать минут, - громко объявил он, обводя толпу взглядом победителя, после чего неторопливо направился к товарищам, которые, казалось, до сих пор не могли оправиться от шока.
Каменев был красный от смущения, он бегал взглядом по лицам рабочих, словно пытаясь прочитать их мысли. Троцкий, напротив, выглядел довольным, на его губах играла лёгкая, едва заметная улыбка.
- Неожиданно, но это сработало, - проговорил Лев Давидович, поправляя пенсне. - Сталин от стыда к вечеру не оправится. На войне все средства хороши.
- Не все, - тихо, но твердо выговорил Каменев, - но это было... эффектно. Ты его действительно целовал или лишь делал вид?
Зиновьев многозначительно улыбнулся, прикуривая папиросу:
- Иосиф меня теперь точно не забудет. "Занавес в этой пьесе опустился совсем не так, как он хотел".