Я видел убийцу.

Тимур сидел в тёмной комнате, где даже время казалось остановившимся. Он чувствовал, как внутри всё разламывается, словно тонкая линия, разделяющая его настоящее от того, что прячется в глубинах. На стене перед ним — одинокая лампа, отбрасывающая тусклый свет, в котором его отражение начинало менять очертания.

Его руки дрожали, когда он поднял взгляд на зеркало. Он искал в нём себя, но видел не просто своё лицо — там мелькали отблески чужой сущности, словно кто-то незримый говорил: «Ты больше не один». Страх и отчаяние сливались в единое чувство, неотвратимое и непреодолимое.

В голове у Тимура зазвучал тихий, насмешливый голос, голос Тени, который уже давно не мог молчать:

— Ты чувствуешь разлом, да?

— Ты знаешь, что я здесь, внутри тебя.

— Совсем скоро — ты вспомнишь всё.

Эти слова были как холодное прикосновение к душе, заставляя сердце биться быстрее. Тимур вспомнил ночи, когда он просыпался в холодном поту, когда детские страхи и образы из прошлого вновь наворачивались, как волны. Он видел мерцающие силуэты в углах своего сознания, слышал звуки, которых не мог объяснить.

Всё это — как отголоски той ночи, когда он впервые почувствовал, что в нём живёт нечто большее, чем просто страх.

Он медленно встал, неуверенно направляясь к окну, будто пытаясь сбежать от себя самого. Но в каждом отражении, в каждом блеске стекла он видел те же трещины, что несли ему безмолвные обвинения. Воспоминания о том, как мать ушла, как отец оставил его один, всплывали едва различимыми тенями, и голос Тени всё громче говорил, что он никогда не забудет, что он — причина этих ран.

Тимур почувствовал, как его разум скользит по граням между прошлым и настоящим. Он слышал шёпот:

«Ты вспомнишь всё...»

«Ты уже здесь, в разломе между тем, кем был, и кем стал...»

С каждым шагом он всё сильнее ощущал присутствие этой чужой силы — как будто кто-то невидимый стоял за каждым его движением, смотрел на него из глубины зеркала, ждал, когда он сдастся. Но в этот момент он остановился. Он закрыл глаза и попытался собрать мысли, будто собирал осколки разбитого стекла.

И только потом, с тяжёлым вздохом, он снова открыл глаза и, взглянув в зеркало, громко прошептал, почти так, как будто отдавал дань той тишине, что всегда была его участницей:

— Тишина, как тонкий плед...

Укрывает страх и свет...

На эти слова его голос дрогнул, и он понял: разлом между ним и Тенью становится всё ощутимее, и он не сможет больше скрываться от себя. Эта ночь должна была стать поворотной, когда правда, долго затаённая внутри, наконец всплывёт наружу

........

В тот момент, когда улицы города продолжали свою бесшумную суету, Глеб Широков сидел в тесном автомобиле, припаркованном за домом Тимура. Уже неделю его друг не выходил из этого дома, не отвечал на звонки, не появлялся на работе. Глеб установил камеру наблюдения и часами изучал каждое движение за стеклом, пытаясь уловить хоть малейший признак жизни.

Снаружи дом казался застывшим во времени: тусклые огни, пустынный двор, тень старых деревьев, медленно колышущихся на ветру. Но внутри Глеб знал, что творится нечто большее. Он продолжал своё собственное расследование, выкапывая давно зарытые тайны.

В его папке теперь лежали новые факты, полученные от коллег, а также документы, найденные в архивах. Глеб узнал, что мать Тимура покончила с собой, оставив за собой лишь горечь утраты и безысходность. Няня, которая когда-то пыталась утешить маленького мальчика, спустя несколько лет пропала без вести, словно растворившись в бескрайней пустоте. А отец Тимура погиб при загадочных обстоятельствах, о которых даже расследование не смогло дать ясного ответа.

Каждый из этих фактов складывался в одну цепь, неразрывно связанную с личностью Тимура. Глеб сидел в машине и мысленно перебирал все улики. Теперь он понимал: всё указывало на то, что Тимур не просто следователь или случайный наблюдатель. Он был той самой Тенью, которую они искали все это время.

Но, несмотря на все собранные доказательства, у Глеба не было решающих улик, которые бы окончательно подтвердили его подозрения.

Он чувствовал это в каждой мельчайшей детали, в каждом слабом сигнале с камеры, в каждой пустой комнате дома Тимура. Глубоко внутри он понимал, что правда гораздо сложнее, чем казалось на первый взгляд, и что с каждым днём темнота вокруг Тимура становится всё плотнее, всё ощутимее.

Сидя в машине, Глеб снова взглянул в окно. В отражении стекла мелькали пустые дворы, мерцающий свет фонарей, и, словно на мгновение, он увидел знакомое лицо — лицо Тимура, искажённое, как будто сквозь призму ночных теней. Это было достаточно, чтобы сердце Глеба сжалось от понимания: истина близка. Но доказательств всё ещё не хватало, чтобы сделать окончательный вывод.

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, решив, что пора действовать дальше. В этом мраке, где прошлое и настоящее переплетались, он уже почти видел финальные штрихи картины. Тимур был Тенью, и теперь Глеб знал, что его друг скрывает нечто, что может разрушить всё вокруг.

С этими мыслями Глеб завёл мотор и тихо выехал с места наблюдения, готовясь к следующему шагу в своем расследовании, где каждая мелочь могла стать ключом к раскрытию самой страшной тайны.

........

Запах пыли и старой бумаги в городском архиве действовал на Глеба почти усыпляюще, но внутри него горел огонь. Он уже не просто искал улики — он искал подтверждение страху, от которого не мог избавиться.

Он листал папку за папкой: детские отчёты, документы, фрагменты школьных характеристик.

"Тимур Крылов. Возраст: 10 лет. Замкнут, эмоционально нестабилен. Отмечены приступы внезапной агрессии. Требует наблюдения психолога."

Почерк был аккуратный, будто врач боялся испортить диагноз небрежностью.

Дальше — характеристика из школы. Учителя отмечали высокий интеллект, но странные проявления поведения: отстранённость, склонность к одиночеству, необычную концентрацию на мрачных темах в сочинениях. Один из учителей литературы даже сделал пометку на полях: "Словно он знает, что такое смерть. Не просто слышал — знает."

Глебу стало холодно. Он вспомнил, как Тимур ещё студентом рассказывал ему что-то странное о снах, в которых он идёт по длинному коридору, и за дверью — кто-то мёртвый. Тогда это казалось просто мрачной метафорой.

Но теперь всё выглядело по-другому.

Он закрыл папку, потерев переносицу. Перед глазами всплыл образ их ночных разговоров — бутылка виски, смех, тишина между тостами. И лицо Тимура, в котором иногда проскальзывало что-то чужое, как будто кто-то другой заглядывал изнутри.

"Что, если это всё было рядом? Всё это время?"

Он открыл ещё одну папку. В ней был психологический отчёт Алины Власовой. Она начала вести Тимура в 7 лет. На первой странице — рисунок: тень, стоящая у кровати ребёнка, огромная, с лицом, напоминающим что-то между человеком и... зеркалом.

Глеб застыл. Под рисунком детской рукой было написано:

"Это он. Он живёт рядом."

........

Почерк был узнаваем. Алина всегда писала чётко, уверенно, как будто каждое слово проходило внутреннюю цензуру перед тем, как появиться на бумаге. Но чем дальше Глеб читал, тем больше в записях чувствовалось напряжение, будто сама Алина начала бояться того, что вскрывала.

Запись от 16 марта, 2008 года.

Тимур снова нарисовал "Тень". Он называет её другом, но не может объяснить, когда они начали «разговаривать». При этом на вопрос, говорит ли он с ней сейчас, Тимур ответил: «Нет. Сейчас она просто смотрит». Я задала наводящий вопрос — и мальчик замолчал, глядя в окно. Через минуту он добавил: «Иногда мне кажется, что я — это он. Но не всегда».

Глеб перевернул страницу. В уголке — выцветшая фотография рисунка. То же существо, что и в предыдущем — только теперь оно было ближе к ребёнку. Рука его почти касалась плеча мальчика, нарисованного в центре.

Запись от 10 июня, 2010 года.

Сегодня он говорил о матери. Сказал, что не помнит, как она умерла, но каждый раз, когда он думает об этом — чувствует запах воды и холод. Он говорит, что "видит её", но "не так, как надо". Его рассказ фрагментарный, но в нём постоянно возникает ванная комната. Я чувствую, что он вытеснил реальность, но что-то внутри всё равно помнит.

Глеб глубже вдохнул, продолжая читать.

Запись от 2 сентября, 2013 года.

Тимур стал отстранённым. Его взгляд стал... другим. Он всё чаще сидит молча, но ощущение такое, будто внутри него идут разговоры. Сегодня он сказал: «Я иногда забываю, кто из нас настоящий». Я спросила, кого он имеет в виду — он усмехнулся, не по-детски, и сказал: «Ты всё равно не поймёшь. Он тебя не любит».

На полях — подчеркнутые слова, тонкая стрелка к приписке:

«Не любит женщин? Или именно меня?»

Последняя запись. 12 ноября, 2015 года.

Сегодня он сказал мне, что иногда ощущает чужие воспоминания. Он вспомнил запах духов, которых, как он сам признался, «никогда не слышал, но точно знает». Я спросила, не боится ли он. Он посмотрел мне в глаза и сказал: «Иногда мне кажется, я уже давно мёртв. Просто ты разговариваешь с тем, кто остался».

У Глеба похолодели руки.

Он пролистал в конец — и нашёл тонкий конверт с надписью:

«На случай моей смерти»

Он ещё не открыл его. Что-то внутри подсказывало — сначала нужно быть готовым.

........

Комната погружена в полумрак. Занавески не тронуты уже несколько дней. Еда на столе испорчена, кружка с чаем заплесневела, а в углу валяются смятые бумажки — записи, наброски, мысли, которые Тимур пытался собрать воедино, но всё тщетно.

Он сидит на полу, прислонившись к стене, закутавшись в старый плед. Его лицо осунулось, кожа бледна, под глазами тени, не только от усталости — от чего-то, что глубже. Он почти не ел. Не спал. Он слушал.

— Они всегда смотрели на тебя свысока, — Тень говорил, не умолкая. — А ты? Ты молчал. Проглатывал, терпел. Смешно. Даже Алина... Как она смотрела на тебя? Как на маленького урода, которого надо чинить. А на самом деле — просто боялась.

Тимур зажмурился, зарывшись в плед.

— Перестань... — шепчет он. — Они были хорошие...

Смех. Противный, прилипчивый, растекающийся по стенам.

— Хорошие? Элина с её напускной вежливостью, Лаура — с этими глазами, полными жалости, Алина — со своей вечной ролью спасительницы. Они ничего не знали о тебе. Только Я знал. Я был с тобой, когда они все ушли.

Он поднимает голову. Зеркало напротив. Там отражение... но оно слегка другое. Угол губ чуть выше. Взгляд чуть глубже. Как будто за его глазами прячется кто-то ещё.

— Я с тобой с самого начала. Я защищал тебя от отца. Я забрал боль. И я заберу её снова. Ради нас.

— Заткнись... — сипло, сдавленно. Тимур цепляется пальцами за волосы, как будто может выдрать голос из своей головы.

Тень приближается. Он чувствует это. Не видит — но ощущает. Как прохладный воздух по коже, как давление в висках.

— Всё равно никто не придёт. Даже Глеб... Он уже не доверяет тебе. Ты видел, как он смотрел? Видел, как он прячется? Он знает, Тимур. Он знает...

Тимур резко встаёт. Шатаясь, идёт к кухне, но забывает, зачем. Стоит, прижавшись ладонями к раковине. Дыхание неровное.

— Они боятся тебя. А я — твой дом. Спрячься во мне, как тогда, когда был ребёнком. Всё снова станет... тихо.

Пауза. Тень молчит. А потом, почти ласково:

— Скажи это, Тимур. Последнюю строчку. Только ты и я. Мы помним.

Тимур смотрит на своё отражение. Оно улыбается. А он — нет.

— Тишина в ладонях спит, — шепчет он, — как забытый детский крик...

Он закрывает глаза.

И слышит в ответ:

— Вот и всё. Мы дома.

........

Глеб сидел за своим рабочим столом, утопая в бумагах, электронных распечатках, отчётах и старыми делами. Окно открыто, в кабинете прохладно, но он не замечал. Его рука привычно тянулась к чашке с уже холодным кофе, но взгляд был прикован к экрану ноутбука.

Он читал запись из архива: заключение психолога, сделанное спустя год после смерти матери Тимура.

«Пациент демонстрирует признаки вытеснения травмы, полное отрицание обстоятельств смерти матери. Эмоциональные всплески редки, но глубоки. В моменты сильного стресса наблюдаются нарушения сна, тревожные сны, резкая отстранённость.»

Глеб прикрыл глаза, сцепив пальцы у рта. Всё начинало складываться в картину — слишком мрачную, слишком чёткую.

Он открыл следующую папку. Школьные записи. Воспитательные характеристики. Тимур — замкнутый, не конфликтный, часто один. Учителя отмечали высокий интеллект, но слабую социальную адаптацию. Несколько странных эпизодов, связанных с исчезновением животных из школьного двора. Подозрения, но ничего доказанного.

«И всё это мы пропустили...» — думал Глеб.

Он откинулся на спинку стула, смотря в потолок.

— Тимур... Что с тобой сделали? Или... ты всегда был таким?

В груди жгло. От омерзения, от страха, от чувства предательства. И всё же — было и другое. Он всё ещё чувствовал тепло к этому человеку. Дружба не могла исчезнуть в одночасье. Или могла?

Он вспомнил, как много лет назад, они сидели на лавке у озера. Только что закончили расследование громкого дела — поймали педофила, скрывавшегося под личиной уважаемого преподавателя. Тимур наливал в пластиковые стаканчики виски, и Глеб впервые, спустя долгое время, заговорил о брате.

— Он был младше... Пошёл за мной на речку... А я... — голос дрожал.

— Ты не виноват, — сказал тогда Тимур, просто, без оценки. — Иногда зло случается. Вопрос в том, что ты с этим сделаешь потом.

Тогда эти слова помогли. А теперь... Теперь они звучали иначе. Жутко.

Глеб вздохнул. Повернулся к стене, на которой была доска с жертвами, уликами, датами.

Элина. Лаура. Ольга. Яна...И теперь... Алина.

Он взял маркер и соединил их имена линией, тянущейся к фотографии Тимура. Долго смотрел на неё. Тень от лампы лёгла так, что лицо будто разделилось пополам.

— Если я прав... — прошептал он, — если всё это правда... я всё равно должен...

Глеб не закончил мысль. Просто встал и вышел из кабинета, оставив за спиной тревожный гул лампы и пересохшие слова на экране: «...возможны проявления расщепления личности.»