5.Даниэль
Я делаю всё, что в моих силах, чтобы она была в безопасности. Чтобы её жизнь не превратилась в ещё одну беготню, в ещё одну попытку скрыться от прошлого. Я хочу, чтобы она была счастлива, но черт возьми, когда я думаю, что она может быть с кем-то другим, внутри меня что-то сжимается. Это не просто ревность. Это нечто большее, нечто первобытное. С собственничеством, которое я сам не понимаю.
Я стараюсь не думать об этом. Я стараюсь убедить себя, что мне достаточно её близости, её присутствия рядом, что я делаю это ради неё, чтобы она была в безопасности. Но стоило мне увидеть, как она отвечает на заботу других, как она смеётся с кем-то, как её взгляд освещает не только меня, но и всех вокруг, — и всё внутри меня словно застывает. Я не могу себе этого позволить.
Я должен её защитить. Я не могу позволить, чтобы её забрал кто-то другой. Я не позволю. Если она снова попадёт в этот мир, если её найдут, если они заберут её снова... Я больше не буду сдерживаться. Я заберу её. Без раздумий. И да, если это будет нужно, я сделаю её своей женой. Навсегда. И никто больше не сможет её отнять.
Я не знаю, почему это так. Но я не могу и не хочу это исправить.
Прошло два месяца. Два бесконечно долгих месяца. Время будто расползлось по швам, замерло в напряжении, застряло между прошлым и тем, чего я боюсь в будущем. Каждый день я живу с ощущением, что что-то сдвинется. Что прошлое ворвётся в её настоящее. В наше настоящее.
Я слышу, как её родители продолжают искать. Словно с ума сошли. Каждый шаг, каждая дверь, каждое подозрение — они идут до конца. И каждый раз, когда мне кто-то передаёт, что её отец нанял ещё одного человека, ещё одну команду, я просто молча киваю. Молчу. Потому что если скажу хоть слово — предам её.
А я обещал себе: никогда. Даже если для этого придётся отвернуться от мира. Даже если придётся врать. Я не скажу им, где она. Потому что, если они найдут её... если они снова вырвут её из той жизни, что она пытается построить... Я не смогу смотреть ей в глаза. Я не смогу простить себе.
Но я знаю себя. Я знаю, что если они всё же найдут её сами, если вдруг случай, глупость или судьба приведёт их к ней — я не позволю им снова забрать её. Я не стану в стороне. Я возьму её за руку и заберу с собой. Женюсь, если придётся. Пусть это будет крайняя мера. Пусть она возненавидит меня за это. Но я не отдам её.
Я часто думаю, что это просто привязанность. Забота. Желание уберечь. Но стоит мне представить, как кто-то другой касается её руки, как кто-то другой смотрит в её глаза, слышит её смех — и всё внутри сжимается в бешеном, болезненном спазме. Привязанность? Это не привязанность. Это одержимость.
Я слежу за Аароном. Почти каждый день. Он будто чувствует, что я где-то рядом, но не может доказать. Он напряжён. Осторожен. Его глаза больше не пусты — они ищут. Он ищет её. Не вслух. Не явно. Но я знаю. Он ждёт момент, ждёт шанс.
Но он его не получит. Я за этим прослежу. Я сдерживаю себя, потому что понимаю — если позволю ярости вырваться, я не остановлюсь. Пока он просто угроза. Но если он пойдёт дальше... хоть шаг к ней...
Я не прошу быть героем. Я не прошу быть идеальным. Я просто хочу, чтобы она жила. Чтобы дышала. Чтобы спала спокойно. И если для этого мне придётся быть монстром — я буду.
Я только успел отдать приказ — подготовить мой самолёт — как уже по маршруту начала двигаться команда. В груди пульсировало одно: надо успеть раньше, чем дядя Блэйк
Вскоре я сел в кабину Gulfstream G650, закрыв дверь за спиной. Штурвал блестел под тусклым светом приборов, двигатель тихо урчал готовностью к взлёту.
Мы медленно покинули перрон, набрали высоту, и через минуту под нами остались огни Лос-Анджелеса.
***
В кабине самолёта, на высоте 12 000 метров
Часы показывали глубокую ночь по лос-анджелесскому времени, и за иллюминатором тянулся бесконечный чёрный бархат неба. Я откинулся в кожаном кресле, но ни в какую не мог расслабиться. В ушах звенело от гулких толчков турбин, а в голове — снова и снова одно: «Твой отец нашёл её».
Телефон лежал в кармане, и я проверял почту: сообщения от команды, детали посадки, коды доступа к VIP-терминалу. Ни одного упоминания о прошлом — только списки координат и расписание заправки.
Я вытащил бумажник и достал оттуда небольшую фотографию Эвелин, которую спрятал в обложке паспорта. Её глаза были усталыми, но полными решимости. Сжимая фотографию, я вспомнил тот момент перед дверью её квартиры, когда она впервые доверилась мне и назвала Аарона тем, кем он был.
«Семнадцать часов, — пробормотал я себе под нос. — Это целая жизнь».
Я встал, прошёлся по проходу к фонарику и заглянул в заднюю часть салона: там лежал чёрный кейс с документами на её новое имя, запасной паспорт, бронежилет и несколько тысяч долларов наличными — всё, что нужно для бесшумного бегства.
Когда я вернулся на своё место, стюардесса уже подавала кофе. Я взял кружку, но не сделал ни глотка: напиток остыл прежде, чем коснулся губ. Я уставился в монитор над головой, где мигал маршрут полёта: сначала на северо-восток через Канаду, потом Атлантика, Европа, Россия — семь временных поясов.
Каждый миг в воздухе меня отдалял от Лос-Анджелеса, от её квартиры, от того мира, где я мог защитить её одним своим шагом. И одновременно приближал к тому, что ждало меня в Москве — к её появлению, к моменту, когда я смогу сказать хоть что-то больше, чем короткое «я уже в пути».
В разрыве между картами и фотографией я почувствовал, как голова тяжелеет, мышцы расслабляются. Но я не позволил себе заснуть: нельзя было пропустить мгновение, когда посадят колёса.
Семнадцать часов казались вечностью, но я внимательно следил за шкалами высоты и скорости, проверял связь с землёй и готовился действовать сразу после приземления. Потому что, когда колёса коснутся полосы, время сожмётся в одном мгновении — и в нём я должен быть быстрее всех
Следующий шаг — Москва. А там начнётся новое испытание: добраться до неё раньше отца Эви, защитить, увезти и, может быть, впервые сказать вслух то, что давно чувствую.
***
Я мчался по московским улицам так быстро, как только мог: семнадцать часов в воздухе, и вот я уже у её дома. Сердце стучало так, что казалось, сейчас выскочит из груди.
Я остановил машину, выбежал из дверей, проскочил во двор, и вот я уже на лестничной клетке — спотыкаясь, забегаю на третий этаж, нахожу её дверь и стучу.
Я только что закрыл за собой дверь и собирался прошептать Эвелин пару слов, чтобы успокоить её, как вдруг раздался стук. Постукивание ровное, знакомое. «Они пришли», — пронеслось в голове. Я и представить не мог, что сейчас происходит за её спиной.
Входная дверь открылась, и в прихожую одновременно вошли её отец и мой собственный. Их лица были напряжены, словно оба знали: разговор не будет лёгким. Я широко расставил руки, готовясь вмешаться.
— Эви, — начал я, но замер, заметив, как она опускает взгляд к карману кардигана. Что-то мелькнуло там тёмным пятном, но я не успел понять что.
В следующее мгновение она выхватила из кармана острый нож, лезвие играло отблесками лампы. Её рука дрожала, но держала нож так уверенно, что сердце в моей груди ёкнуло: я осознал, что она готова дойти до конца.
— Не подходите, — голос её был тихим, почти затихающим, но вся комната словно наполнилась его тяжёлой отдачей. — Я... я перережу себе вены.
Я почувствовал, как ледяная длань страха сжимает мне сердце. Я шагнул вперёд, но отец Эви уже сделал неуклюжий шаг к дочери — и в тот же момент нож едва коснулся её запястья.
Я услышал первый слабый выдох Эви, и тут же увидел, как по её коже потянулась узкая дорожка крови. Я издал глухой звук, словно ударился головой — потому что всё вокруг стало мутным, дробным, и только один образ стоял перед глазами: Эвелин, ведьма своего собственного отчаяния, уже истекающая кровью.
— Эвелин! — вырвалось из меня. Я кинулся к ней, но не смог приблизиться: она отпрянула, как дикий зверь, готовый защищаться до конца.
Её отец, в ужасе от собственной неуклюжести, замер. Его руки дрожали, взгляд блуждал между дочерью и ножом. Я понял, что если он сделает ещё шаг — она может порезаться глубже, намеренно или случайно.
Я сделал ещё один рывок вперёд и схватил её за плечо, дрожа всем телом.
— Пожалуйста, остановись! — мой голос сорвался в крик. — Я умоляю тебя — я не переживу, если ты...
Я замолчал, не в силах закончить фразу. Она смотрела на меня сквозь слёзы и капли крови, струящиеся по её запястью. В этот миг я понял, что не важно, что говорили родители или какой план у нас был. Единственное, что важно — сохранить её жизнь.
Я аккуратно провёл пальцами вдоль её руки, стараясь не касаться раны, но досчитав до трёх и почувствовав, как её пульс дрожит в запястье, я прижал ладонь чуть ниже пореза и лёгким давлением остановил кровь, впитывая её в рукав рубашки.
— Я здесь, — прошептал я, прижимая её голову к себе. — Я не отпущу тебя.
Она дрожала, но нож уже опустился. Её отец бросился к нам, опустился на колено и взял её другую руку в свою, глаза полны горького раскаяния.
Я сжал Эви сильнее, ощущая, как её тело постепенно расслабляется. В тот миг я понял: никакие договорённости, никакие «узы», никакая ложь не важнее того, чтобы она осталась с нами — живой, дышащей и любимой.
Когда я стоял там, сжимая её в объятиях, с рубашкой, пропитанной её кровью, в груди пульсировала только одна мысль: мы зашли слишком далеко. Наш побег, вся эта ложь о фальшивых партнёрах, о "плане", чтобы избежать навязанной свадьбы — всё это не просто провалилось, оно разрушило её. И я позволил этому случиться.
Я думал, что поступаю правильно, помогая ей вырваться. Я говорил себе, что это ради неё. Но правда в том, что я сбежал вместе с ней не только из-за давления родителей. Я сбежал, потому что уже тогда знал — я не отпущу её. Я знал это в тот самый вечер, когда она встала на лестнице в своём скромном платье, с собранными волосами и настороженным взглядом. Я тогда ещё отрицал, пытался убедить себя, что всё это — просто обстоятельства, просто привычка из детства. Но я лгал сам себе.
А теперь, видя её в этом состоянии, с трясущимися руками и ножом в ладони, с болью, которая слишком велика для её хрупких плеч, я больше не собираюсь отрицать очевидное.
Я люблю её.
И если я действительно хочу её спасти, если я хочу, чтобы она когда-нибудь снова улыбнулась — по-настоящему, — я должен больше не делать ошибок.
Я женюсь на ней. Не потому, что меня заставляют.
А потому что она — мой выбор.
И я сделаю всё, чтобы эта свадьба больше не была клеткой, а стала её свободой.
Я построю для неё жизнь, в которой ей больше не придётся прятать боль. Где она сможет быть собой. Где она снова захочет танцевать, снова поверит в себя — и в меня.
С этого момента — всё будет иначе.
Я стану мужчиной, за которым она сможет спрятаться от всего мира, если захочет. Или тем, кто будет идти рядом, если она решит сражаться.
Но одно я знаю точно — я никогда больше не позволю ей падать. Ни из-за родителей, ни из-за прошлого. Ни из-за меня.
Эвелин — моя.
И теперь, если весь мир встанет между нами — я его сожгу.
Я крепче сжал её руку, перевязанную свежими бинтами. Вся дорога до самолета я не мог ни на секунду отвести взгляд. Она притихла. Такая хрупкая, уставшая... но всё ещё гордая и упрямая. В ней всегда горел огонь — даже когда она была на грани, даже когда кровь стекала по её запястью.
Я усадил её в кресло, пристегнул ремень сам. Наш самолёт поднялся в небо, оставляя за спиной страх, отцовский гнев и разбитые обещания. Всё, что было — больше не важно. Теперь только она.
— Мы дома, — тихо сказал я, когда мы приземлились в Лос-Анджелесе.
Эвелин молчала, только взглянула в окно. Её пальцы дрожали, когда я взял их в свои.
У дома нас уже ждали. Мой отец стоял на крыльце, серьезный и молчаливый. А рядом... наши матери. Моя мама прижала ладони к губам, как только увидела Эвелин. Её мама бросилась к нам, но я мягко встал между ними.
— Не сейчас, — сказал я. — Дайте ей время. Дайте ей дышать.
И в ту же секунду я понял: я больше не позволю никому причинить ей боль. Даже семье. Даже ей самой.
Я стоял в коридоре, облокотившись на стену возле её комнаты. Не специально. Просто... не мог уйти. Что-то внутри тянуло меня остаться. Я услышал, как открылась дверь, и узнал голос её матери. Она зашла к Эвелин, и хоть я чувствовал, что не должен слушать — я остался. Потому что мне нужно было понять, через что она проходит.
— Эви... малышка, — голос её матери дрожал, — ты так нас напугала. Что же ты наделала?
Тишина. Глухая, давящая. Я почти уже подумал, что Эвелин промолчит, но потом услышал её сдержанный, хриплый голос:
— А вы подумали, как напугали меня? Когда решили, что можно продать мою жизнь, как бизнес-сделку? Я не вещь, мама. Я человек. И я не хотела жить, если всё, что ждёт меня впереди — это жизнь, которую выбрали не я.
Я закрыл глаза. Чёрт. Это билось в груди, как молот. Я никогда не слышал её такой. Она звучала... сломано. И я ненавидел, что не заметил раньше, как тяжело ей было. Я думал, она просто сильная. Но оказывается, она просто научилась терпеть.
— Мы не хотели зла, Эви. — мать пыталась оправдаться. — Мы просто... хотели быть уверены, что ты в безопасности, что ты не одна.
— Но я была одна, мама, — прошептала она. — Даже когда вы были рядом.
И вот тут мне стало невыносимо стоять и просто слушать. Я отошел от стены и пошёл прочь по коридору, пока сердце не перестанет стучать так громко. Я поклялся себе: она больше никогда не будет одна. Ни при каких условиях.
***
Я старался держаться спокойно за ужином. Не смотреть на неё слишком долго. Не показывать, что каждое её слово, каждый взгляд цепляют меня до боли. Она сидела рядом со своей матерью, с перевязанным запястьем, хрупкая и сильная одновременно.
Наши родители вели разговор как будто ничего не произошло. Как будто ножа в её руке не было. Как будто я не стоял в том коридоре и не слышал, как она ломается внутри.
Я наблюдал за ней украдкой. За каждым движением. За тем, как она почти ничего не ест, как отвечает рассеянно, будто не здесь. Её отец что-то говорил о возвращении в офис, моя мать поддакивала, всё это звучало как фон, потому что в центре была только она.
Когда ужин закончился, её родители поднялись первыми.
— Мы поедем отдельно, — сказал её отец. — Не хочется отвлекать молодёжь.
Он бросил на меня взгляд, в котором было слишком много недосказанного. Я кивнул. Молча. Увидимся, значит.
Они ушли, оставив нас вдвоём у входной двери.
— Я подвезу тебя, — сказал я, когда мы остались одни.
Она чуть вздрогнула, но не спорила. Просто накинула своё пальто и пошла за мной к машине. Всё это время молчала, и я не стал торопить её.
Когда она села на переднее сиденье, я завёл двигатель и выехал на дорогу.
— Я слышал... тебя и твою маму, — выдохнул я, не глядя на неё.
Она повернулась ко мне, удивлённая и будто обиженная.
— Прости, я не хотел... просто... я не мог уйти. Не после всего.
Она не ответила. Просто смотрела в окно, но я заметил, как напряглась её челюсть. Слова не всегда нужны. Иногда — достаточно тишины, чтобы понять всё.
Я поклялся себе: это было последнее, что причинило ей боль. Теперь моя очередь защищать её. От всех. Даже от её прошлого.
Я веду машину в полной тишине. Словно каждый поворот руля отсекает лишние мысли. Но не её. Её мысли, её боль — они словно осели у меня в груди, и чем дальше мы едем, тем тяжелее становится.
— Эвелин... — тихо произношу, надеясь, что она хотя бы посмотрит на меня.
— Что? — её голос ровный, почти безжизненный.
— Ты не должна больше проходить через это одна. Что бы ни случилось дальше — ты не одна. Я рядом.
Она чуть наклоняет голову, её взгляд всё ещё в окне, но я замечаю, как дрогнули пальцы на коленях.
— Даниэль, — наконец говорит она. — Не пытайся меня спасать. Я устала быть чьим-то проектом, устала, что все хотят "починить" меня. Я просто хочу... дышать.
— Тогда я просто рядом, — мягко отвечаю. — Не как спасатель. Как тот, кто знает, каково это — тонуть и не кричать.
Она молчит. Но в этом молчании — уже не отстранённость. Там что-то другое. Что-то хрупкое, живое.
Мы входим в её дом где она живет с родителями, и как только я закрываю за ней дверь, Эвелин медленно снимает пальто и бросает взгляд через плечо.
— Спасибо, что подвёз.
Я не двигаюсь. Не хочу уходить. Хочу убедиться, что с ней всё будет хорошо.
— Я могу остаться на пару минут. Только если хочешь.
— Нет, — шепчет она, и всё же делает шаг ко мне. — Но... посиди немного. Просто... не уходи.
Мы молча проходим в гостиную. Она садится на диван, я — рядом. И в этой тишине есть что-то странно утешающее.
Я замечаю её руку — повязка немного сместилась. Осторожно беру её ладонь в свою, прикасаюсь к бинту.
— Всё ещё болит?
Она кивает. Губы дрожат, как будто она вот-вот сорвётся.
— Всё болит, Дэн. Не только рука.
Я подтягиваю её ближе. Молча. И она впервые не отстраняется.
Она просто остаётся. Сложенная внутри себя, но рядом со мной.
Я смотрел на неё, как будто впервые. Её дыхание, сбивчивое и дрожащие губы... Мы были слишком близко, и в этот момент я уже не мог держать себя в руках.
— Я не могу больше делать вид, что ничего не чувствую, — выдохнул я, и, не давая ей времени ответить, резко, почти требовательно, прижался к её губам.
Она сначала застыла от неожиданности, но потом потянулась ко мне, словно всё это время ждала, чтобы я наконец сорвался. Наш поцелуй был нежен, но полон сдержанной ярости, будто в нас обоих боролось желание — быть вместе — и разум, что всё ещё пытался держать дистанцию.
Я сжал её лицо ладонями, углубляя поцелуй. Её пальцы цеплялись за мою рубашку, её тело дрожало от каждой эмоции, прорывающейся наружу. Мы начинали терять контроль.
Но стоило моим пальцам коснуться её шеи, как снаружи резко раздался гудок машины. Громкий, резкий, врывающийся в нашу вселенную.
Мы оба резко отпрянули, как будто нас ударили током. Эвелин закрыла глаза и глубоко вдохнула, а я стиснул зубы, проклиная чёртову машину.
Мы стояли напротив друг друга, сердце колотилось, а напряжение между нами — словно натянутая до предела струна.
Я стоял напротив неё, всё ещё чувствуя вкус её губ. Её дыхание всё ещё сбивалось, как и моё. Чёрт, я был в одном шаге от того, чтобы сорваться окончательно. Но этот проклятый сигнал машины — он будто напомнил нам, где мы находимся и чего нельзя делать.
Эвелин опустила глаза, стараясь прийти в себя. Я видел, как она сжала руки в кулаки, будто пыталась удержать свои эмоции под контролем.
— Нам нельзя... — прошептала она.
— Я знаю. — мой голос прозвучал глухо. — Но мне плевать.
Она подняла на меня глаза. В её взгляде металось всё: страх, влечение, смятение, запрет.
— Даниэль...
— Я не могу сделать вид, что ты — просто кто-то, кого я должен «спасти». Я не могу больше врать себе, Эви.
Я подошёл ближе, снова сдерживая себя, хотя мне хотелось заключить её в объятия и не отпускать больше никогда.
— Но мы обещали, что это всё игра. Что всё это ради родителей... — её голос дрогнул.
— Мне плевать на игру. Не с тех пор, как ты стояла с ножом в руке, готовая всё закончить. — Я провёл рукой по её щеке. — Я думал, что потеряю тебя, Эви. И я не хочу больше притворяться.
Она опустила голову, а потом медленно села обратно на диван. Я сел рядом.
Мы молчали несколько минут. Просто сидели в тишине, в которой было больше слов, чем могло вместить любое объяснение.
— Останься, — прошептала она вдруг. — Только... просто побудь рядом.
— Конечно.
Я вытянул руку и аккуратно обнял её, позволив ей устроиться у меня на груди.
Она медленно расслабилась, прижавшись ближе, и я чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается.
На этот раз я не хотел большего. Мне было достаточно просто чувствовать, что она рядом. Живая. Тёплая. Моя.
Она уснула у меня на груди, будто впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности. Я не двигался, даже не дышал глубоко, боясь спугнуть её покой. Как будто это мгновение было слишком хрупким, слишком ценным, чтобы нарушать его.
Я аккуратно поднял её на руки. Она не проснулась — лишь тихо вздохнула и, едва слышно, прошептала моё имя. Это ударило по мне сильнее любого признания.
Осторожно ступая, я отнёс её в спальню. Опустил на кровать, укрыл одеялом. Её лицо было спокойным, почти детским. Совсем не таким, каким я привык видеть его — наполненным болью, страхом, огнём. Сейчас в ней была хрупкость, которую я поклялся защищать. Навсегда.
Я только собрался выйти из комнаты, когда услышал, как внизу хлопнула дверь.
Сердце ударило громко. Я знал, кто это.
Спускаясь по ступеням, я услышал приглушённые голоса — сначала её матери, потом отца. Они говорили резко, тревожно.
— Где она? — голос её отца был тяжёлым, властным. — Где моя дочь?
— Спит, — я ответил спокойно, подходя к ним. — Она дома. Целая. И вам повезло, что я оказался рядом в тот момент.
— Мы волновались! — вспыхнула её мать. — Мы искали её, Даниэль!
— Она не хочет, чтобы вы были рядом. Знаете почему? — я посмотрел прямо в глаза её отцу. — Потому что вы разрушили её. И если бы вы сделали ещё один шаг в тот вечер — вы бы потеряли её навсегда. Неужели вы этого не видите?
Отец Эви побледнел. Мать всхлипнула, отворачиваясь.
Я прошёл мимо них вглубь дома, не желая продолжать разговор. Они должны были увидеть: теперь она — под моей защитой. И я не позволю больше никому причинить ей боль.