Лебединое озеро.
— Не говорите ерунду, Владимир Ильич, – мягко произнёс Лев Троцкий, с трудом, но ещё сдерживая своё, всё больше накипавшее, напряжение, – Мы не будем ставить "большевистское Лебединое Озеро". Да, я знаю, наша вина, что мы весь балет расстреляли, но это же не значит, что...
— Значит, Лев Давидович, – пробормотал Ленин с легкой задумчивостью, – Это такой способ пропаганды...
— Пропаганды?! — вскинулся Троцкий, едва не переходя на крик, — Вы представляете себе лозунг: "Пролетарии всех стран, танцуйте как умирающие лебеди!"?
Ленин, казалось, пропустил его слова мимо ушей. Он мечтательно улыбался, глядя куда-то вдаль.
Григорий Евсеевич посмеивался, выпивая очередной бокал алкогольного напитка.
— Мечтаю увидеть Льва Давидовича в белой пачке, пляшущего на сцене и делающего пируэты, – произнёс, ухмыляясь, тот.
— Мечтаю увидеть Григория Евсеевича в гробу, – пробормотал Троцкий.
Владимир цокнул, подходя к мужчинам.
— Лев Давидович будет шутом, – серьёзно сказал Ленин, игнорируя громкий хохот Зиновьева, – Григорий Евсеевич – чёрным лебедем, Одиллией.
Теперь смеялся уже Лев.
— Пачки никто надевать не будет, хватит костюмов. Целоваться с принцем Григорий тоже не будет.
Зиновьев сделал грустное лицо.
— Кто принц хоть?
— Я пошёл, – пробормотал Сталин, поправляя усы, – Удаляюсь от своего царствования.
— Идея! Вот Вам и партия Зигфрида! Костюм, правда, придётся немного переделать...
Коба вскинул брови и подавился воздухом.
— Владимир Ильич, — просипел он, пытаясь откашляться, — вы же понимаете, что это абсурд! Революция и балет — вещи несовместимые!
— А вот и нет! — Ленин поднял руку вверх, глаза его заблестели. — Представьте: Иосиф Виссарионович в образе благородного рыцаря, сражающегося с буржуазным злом!
Он начал расхаживать по комнате, жестикулируя всё более размашисто.
— Декорации — горящий Зимний дворец, музыка — "Интернационал" в обработке для арфы и литавр...
— И Григорий Евсеевич в балетной пачке, – ухмыльнулся Троцкий.
— Не отвлекайтесь, Лев Давидович, — отмахнулся Ленин, не обращая внимания на колкость Троцкого. — А в финале, Иосиф Виссарионович, в блестящих латах, с красным знаменем в руках, взлетает под купол театра на тросах! Вот это будет настоящий пролетарский спектакль!
Зиновьев, представив Сталина, парящего под потолком в латах, не сдержался и прыснул со смеху. Даже суровый Сталин, невольно представив эту картину, скривил губы в подобии улыбки.
— Одетта мне прилагается? Какую-то красивую девушку возьмите, тогда я, – начал было Иосиф.
— Николай Иванович, хотите? – спросил вдруг Ленин у Бухарина.
Николай тут же замялся.
— Я, эээ... — Бухарин покраснел до корней волос, теребя ремешок на кепке. — Я, конечно, за партию готов на все... Но балет... это, знаете ли...
Он беспомощно оглядел присутствующих, ища поддержки.
— Не бойтесь, Николай Иванович, — успокоил его Ленин, похлопывая по плечу. — Мы вам пышную пачку сошьем, перьев на неё не пожалеем! А танцевать Вас научат.
— Вот именно, мы не умеем даже танцевать, – пробормотал хмуро Зиновьев.
— Этому научат! — отмахнулся Ленин, как будто речь шла о чем-то незначительном, вроде чистки винтовки. — Найдем лучших преподавателей, откроем партийную школу балета! Представляете, Григорий Евсеевич, как заголосят газеты: "Товарищ Зиновьев лихо отплясывает кадриль!"
Он рассмеялся, но Григорий веселья не разделял.
— А может, лучше балет про борьбу с неграмотностью поставим? — робко предложил он. — Тоже актуально, и костюмы попроще. Да и Лёва...
Имел ввиду он, конечно, Каменева.
— Участие примет тогда.
— А в «Лебедином озере» он тоже можеть сыграть важную роль!!! Например злого колдуна, — громогласно провозгласил Ленин, резко останавливаясь посреди комнаты. — Лев Борисович с его проницательным взглядом будет просто великолепен!
Каменев, до этого мирно дремавший в углу с книгой в руках, подскочил как ужаленный.
— Что? Кто? Какой еще злобный колдун? — пробормотал он, пытаясь прогнать остатки сна.
— Злобный это Троцкий, а Вы злой.
— Не пугайте товарища, Владимир Ильич, — улыбнулся Троцкий, с явным удовольствием наблюдая за реакцией Каменева. — Лев Борисович у нас человек деликатный, ему бы партию поспокойнее…
— А пусть будет новым героем – лебедем каким-то, — не унимался Ленин. — Благородным, но с секретом! В финале он сбросит свои белые одежды и...
— … и наденет будёновку! — закончил за него Троцкий, и по комнате прокатился взрыв хохота.
Только Каменев смотрел на них с недоумением, пытаясь понять, то ли это шутка такая, то ли революция так повлияла.
Владимир подошёл к печатной машинке.
— Вечером все получат сценарий.
Каменев обреченно вздохнул. Шутка это или нет, но спорить с Лениным, когда тот загорался новой идеей, было бесполезно. Оставалось только смириться и ждать, когда этот революционный вихрь утихнет.
— А может, вместо "Лебединого озера" поставить "Спящую красавицу"? — робко предложил он. — Там, по крайней мере, можно поспать…
Ленин, уже стучавший по клавишам машинки, на мгновение замер, обдумывая предложение.
— Хм, — промычал он. — "Спящая Красавица"... Пролетариат пробуждается от сна буржуазной спячки! Интересно...
Он выдернул из машинки лист бумаги и, скомкав его, бросил в корзину.
— Нет, — решительно произнес Ленин. — "Спящая Красавица" — слишком мелко! Нам нужна революционная эпопея! Балет, который потрясет мир! "Лебединое озеро"!!!
И он с новой силой забарабанил по клавишам, внося коррективы в свой грандиозный замысел.
***
На репетициях все ещё держались, но увидев друг друга в костюмах на самой сцене перед спектаклем хотелось даже не смеяться, а скулить.
Григорий Евсеевич в чёрном костюме чувствовал себя уютно, облокотившись об сонного Каменева, чью рубашку просто покрыли клеем и обсыпали перьями. С костюмами шута и принца... Ой, то есть Троцкого и Сталина... Всё было лучше. Они были простыми, но приятными для глаза.
Николай Бухарин из гримёрки не выходил.
Сталин в своем костюме больше походил на сказочного боярина, чем на революционного героя. Он нервно теребил фальшивый орден на груди и испепелял взглядом Ленина, который с детским восторгом сновал по сцене.
Троцкий, наоборот, словно родился в своем шутовском наряде. Бубенцы на колпаке весело звенели при каждом его движении, а на лице играла лукавая улыбка. Он с явным удовольствием разыгрывал перед нервничающими "артистами" миниатюры, пародируя балетные па.
Вдруг дверь гримерки распахнулась, и на пороге появился бледный как полотно Бухарин. На нем красовалась пышная пачка из тюля и перьев, делавшая его похожим на гигантский зефир.
— Я не могу, — прошептал он, цепляясь за косяк. — Мне стыдно...
Сталин повернулся на друга и замер. Не хотелось смеяться. Как бы смешно это не выглядело, Николай явно познал что-то новое для себя и выглядел неожиданно красиво.
Неловкое молчание повисло в гримерке. Троцкий перестал скакать и, уронив бубенцы на пол, уставился на Бухарина с неподдельным удивлением. Даже Ленин, казалось, на мгновение забыл о своей революционной постановке.
Бухарин, не выдержав всеобщего внимания, съежился под их взглядами, еще крепче сжимая в руках тюлевую юбку.
— Николай, — наконец, прокашлявшись, произнес Сталин, подойдя к нему. — Ты выглядишь... внушительно.
Он запнулся, подбирая слова, и добавил уже мягче:
— Не волнуйся ты так. Все будет хорошо.
Троцкий, давясь смехом, протянул Бухарину бутафорский серп:
— Держи, Коля, будешь контрреволюционные перья обрезать!
***
Действие первое.
Николай Бухарин сидит в импровизированной луже, делая вид, что он страдает на озере. Злой волшебник Каменев ходит рядом, размахивая каким-то посохом, похожим на царский.
Смотря на то, как Лев уморительно пытается делать пируэты, Николай хочет задыхаться не от слёз, а от смеха, но лишь трагично сидит дальше. Без слов они не смогли, а потому диалоги были ещё хуже.
Лужа, которую с трудом можно было назвать озером, угрожающе пузырилась вокруг Бухарина при каждом его движении. Тюлевая пачка, ещё недавно напоминавшая пышное безе, превратилась в жалкое подобие мокрой курицы. Николай отчаянно пытался изобразить грацию умирающего лебедя, но получалось у него скорее увязание в болоте.
Каменев, нацепив самодельный нос и картонный колпак со звёздами, важно вышагивал вокруг "озера", периодически тыча в Бухарина самодельным посохом – метлой, украшенной мишурой.
— Страдай, Одетта! — вещал он писклявым голосом. — Страдай от неразделенной любви к… к…
Он запнулся, пытаясь вспомнить имя героя-любовника.
— К… к этому… Сталину! Да, точно, к Сталину!
Бухарин едва сдерживал смех. "Любовь к Сталину" — это было уже слишком!
— К Зигфриду? — подсказал он, стараясь не выдать своего веселья.
— Типа того, — махнул рукой Каменев, не вникая в тонкости имен классических персонажей.
Внезапно за кулисами раздался грохот, треск веток и приглушенные ругательства. На сцену, путаясь в бархатной шторе, вывалился Сталин. На нём был белый китель, галифе, начищенные до блеска сапоги, а на голове красовалась папаха с торчащим пером. В руке он сжимал ружьё… точнее, швабру, к которой изолентой был примотан сапог.
— Что за контрреволюционный шабаш?! – прогремел он, пытаясь принять героическую позу.
Каменев-Ротбарт, опешив от такого появления, выронил свой посох-метлу. Бухарин-Одетта жалобно икал, давясь приступами смеха.
Сталин наставил на "Одетту" ружьё, угрожающе смотря.
— Не убивай меня, я же... Прекрасная девушка!!!
пролепетал Бухарин, судорожно пытаясь придать своей позе хоть подобие девичьей грации. Получилось плохо — мокрая пачка сбилась набок, открывая видавшие виды кирзовые сапоги, а с наспех наложенного грима ручьями стекала тушь.
Сталин, не опуская ружья-швабры, прищурился, с подозрением разглядывая диковинное существо в луже.
— Девушка? – прорычал он. — Какая же ты, к чертям, девушка? Ты ж на лебедя похож! Больного, общипанного...
Каменев-Ротбарт, придя в себя после первого испуга, решил воспользоваться моментом и вернуть себе контроль над ситуацией. Подняв с пола метлу-посох, он прокашлялся и начал зачитывать текст сбивчивым шепотом:
— О, принц Зигфрид, — начал он, тыча метлой в сторону Сталина, — перед тобой не простая птица! Это девица, заколдованная мной... то есть, злым роком! Снять проклятье может только…
— Может, хватит уже этой вашей самодеятельности?! — рявкнул Сталин, теряя терпение. — У меня и так дел по горло, а тут ещё лебеди говорящие, девицы-болотные…
Он опустил ружье-швабру, презрительно фыркнув.
— Ты знаешь, я полюблю тебя и тогда чары спадут. Приходи на бал.
Бухарин, не веря своим ушам, вытаращил на него глаза.
— На бал? Я? — пролепетал он, не понимая, шутит Сталин или говорит всерьез. — Но я же… лебедь…
— Лебедь, не лебедь, какая разница! – махнул рукой Сталин. – Придешь, станцуем. Глядишь, и чары твои спадут.
Иосиф завалился за кулисы обратно, а "Одетта" упала в лужу.
Действие второе.
— Нет, мать, я не хочу таких девушек в жены, — упрямился Иосиф, пробираясь сквозь толпу напыщенных дам в блестящих платьях. Дамы эти, с нарисованными бровями и томным взглядом, изображали массовку на балу. Роль массовки, впрочем, их мало волновала, каждая мечтала о большем - поймать на себе хоть мимолетный взгляд грозного "принца".
Дзержинский, с трудом уместившийся в пышном платье с кринолином и с нелепым розовым бантом на парике, изображал встревоженную мать Зигфрида.
— А почему это? — высоким голосом воскликнул он, картинно заламывая руки. — Посмотри, какие все красавицы! Образованные, из хороших семей...
Он чуть не споткнулся о подол платья и с досадой поправил тяжелую диадему, которая угрожающе кренилась набок.
— Да что ты понимаешь, мамаша! — отмахнулся Сталин, не обращая внимания на конфуз "родительницы". — Мне такие куклы не нужны. Я в луже встретил… лебедя одного… Вот это женщина! Комсомолка.
Он мечтательно прикрыл глаза, вспоминая Бухарина в мокрой пачке и с потекшей тушью.
— Ну ты посмотри, сын, какая красивая девушка!!! – провозгласил он с деланным восторгом, указывая куда-то за спину Сталина.
И тут в импровизированный «зал» вошёл Зиновьев. Он был в чёрном бархатном костюме, с накинутым на плечи плащом, который делал его фигуру ещё более зловещей. В руках он держал бокал с компотом, заменявшим на этом балу вино.
— Кто это? — настороженно спросил Сталин, разглядывая незнакомца.
— Это моя дочка! – прошептал ему на ухо Каменев-Ротбарт, которого появление Зиновьева тоже застало врасплох. — Одиллия!
Зиновьев многозначительно улыбнулся, посылая Сталину воздушный поцелуй. Стараясь не наступать на подол платья, Дзержинский-мать незаметно показал Зиновьеву кулак - импровизация в этом театре явно выходила из-под контроля
Григорий подскочил к Иосифу, элегантно обнял за плечи, но тот лишь прищурился. Дальше пришлось перешептываться.
— Григорий.
— Положи руки мне на талию.
— Где она у тебя хоть..?
Зиновьев закатил глаза, изо всех сил стараясь не задеть Сталина накладными ресницами.
— Не тупи, Иосиф, — прошипел он, перехватывая сталинскую руку и укладывая её себе на талию. — Просто держи и улыбайся.
— И что, так и будем стоять? — прошептал Сталин, чувствуя себя крайне неуютно. — А танцевать когда?
— Потерпи, — прошипел Зиновьев, — сейчас музыка начнётся…
И действительно, в этот момент заиграла музыка. Точнее, не заиграла, а заскрипела – кто-то из декораторов решил оживить обстановку и завел патефон, из которого полилась "Тачанка".
— Эх, прокатимся… — пробубнил Сталин, в глазах его вспыхнули знакомые искры.
— Какой ужас! — прошептал Каменев-Ротбарт. Сценарий разваливался на его глазах, словно плохо сшитая пачка.
Зиновьев, однако, не разделял паники режиссера. Он, почувствовав перемену в настроении "принца", охотно притянул Сталина к себе.
— Ну же, Иосиф, покажи класс! — прошептал он, коварно улыбаясь. — Станцуем "тачанку" так, что все эти… лебеди обзавидуются!
И, не дожидаясь ответа, он лихо закружился, увлекая Сталина в бешеный ритм «Тачанки». Сделав слишком резкий пируэт, Зиновьев наступил на подол кринолина, в котором с трудом передвигался Дзержинский-мать. Раздался треск разорванной ткани, и "мать", лишившись поддержки пышных юбок, неловко рухнула на пол.
— Уй, мамочки! — только и смог выдохнуть Дзержинский, пытаясь прикрыть рукой выбившиеся из-под платья кирзовые сапоги.
Сталин, однако, не обратил на это происшествие никакого внимания. Он вошёл в раж. Приобняв Зиновьева за талию (которая под платьем оказалась весьма условной), Сталин закружил его по "сцене", напевая во весь голос:
— И эскадро-оны летят на врага-а-а...
Занавес.
Третье действие.
Темная сцена. Лишь тусклый свет выхватывает из темноты одинокую фигуру на авансцене. Бухарин, все еще в помятой пачке, грустно сидит на сломанном стуле, обхватив колени руками. Рядом валяется сброшенный за ненадобностью кринолин Дзержинского, напоминая о недавней феерической катастрофе. На заднем плане меланхолично наигрывает незатейливую мелодию Троцкий в шутовском колпаке, с фальшивой дудочкой в руках.
— Принц, почему ты предал меня..? – вопрошает Бухарин, заламывая руки и устремляя страдальческий взгляд в пустоту. — Чем я хуже этой… этой… — он не находит слов, чтобы описать соперника, — этой Одиллии...
На сцену выбегает Сталин. Его заправленная в галифе шелковая рубашка с вышитыми пайетками павлинами. Очевидно, трофеи "Одиллии".
— Одетта, я до сих пор тебя люблю!!! — выкрикнул Сталин, потрясая кулаком в сторону пустых декораций.
— А? – спросил Бухарин, непонимающе моргая и потирая виски.
В этот момент на сцену ворвался Зиновьев, разбрасывая на ходу остатки черных перьев. Вид у него был взъерошенный, а на щеках блестели слезы. Очевидно, "Одиллия" тоже переживала не лучшие времена.
— Он отказал мне!!! — завопил Зиновьев, тыча пальцем в сторону Сталина. — Сказал, что любит тебя..! Думает, что любит тебя!!!
— Да он не может любить меня!! – выпалил Бухарин, вскакивая со стула. — Я же... я же... — он запнулся, не найдя подходящего определения для своего сценического амплуа.
— Да я люблю себя!!! – прогремел Сталин, ударяя себя кулаком в грудь. — И мировую революцию!
Наступила тишина. Такая тишина, когда падение булавки можно услышать как пушечный выстрел. Бухарин, Зиновьев и даже Троцкий с дудочкой застыли, пораженные внезапным откровением "принца". Лишь картонные декорации, потрепанные революционным ураганом, тихонько поскрипывали, словно соглашаясь с "принцем".
— Ну... Ладно? – неуверенно протянул Бухарин, пытаясь осмыслить услышанное. В конце концов, любовь к себе — это тоже своего рода позиция.
— Справедливо, – пробормотал Зиновьев, вытирая остатки слез с накрашенных глаз. — Эгоцентричный тиран — это хотя бы честно.
Троцкий, не произнеся ни слова, одобрительно кивнул и наиграл на дудочке бодрый марш.
Казалось, революционный балет, едва не зашедший в тупик любовных драм, обрел второе дыхание.
В этот момент, когда казалось, что все противоречия разрешились и революционный балет готов продолжать свой неровный, но упрямый путь, с задника сцены послышался оглушительный грохот. Картонные декорации затряслись, занавес затрепетал, словно от порыва штормового ветра. И тут из-за кулис, сшибая на своем пути остатки бутафорских елей и гипсовых статуй, выехал... броневик!
На броне, гордо расправив плечи и придерживая рукой кепку, стоял... Владимир Ильич Ленин! Под звуки гремевшего из невидимого граммофона гимна СССР он бросил на ошеломленную публику пронзительный взгляд и прогремел:
— Товарищи! Что за самодеятельность?! Где классовая борьба?! Где диктатура пролетариата?!
Революционный балет был спасен, пусть балетом уже и не являлся.