I
Старый, но ухоженный «Бьюик» дяди Эдгара ровно гудел под нами, прокладывая путь по бесконечному шоссе. Эта машина, казалось, была воплощением поздних восьмидесятых – начала девяностых: массивная, с мягкой, почти плюшевой обивкой салона, где витал стойкий запах выветрившегося табака и старой кожи, и с приборной панелью, усыпанной хромированными кнопками. Из слегка похрипывающей магнитолы, в которой явно крутилась заезженная кассета с подписями фломастером, доносились приглушенные, но узнаваемые аккорды какой-то классической рок-баллады – наверное, из репертуара Boston или Styx. Дядя Эдгар, заметив, что я едва заметно вздрогнул от неожиданного баса, тут же потянулся и убавил звук до едва слышимого шепота. Он всегда был внимателен к таким мелочам, словно боялся нарушить хрупкое равновесие внутри моей головы, которое и без того едва держалось.
За окном проносились однообразные пейзажи, сливаясь в неясные пятна скорости: бесконечные, пожухлые поля, уходящие за горизонт, сменялись такими же бесконечными полосами леса, где деревья стояли плотной стеной, будто что-то скрывали. Редкие, пролетающие мимо деревушки с их покосившимися сараями, обветшалыми почтовыми ящиками и одинокими телефонными будками были похожи одна на другую, словно печальные, давно забытые открытки из прошлого. Я сидел на пассажирском сиденье, прислонившись к прохладному стеклу, чувствуя, как легкая, монотонная вибрация мотора отзывается где-то глубоко в костях, добавляя к общей усталости свою ноту. Каждая секунда в этой машине была похожа на предыдущую, каждая минута – на вечность, а все вместе они складывались в бесконечный, безликий отрывок времени, призванный стереть воспоминания. Но воспоминания не стирались. Они были выжжены на моей сетчатке, на моей душе, на каждом нервном окончании, словно клеймо.
На моих коленях, свернувшись черным клубком, дремал Морфеус. Его ровное, довольное мурчание, похожее на урчание маленького моторчика или на отдаленный гул линии электропередач, было единственным, что воспринимал как реальность, единственным чистым, неискаженным звуком, способным хоть ненадолго заглушить обрывки голосов, которые обычно не давали покоя. Я поглаживал его гладкую, шелковистую шерсть, чувствуя легкое покалывание от его тепла, и этот простой физический контакт был для меня якорем. Кот был моим неизменным спутником последние несколько лет – с того самого дня. Он был моим молчаливым свидетелем, моим утешением, единственным существом, которое, казалось, понимало, что я сломан, и не пыталось это «починить», а просто было рядом, не задавая вопросов.
Дядя Эдгар сидел за рулем, его руки крепко обхватывали баранку, пальцы в привычной манере отстукивали невидимый ритм по пластиковому ободу. Его лицо, немного усталое, с глубокими морщинами вокруг глаз, выражало спокойствие, но я чувствовал его внутреннее напряжение, оно витало в воздухе, словно едва уловимый запах озона перед грозой. Он то и дело поглядывал на меня в зеркало заднего вида, затем переводил взгляд на дорогу, словно искал подходящий момент, чтобы нарушить тягучую тишину, которая окутала нас, как плотное, шерстяное одеяло. Я знал, что он мучается. Знал, что каждое мое молчание – это укол для него, напоминание о моей травме. Наконец, он откашлялся, выключил магнитолу совсем и повернул голову в мою сторону.
—Ну что, Альберт, как тебе дорога? Не слишком утомительно? – его голос был мягким, почти ласковым, пропитанным той безграничной заботой, которая всегда была для меня маяком в тумане моего разума.
Он всегда говорил со мной так, словно боялся разбить что-то хрупкое, что-то, что едва держалось на волоске после того, что случилось. Что ж, он был прав. Хрупкое. Я был хрупким. Но не физически, а морально. Он понимал, что мне тяжело.
Я лишь слабо покачал головой, не отрываясь от окна, где вдали показалась водонапорная башня, предвестник цивилизации. Пусть он думает, что я устал от дороги. Так проще, чем объяснять, что устал от всего. От себя. От этой бесконечной борьбы с невидимыми врагами. От окружающего мира. От жизни.
Эдгар на мгновение умолк, а затем, словно решаясь на прыжок в холодную воду, заговорил вновь, на этот раз с более энергичной, даже наигранной интонацией, которая всегда звучала немного неловко. Он всегда пытался привнести в мою жизнь хоть каплю оптимизма, словно это была некая целебная пилюля.
—Слушай, а знаешь, что говорят про этот город? Касл-Крик! У него такое славное название, правда? Крепостной ручей. Говорят, там отличная библиотека! Огромная, с секцией старых книг, которые ты так любишь. Говорят, что там прямо райский уголок. Я знаю, что ты любишь порой в библиотеках сидеть. Тебе явно она по душе станет. Я надеюсь на это. А еще парки... Там просто чудесные парки для прогулок, с вековыми дубами и даже маленьким озером. Можно будет устроить пикник, а? Как мы когда-то делали. Ты сыграешь на гитаре! Что думаешь? Я ведь помню, что ты любишь свою гитару, игру на ней, да и вообще музыку! Вырос творческим человеком. Я бы очень хотел, чтобы ты сыграл на гитаре на улице. Думаю, все будут в восторге.
Он пытался звучать воодушевленно, почти радостно, его лицо осветилось невольной улыбкой. Я слышал эту фальшь в его голосе, эту отчаянную попытку натянуть улыбку на нашу общую боль, на зияющую пустоту, которая осталась после мамы. Он смотрел на меня через зеркало.
Я погладил Морфеуса по голове. Кот лениво приоткрыл один глаз, взглянул на меня, затем снова закрыл, словно одобряя мое безмолвие. Я чувствовал его вес, его тепло – это было единственное, что связывало меня с реальностью. Голоса в моей голове, обычно бормочущие и зовущие, замерли, словно в ожидании моей реакции, притаившись в темных уголках разума, как хищники, что выжидают.
—Дядя Эдгар, – мой голос прозвучал тише, чем я ожидал, немного хрипло, словно давно не использовался, словно я разучился говорить правильно. – Тебе не нужно пытаться меня веселить. Это... Бессмысленно.
Он вздрогнул, его плечи напряглись. Он сжал руль так сильно, что костяшки его пальцев побелели.
—Альберт... Я просто... Я просто хочу, чтобы тебе было лучше. Чтобы ты забыл. Начал сначала. Новая обстановка... Новые люди... Ты слишком отчаялся, не видишь новых возможностей, слишком замкнулся в себе...
—Я скучаю по старому городу. – перебил я его, не повышая голоса, но каждое слово было весомым, словно камень, брошенный в воду, создавая круги на ее поверхности. – По нашим улицам, по парку, где мы гуляли с мамой, когда я был маленьким... По запаху жареного лука из той забегаловки на углу. По тому, как шумел фонтан на центральной площади. Там всё было знакомым. Там был наш дом, даже если он превратился в склеп.
Я повернул голову и посмотрел ему в глаза. Его карие глаза были полны сострадания и боли, такой же глубокой, как моя.
—Здесь... здесь ничего хорошего не будет. Это просто очередное место, где я буду... таким же. Ничего не изменится. Просто другие стены. Другие улицы, по которым я буду ходить с тем же грузом на душе.
Слова вырвались сами собой, словно ржавые замки открылись, выпуская наружу скопившуюся горечь, которая душила меня годами, как плотный, едкий дым.
Эдгар тяжело выдохнул. Его рука на мгновение сжалась на руле. Он ничего не ответил, лишь слегка сжал губы, а его взгляд устремился вперед, на дорогу, словно он пытался раствориться в горизонте. И я был ему за это безмерно благодарен. Он понял, знал, что бесполезно спорить с этой правдой, которая жила внутри меня, знал, что он тоже скучал по маме, по той жизни, которая закончилась так внезапно и жестоко, оставив нас обоих с незаживающей раной. Но у него был свой способ справляться – работа, порядок, попытки создать подобие нормальности, заслониться от всего, построить невидимую стену. У меня такого не было. У меня была лишь зыбкая, истонченная грань между тем, что есть на самом деле, и тем, что я вижу или слышу, когда голоса становятся слишком громкими.
Я отвернулся к окну, наблюдая, как мир за стеклом смазывается в одну длинную, бесконечную полосу – размытую, как мое будущее. Морфеус зевнул, потянулся всем телом, изогнувшись, как знак вопроса, и устроился поудобнее, его маленький нос прижался к моему животу. Я уткнулся лбом в стекло. Холод металла приятно успокаивал пульсирующую боль в висках. Мне казалось, что если я буду достаточно долго смотреть вдаль, то увижу очертания старого города, его крыши и улицы, залитые закатным солнцем. Города, который был моим домом, пока он не превратился в склеп, который я никогда не смогу покинуть.
Мы приехали, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрашивая небо в невероятные, но тревожные тона: темно-синие, фиолетовые, переходящие в кроваво-багровые на западе. Новый дом оказался старой пятиэтажкой. В ней чувствовалась какая-то затаившаяся печаль, будто она долго ждала нас, стояла в немом ожидании, вбирая в себя все звуки и шепот времени, и теперь готова была поделиться ими.
Дядя Эдгар заглушил мотор, и тишина мгновенно обрушилась на нас, оглушительная после монотонного гула дороги, нарушаемая лишь стрекотанием цикад из густых кустов и далеким, тоскливым лаем собаки. Воздух был плотным, влажным, пахнущим старой листвой и пылью. Морфеус, словно почувствовав конец пути, спрыгнул с моих колен, потянулся, выгнув спину дугой, и деловито пошел исследовать новое пространство, потираясь о ноги Эдгара, словно приветствуя новый дом.
—Ну, вот мы и дома, Альберт, – голос дяди прозвучал непривычно бодро, даже слишком, словно он пытался убедить самого себя в том, что все будет хорошо, что этот переезд – верное решение.
Он вышел из машины, открыл скрипящий, будто жалующийся багажник и начал выгружать наши немногочисленные пожитки. Наши жизни умещались в нескольких поношенных чемоданах и паре спортивных сумок. Так мало осталось от того, что было когда-то.
Я последовал за ним, поднимая свою спортивную сумку из плотной, выцветшей ткани. Внутри лежали мои рисунки, гитара, старые книги в потертых переплетах и кое-какие вещи, которые не хотелось оставлять в прошлом, потому что они были единственными осязаемыми напоминаниями о том, что было. Каждая вещь была пропитана воспоминаниями, как губка водой, и каждая капля этих воспоминаний была горькой, словно яд.
Войдя в дом, я сразу почувствовал затхлый запах, смесь пыли, старого дерева, влаги и чего-то неуловимо чужого, возможно, запаха прошлых жильцов, их давно забытых историй и призраков. Эдгар забрал ключ у хозяина дома. Мы поднялись на третий этаж. 302 квартира. Эдгар открыл дверь и бодро вздохнул. Я осмотрелся.
Интерьер был темным и мрачным, несмотря на высокие потолки и широкие окна, завешенные плотными, тяжелыми шторами. Старые, поблекшие обои с вычурным, ныне неразличимым рисунком, тусклый, серый свет, проникающий через грязные стекла, создавали гнетущую атмосферу.
Я прошел дальше по квартире. Дядя Эдгар уже выбрал для меня комнату. Она была небольшой, с одним окном, выходящим во двор, заросший так, что сквозь густые, переплетенные ветви едва пробивался свет от уличного фонаря. В углу стояла старая, скрипучая кровать, накрытая плотным чехлом от пыли. На стене висели выцветшие обои с цветочным узором, казалось, что они плакали. Я поставил сумку на пыльный деревянный пол и сел на подоконник, покрытый толстым слоем пыли. Мои пальцы оставили на нем влажный след.
Я открыл сумку и стал медленно вынимать вещи, словно археолог, раскапывающий древние артефакты, боясь повредить их. Вот мой старый плюшевый медведь, подаренный мамой на седьмой день рождения. Его мех выцвел до неразличимого цвета, один глаз оторван и болтался на ниточке, однако мне было спокойнее, когда он был рядом. Гораздо спокойнее. Так мне казалось, что мама рядом со мной. Медведь был молчаливым свидетелем всех моих страхов, всех тех ночей, когда просыпался от криков, которых никто, кроме меня, не слышал. Я прижал его к себе, его мягкая, потертая шерсть успокаивала, возвращая меня в то время, когда мир еще был целым.
Затем достал блокнот для набросков. В нем были зарисовки улиц, зданий, людей из старого города. Каждая линия, каждый штрих возвращали меня туда – к брусчатке, по которой мы гуляли с мамой, к кофейне на углу, где мы пили самое вкусное какао с пышной пенкой, к нашему дому с красной дверью и клумбой у крыльца...
И к тому дню. Особенно к тому дню.
Когда отец вошел в дом с этим безумным, стеклянным блеском в глазах, которые смотрели сквозь меня, словно меня не было. С тем топором, который он держал так крепко, что его костяшки побелели. Когда его руки поднялись в чудовищном замахе, и я услышал этот пронзительный, надрывный звук. Когда крик мамы оборвался, словно струна лопнула в гигантской, невидимой арфе. И когда я, маленький и беспомощный, смотрел на это, прячась за дверью в чулане, заваленный старыми одеялами, не в силах пошевелиться, не в силах даже издать звук, парализованный ужасом, который сковал меня до самых костей. Этот образ был навсегда запечатлен в моей памяти, воспроизводясь каждую ночь, когда я закрывал глаза, каждый раз с ужасающей четкостью.
Я продолжил разбирать вещи. Каждая из них была осколком того мира, который был разбит вдребезги. И теперь я сидел в новом, чужом доме, окруженный этими осколками, пытаясь собрать их воедино, зная, что целого уже никогда не будет. Голоса пока молчали, словно притаились, давая мне короткую, тревожную передышку перед неизбежным. Но я знал, что они вернутся. Они всегда возвращались. И этот новый дом, казалось, был идеальным местом для их прихода. Идеальным местом для начала нового кошмара.