Пистолет.
Условия Брестского Мира были настолько ужасающими, что всё нутро Владимира Скалона содрогалось. Глаза наполнялись слезами, а руки бешено дрожали. Лев Троцкий потирал переносицу, сняв пенсне.
- Нам нужна топографическая карта, - негромко проговорил Лев. Владимир подорвался первый, неоднозначно оглядывая остальных, - Владимир Евстафьевич, сходите?
Скалон кивнул и отлучился в свою комнату. Это было кстати. По щекам ручьём побежали слёзы, хотелось обхватить голову и рыдать, рыдать, рыдать... Действие, непозволительнее генералу.
Тяжелая дверь захлопнулась, отрезав Скалона от взглядов, от сочувствия, которого он не желал, но в котором так отчаянно нуждался. Комната встретила его привычной тишиной и полумраком. Сквозь плотные шторы пробивался скупой свет закатного солнца, окрашивая пылинки в воздухе в багровые оттенки. Или это кровь? Кровь тысяч русских солдат, брошенных на произвол судьбы этим унизительным миром?
Генерал тяжело опустился в кресло, с силой сжимая подлокотники. Карта... Топографическая карта, словно насмешка над горем, над позором. Зачем она нужна? Чтобы лучше разглядеть границы утраченных земель? Чтобы найти кратчайший путь для отступления, для бегства?
Скалон зажмурился, пытаясь отогнать от себя видения: искаженные болью лица солдат, стоны раненых, бескрайние поля, усеянные трупами... "Ужасающие условия", - эхом отозвались в голове слова Троцкого. Слишком мягко сказано. Слишком дипломатично. Это была катастрофа. Полное и безоговорочное поражение.
Он, генерал Скалон, присягавший на верность России, вынужден был участвовать в этом фарсе, в этом позорном спектакле, разыгранном большевиками. И карта... Эта проклятая карта была нужна им как реквизит, как доказательство их "победы".
Владимир Евстафьевич резко встал, подойдя к зеркалу. Губы исказила внезапная ухмылка. Каким же будет конец для них всех? А каким будет конец для него самого? Скалон потянулся за своим пистолетом, который так маняще лежал на столе.
Холодная сталь приятно отяжелила ладонь. Знакомый вес, привычная отдача... Сколько жизней он забрал, этот верный спутник? Сколько раз решал исход сражений? Но никогда прежде дуло пистолета не смотрело на самого Владимира Евстафьевича.
Отражение в зеркале дрогнуло. На генерала смотрел незнакомец - изможденный, с лихорадочным блеском в глазах. «Это конец?» - беззвучно спросил он у своего двойника.
Мысль о самоубийстве, ещё вчера казавшаяся кощунством, теперь пульсировала в висках с настойчивостью загнанной в угол крысы. Неужели это единственный выход - пуля, забвение, покой? Избавиться от унижения, от бремени позора, от бессилия перед неумолимой поступью истории...
Решение было принято. Это закончится прямо сейчас. Ни минутой позже.
Владимир приложил пистолет к виску и мысленно улыбнулся. Как красиво он сейчас выглядит в отражении..!
Теперь сталь приятно холодила кожу, словно обещая долгожданное облегчение. Скалон, застывший в нерешительности, вдруг явственно представил себе этот миг - грохот выстрела, вспышку в глазах, мрак, в котором растворится все: и позор поражения, и горечь предательства, и бессилие перед неумолимой судьбой.
Впервые за долгое время на его лице появилась тень улыбки. Да, именно так он и представлял себе конец. Достойный конец для русского генерала.
Палец лег на спусковой крючок. Ещё мгновение - и...
- Владимир Евстафьевич, мы Вас заждались, - Троцкий замер на пороге, увидев происходящее.
Владимир застыл, словно хищная птица, застигнутая врасплох посреди охоты. Рука его не дрогнула, но в глазах мелькнула тень досады, быстро сменившаяся маской холодного спокойствия.
- Лев Давидович, - медленно произнес он, не утруждая себя тем, чтобы убрать пистолет. - Вы как всегда не вовремя.
Троцкий, не обращая внимания на оружие, сделал шаг вглубь комнаты.
- Вижу, застал вас за размышлениями, - произнес он, бросив короткий взгляд на отражение генерала в зеркале. - Мы все склонны к меланхолии в эти темные времена.
"Меланхолия..." - мысленно усмехнулся Скалон. Какое ничтожное слово для той бури, что бушевала у него внутри. Разве может этот фанатик, опьяненный революцией, понять всю глубину его отчаяния?
- Ничего, Лев Давидович, - ответил Владимир, прикусив нижнюю губу.
- Убирайте пистолет, - прошептал Троцкий, - Родина ждёт.
Скалон прижал пистолет к виску плотнее, готовясь в любой, даже самый случайный момент выстрелить.
Ледяное дуло пистолета вдавилось в кожу, словно желая слиться с ней, стать частью Владимира Евстафьевича, его последним вздохом, его окончательным отказом.
- Убирайте пистолет, - повторил Троцкий, и в его голосе, несмотря на внешнее спокойствие, прозвучали стальные нотки.
Скалон медленно перевел взгляд с зеркала на незваного гостя. Слова Троцкого повисли в воздухе, пустые и чужие, как и сам этот новый мир, который он пытался построить на обломках былой империи.
"Родина...", - эхом отозвалось в голове генерала. Разве он не служил ей верой и правдой всю свою жизнь? Разве не проливал кровь за неё на полях сражений? Но Родина, которую он знал, исчезла, оставив после себя лишь пепел и пустоту.
- Родина... - хрипло произнес Скалон, и губы его скривились в горькой усмешке. - А что такое Родина, Лев Давидович?
- Родина, - начал Лев, и его голос, обычно зычный и сильный, на этот раз звучал тихо, словно доверительный шепот, - это не границы на карте и не имена царей в учебниках истории.
Он сделал шаг навстречу Скалону, не обращая внимания на пистолет, все еще прижатый к виску генерала.
- Родина - это то, что живет внутри нас, Владимир Евстафьевич. Это - вера в будущее, за которое мы боремся, это - надежда, которую мы не смеем предать. Это - люди, ради которых мы обязаны идти вперед, даже когда кажется, что все потеряно.
Троцкий говорил медленно, словно подбирая каждое слово, пытаясь достучаться до сердца, готового остановиться.
- Разве вы не видите, Владимир Евстафьевич? Старый мир рухнул, но на его обломках рождается новый. И этот новый мир нуждается в таких людях, как вы. В вашей силе, в вашем опыте.
Он остановился на мгновение, всматриваясь в лицо генерала, и затем добавил тихо, но твердо:
- Не совершайте непоправимую ошибку, Владимир Евстафьевич. Не предавайте будущее. Не предавайте Родину.
Владимир уставился на Троцкого совсем новым взглядом, словно только что узнал этого человека.
- Я могу спросить Вас об одном?
- О чём угодно, Владимир Евстафьевич, - охотно кивнул Лев.
Владимир медленно опустил руку с пистолетом, но не убрал его, словно это оружие было единственной нитью, связывавшей его с реальностью.
- Скажите, - начал он, и голос его дрогнул, - скажите, Лев Давидович, вы верите... верите ли вы, что этот новый мир, который мы строим... что он будет лучше старого? Что пролитая кровь... что она не напрасна?
- Нет, - коротко ответил Троцкий, - Вы же ждали правды, а не красивой лжи? Нет, я не верю.
Скалон подошёл ко Льву почти впритык. Троцкий не сдвинулся с места. Возникла тишина.
Тишина загустела, превратилась в незримую арену, где сошлись две воли, два разных взгляда на мир, стоящий на краю гибели и перерождения. В глазах Скалона, казалось, метались языки пламени, отражая смятение в его душе.
- Не верю, - эхом отразилось в его сознании. - Не верю...
И в этом эхе было уже что-то новое. Не согласие, не протест, но искра, крошечный огонек сомнения в безнадежности. Он смотрел на Троцкого, и перед ним был уже не пламенный трибун революции, а человек, так же как и он, стоящий на краю пропасти.
В тот момент, когда слова перестали быть оружием, на авансцену вышло нечто иное. Нечто первобытное, инстинктивное, отчаянное.
Владимир, сам того не ожидая, сделал шаг вперед. Мир вокруг него сузился до одного-единственного человека, до этих глаз, смотрящих на него с такой пронзительной честностью.
И в этом порыве, в котором смешалось отчаяние и жажда опоры, генерал схватил Льва за воротник шинели и притянул к себе. Их губы встретились в поцелуе, отчаянном и неловком, как и весь этот новый мир, рождавшийся из пепла и крови.
Поцелуй, начавшийся как жест отчаяния, быстро вышел из-под контроля. Владимир, словно пытаясь найти ответы на все мучившие его вопросы в самой глубине Льва, сминал его губы своими, крепко прижимая к себе.
Троцкий, застигнутый врасплох, инстинктивно попытался отстраниться. Его ладони легли на плечи генерала, но тут же соскользнули, словно не в силах найти опору на твердой, как гранит, поверхности шинели.
Скалон был сильнее, его отчаяние - мощнее. Он целовал Льва яростно, почти грубо, и в этом поцелуе не было места для нежности или сомнений. Сопротивление, рожденное удивлением и замешательством, растаяло под напором отчаяния Скалона. Троцкий, чувствуя, как чужая боль проникает сквозь плотину его собственной брони, перестал сопротивляться.
Его рука, все еще лежавшая на плече генерала, невольно сжалась, пальцы впились в грубую ткань шинели. Ответил ли он на поцелуй или позволил ему случиться - оставалось неясным.
Их языки встретились в неловком танце, незнакомом, но от того не менее желанном. Вкус табака и крови на губах Владимира смешался с терпким привкусом чая, который Троцкий пил, склонившись над картами сражений.
В этом поцелуе не было ни победы, ни поражения.
Владимир, опьяненный близостью Льва, уже не искал ответов на вопросы. Ему нужна была опора, нужно было почувствовать что-то реальное, живое, в этом мире, где вчерашние братья по оружию становились врагами, а будущее тонуло в кровавом мареве.
Его пальцы, грубые и сильные, зарылись в мягкие кудри Троцкого, притягивая его ближе, не давая разорвать поцелуй. В этом движении сквозила уже не мольба, но требовательное желание обладания, желание стереть границы между ними, слиться воедино в этом безумном порыве.
Лев отстранился буквально на мгновение. И то для того, чтобы накрыть шею Владимира губами, оставляя приятный, невесомый поцелуй.
Отстранение Льва, хоть и мимолетное, отозвалось в Владимире острой вспышкой тревоги. Как будто привычный мир, только что начавший обретать новые очертания, снова ускользал, растворяясь в тумане неопределенности.
Но тревога тут же сменилась чем-то неизведанным, когда губы Троцкого коснулись его шеи. Легкое, почти невесомое прикосновение, словно крыло бабочки, прочертило огненную полосу по коже, заставляя мурашки бежать от затылка к лопаткам.
Этот поцелуй, такой контрастирующий с грубой страстью Владимира, пробудил в нем что-то новое, незнакомое. Жажда обладания не угасла, но к ней примешалось смутное желание доставить удовольствие, заставить Льва ответить на поцелуй с такой же силой и самозабвением.
Запустив пальцы в непокорные кудри, Владимир прижался лбом к виску Троцкого, тяжело дыша. Впервые за долгие годы борьбы и потерь он почувствовал себя на пороге чего-то настоящего, чего-то такого, что не поддавалось ни логике, ни идеологии.
Движение Льва, медленное и осторожное, словно опасаясь спугнуть неведомое чувство, отозвалось в Владимире глухим стоном. Пальцы Троцкого, скользнувшие под грубую ткань шинели, были горячими, словно несли в себе жар поцелуя.
Скалон замер, боясь спугнуть этот хрупкий миг близости. Сквозь плотную ткань шинели он чувствовал каждый миллиметр чужого тела, каждый удар сердца, отбивавшего ритм, чуждый прежнему миру, но странным образом совпадающий с его собственным. Было приятно. Было хорошо.
Лев покрывал всю шею хаотичными поцелуями, вызывая тихие стоны удовольствия.
Тихие стоны, вырывавшиеся из груди Владимира, были сродни признанию, отречению от всего, что было важно еще мгновение назад. Он сам не ожидал, что способен на такую отдачу, на такую беззащитность.
Пальцы Троцкого, блуждающие под шинелью, находили все новые чувствительные точки, заставляя генерала вздрагивать и сильнее прижиматься к нему. Каждый поцелуй, каждый нежный укус, оставляющий на коже огненный след, размывали границы дозволенного, стирая из памяти все, кроме этого всепоглощающего чувства.
Лев резко подхватил Владимира за бёдра, усаживая на стол.
Неожиданное движение Льва заставило Владимира прервать поцелуй. Мир на мгновение качнулся, возвращаясь из небытия, но хватка Троцкого, крепкая и уверенная, вернула ощущение реальности.
Оказавшись на столе, посреди разбросанных карт и документов, генерал почувствовал себя так, словно его только что поставили на шахматную доску - пешкой в игре, правила которой диктовал уже не он.
Сверху вниз Лев казался еще выше, его силуэт, очерченный тусклым светом лампы, казался воплощением силы, которой невозможно противостоять. И Владимир не собирался этого делать.
Он смотрел снизу вверх на склонившегося над ним Троцкого, затаив дыхание, ожидая продолжения. Во взгляде Льва читалось не только желание, но и странная нежность, от которой по телу пробежала дрожь.
- Что ты делаешь со мной, Лев? - беззвучно вопросил он, понимая, что ответа ему уже не нужно.
Мягкие движения руки Троцкого заставили Владимира дрожать и практически стонать в голос. Его подчинили. Сомнения нет. Вот оно, подчинение белого генерала красному наркому иностранных дел.
Стыд, смешанный с возбуждением, затопил его с головой.
Но движения Льва не были грубыми, скорее, исследующими, словно он изучал незнакомую карту, ища самые уязвимые, самые желанные точки. И от каждого прикосновения, от каждого поцелуя, по телу Владимира пробегала дрожь, которая не имела ничего общего с холодом страха.
- Лев... - вырвалось у него хриплое, сдавленное стоном имя.
Когда Троцкий проникал вовнутрь, то Владимиру не оставалось ничего, как вскрикивать и тут же быть заглушенным поцелуем. Боль, острая и неожиданная, пронзила его насквозь, но тут же растворилась в волне наслаждения, захлестнувшей его с головой.
Мир вокруг сузился до размеров стола, на котором он лежал, до ощущения сильных рук, сжимавших его бедра, до губ, не дающих возможности вдохнуть полной грудью.
Все, что было до этого момента, - годы войны, крови, революционной борьбы, - потеряло смысл. Осталось только это всепоглощающее чувство, стирающее границы между белым и красным, между победителем и побежденным.
Скалон откинул голову назад, сжимая пальцами край стола, не в силах сдержать рвущиеся наружу стоны.
Оргазм захлестнул Владимира внезапно, словно штормовая волна, разбивающаяся о скалы. Он выгнулся на столе, не в силах сдержать рвущийся из горла крик, чувствуя, как каждая клеточка его тела бьется в едином экстазе.
Но стоило "буре" немного утихнуть, как ласковые, но настойчивые движения Льва пробуждали новую волну наслаждения. Владимир терялся во времени и пространстве, не в силах отличить, где кончается он сам и начинается Троцкий.
Мир вокруг, и без того хрупкий, окончательно рассыпался на осколки. Остались только ощущения: обжигающий жар, разливающийся по венам, сладкая истома в мышцах, и имя Льва, срывающееся с губ хриплым шепотом.
***
- Ты можешь мне пообещать что-то, Троцкий? - прошептал Владимир, уже застёгивающий брюки.
- Что же ты хочешь услышать, Владимир? - спросил Лев, неспешно застегивая собственную рубашку. Голос его звучал ровно, лишь легкая хрипотца выдавала недавнюю близость.
Скалон потёр затылок. Волосы его забавно свисали на лицо. Троцкий мягко заправлял каждую прядку на голове мужчины, аккуратно укладывая. Прикосновение пальцев Троцкого, легкое и почти невесомое, заставило Владимира вздрогнуть. Он инстинктивно отстранился, словно опасаясь, что любое прикосновение сейчас может разрушить хрупкую стену самообладания, которую он так старательно возводил.
- Что-то.
- Что именно? - Троцкий вскинул бровь.
- Что-то... настоящее, - пробормотал Владимир, пряча взгляд от проницательных глаз Льва.
Он и сам понимал, как жалко и нелепо прозвучали его слова. Какое «настоящее» может быть между ними, между белогвардейским генералом и пламенным революционером, чьи пути случайно пересеклись в этом водовороте истории?
- Владимир, одевайся, - прошептал Лев, - нас заждались.
Слова Троцкого, прозвучавшие резко и холодно, словно удар хлыста, разрушили последние иллюзии Владимира. Он словно очнулся от наваждения, почувствовав, как стыд и отчаяние обжигают его изнутри.
«Нас заждались»... Конечно, как он мог забыть? Там, за стенами этого кабинета, их ждала война, революция, ждали два непримиримых лагеря, каждый из которых они представляли.
Владимир молча кивнул, натягивая на себя мундир словно смирительную рубашку. Каждое движение отдавалось тупой болью во всем теле, но еще сильнее болело сердце, сжатое ледяной рукой разочарования.
Он уже открыл рот, чтобы произнести хоть что-то, хоть как-то нарушить давящую тишину, но Троцкий опередил его.
- Я пообещаю тебе что-то настоящее, только если ты пообещаешь не думать больше о самоубийстве. Это настоящее будет и с поцелуями, и со страстью и с откровениями.
Владимир замер, рука его застыла на полпути к пуговицам мундира. Слова Троцкого прозвучали неожиданно, прорезав плотный туман отчаяния, который окутывал его сознание.
- Не думать о... - Владимир запнулся, не в силах выговорить это страшное слово.
Он поднял глаза на Льва, вглядываясь в его лицо, пытаясь понять, шутит ли тот, издевается ли. Но в глазах Троцкого, обычно жестких и насмешливых, он увидел что-то другое - искру понимания, почти... нежности?
- Ты не понимаешь, - прошептал Владимир, чувствуя, как к горлу подступает комок. - Это не просто мысли... Это единственный выход...
Он отвернулся, не желая демонстрировать свою слабость. Ему, боевому генералу, привыкшему смотреть в лицо смерти, стыдно было признаться, что его душа истерзана болью поражения, что мысли о самоубийстве стали навязчивой идеей, от которой он не видел спасения. Губы Скалона дрогнули.
- Решай сам, Владимир, - Троцкий оделся и покинул кабинет. Под удивлёнными взглядами коллег он лишь склонил голову, - Владимир Евстафьевич не очень хорошо себя чувствовал, теперь он в порядке. И...
В комнате за его спиной раздался выстрел.
Мир взорвался болью и оглушительной пустотой. Слова Троцкого, обещавшие нечто невероятное, теперь отдавались издевательским эхом в ушах, превращаясь в яд, разъедающий душу.
Лев спокойно продолжал говорить, ловко пряча за маской равнодушия вспыхнувшую в груди боль. Боль от осознания того, что его обещание опоздало всего на мгновение.
- ...я не успел вернуть ему его фуражку, - закончил он, заставляя себя улыбнуться собратьям по партии.