II
Первый день в новой школе всегда кажется бесконечным, тягучим, как старая, потерявшая вкус жевательная резинка, которую ты зачем-то продолжаешь жевать.
Утро было серым и влажным, но не таким, как в старом городе, пропитанном запахом дождей и листвы. Здесь воздух пах иначе – смесью выхлопных газов от проезжающих по улице «Фордов» и «Шевроле», приглушенным ароматом свежесваренного кофе из закусочной на углу и едва уловимой сыростью от осенней листвы, прилипшей к асфальту.
Дядя Эдгар, как всегда, суетился, пытаясь изобразить бодрость, которая, я знал, была лишь тонкой маской. Он приготовил мне завтрак из хлопьев с молоком, к которому я едва прикоснулся, и пытался подбодрить обычными, затертыми фразами, которые я слышал сотни раз:
—Не волнуйся, Альберт, всё будет хорошо. Просто будь собой. Помни, ты здесь, чтобы учиться и начать всё с чистого листа. Забудь прошлое.
Но собой я быть не мог. Быть собой... Мой «собой» был тяжелым, сложным, пропитанным тенями прошлого и совершенно не подходящим для новой, «нормальной» школы, где все казались такими беспечными и наивными.
Школа, Сент-Джозеф Хай, оказалась типичным учебным заведением: массивное кирпичное здание, на фасаде которого виднелись следы десятилетий, с высокими, слегка закопченными окнами, через которые просачивался мутный свет. Над входом висела выцветшая табличка с эмблемой школьной команды – рычащим ястребом. Внутри царил специфический школьный запах – смесь мела, старых учебников, пыли, дешевого аэрозольного дезодоранта и конфетных оберток, валяющихся по углам. Школьный двор был полон, как разворошенный муравейник: группы учеников болтали у своих машин, смеялись, обменивались последними сплетнями о новом альбоме Pearl Jam или обсуждали результаты вчерашнего футбольного матча. Девушки в джинсах-клеш и объемных свитерах, парни в широких штанах и клетчатых рубашках, застегнутых до самого верха. Все выглядели слишком уверенными, слишком громкими, слишком живыми. Я чувствовал себя пришельцем из другого мира, молчаливой тенью, скользящей вдоль стен, пытаясь быть максимально незаметным, не привлекая к себе внимания. Мой потертый рюкзак, с нашивками какой-то старой рок-группы, казался слишком маленьким для всего того груза, который я тащил на себе.
Я нашел свой кабинет физики, согласно расписанию, которое выдали в канцелярии – карточке с моим именем, напечатанным на старом матричном принтере. Кабинет был просторным, с рядами старых деревянных парт, исцарапанных поколениями учеников, на некоторых даже были вырезаны чьи-то инициалы. На стенах висели пожелтевшие плакаты с формулами, давно забытыми научными теориями и схемами атомов, а в углу, под слоем пыли, стоял застекленный шкаф с каким-то лабораторным оборудованием, напоминающим экспонаты музея – стеклянные колбы, штативы, странные приборы с медными проводами. Учитель, мистер Робертс, немолодой мужчина с седыми усами, которые, казалось, жили своей жизнью, и потертым твидовым пиджаком, сидевшим на нем мешковато, встретил меня равнодушным кивком, едва подняв взгляд от своих бумаг, и указал на свободную парту в самом заднем ряду, у окна. На столах уже лежали перевернутые листы теста, готовые к началу урока.
—Итак, класс, доброе утро. У нас сегодня, как вы уже догадались, неожиданный тест, – пробасил мистер Робертс, постукивая деревянной указкой по доске. Звук был сухим и резким, эхом разносясь по кабинету. – По теме, которую мы закончили вчера – основные законы движения, кинематика и немножко электричества, цепи постоянного тока. У вас ровно 20 минут. Приступайте. И никаких разговоров! Попытки списать будут строго наказаны.
Я перевернул лист. Задачи были стандартными, почти примитивными для меня. Для меня это было как алфавит или таблица умножения. Я не чувствовал никакого напряжения, никакого волнения, только привычную... скуку. Мой мозг, который часто был рассадником хаоса, где голоса спорили, а образы наслаивались друг на друга, с невероятной легкостью решал эти уравнения. Одна задача, вторая, третья – буквы и цифры складывались в идеальные, логичные цепочки. Рука двигалась сама по себе, выводя формулы и числа на клетчатой бумаге, словно по наитию. Через каких-то семь минут я закончил. Все ответы, казалось, были на поверхности, очевидные и простые, не требующие никаких усилий, не вызывающие ни малейшего затруднения. Это было так же просто, как дышать.
Оставалось еще тринадцать минут. Класс шумел, как потревоженный улей: кто-то отчаянно шептал соседу, пытаясь подсмотреть, кто-то судорожно грыз кончик карандаша, кто-то просто сидел, понурив голову в отчаянии, понимая, что провалил. Я не обращал на них внимания. Мне не было до них дела. Я просто положил ручку на парту, перевернул лист теста лицом вниз, чтобы не привлекать внимания, и опустил голову на парту, подложив под нее руки. Закрыл глаза. Шум вокруг стал приглушенным, далеким, словно я оказался под водой, на дне глубокого бассейна. В полумраке за веками начали мелькать обрывки образов: нечеткие тени, быстрые движения, отголоски шепота, который всегда где-то рядом, всегда на грани слышимости, тянущийся из темноты. Я пытался их игнорировать, сосредоточившись на ровном, спокойном дыхании Морфеуса, которого представил себе дома, спящим на моей подушке. Его тепло, его мурчание... Это было моим убежищем, моим единственным надежным щитом.
Я не знал, сколько времени пролежал так, полностью погруженный в себя, но, когда прозвенел звонок, пронзительный и оглушительный, вырывая меня из оцепенения, резко поднял голову. Вокруг меня царила суматоха: ученики суетливо сдавали работы, на ходу дописывая последние строчки, кто-то раздраженно пихал соседа, торопясь. Мистер Робертс собирал листы, бросая короткие, недовольные взгляды на тех, кто явно не справился, чьи работы были полупустыми. В этот момент я почувствовал на себе чей-то тяжелый, гневный взгляд, словно кто-то сверлил меня насквозь.
Это был парень, сидевший прямо передо мной. Крупный, коренастый, с коротко стриженными светлыми волосами, которые придавали ему вид боксера-любителя, и красным от напряжения и злости лицом. Его звали, кажется, Майк. Честно говоря, я не запоминал. Всё равно мне не хотелось ни с кем общаться. Майк резко сдвинул стул, его ноги заскребли по полу, и он направился к двери, но задержался у выхода из кабинета, преграждая мне путь в гулкий школьный коридор.
—Эй, умник! Ты чего это тут вырубился?! – его голос был низким, раздраженным и полным нескрываемого превосходства. Он поджидал меня у двери, его руки были скрещены на широкой груди.
—Тест решил, – спокойно ответил я, пытаясь обойти его, чтобы пройти по забитому учениками коридору. Мне не хотелось конфликтов. Мне вообще ничего не хотелось, кроме как раствориться в воздухе, стать невидимым, исчезнуть.
—Решил, значит? И что, так сложно было помочь? Или хотя бы подать знак, кинуть ручку? – он преградил мне путь, его глаза сузились, а на лице появилась неприятная, злобная гримаса. – Вы, умники, всегда такие – сидите там, все знаете, а другим помогать – западло, да? Типа, мы тут тупые, а ты весь такой одаренный, прям свалился с небес и решил все свои гребаные задачи за пять минут!
Я остановился. Шум вокруг меня словно утих, звуки шагов и голосов стали глухими, далекими, остался только его голос, эхом отдававшийся в моей голове, и учащенное сердцебиение, которое всегда предвещало что-то неприятное, что-то, что могло вывести меня из шаткого равновесия. Это была та реакция, которой я учился управлять, но иногда она всё равно прорывалась.
—Мои знания – не твои проблемы, – сказал я, глядя ему прямо в глаза. Мой голос был ровным, почти безжизненным, без единой эмоции, словно я читал по бумажке. – Я не обязан тебе помогать. И не обязан решать твои проблемы, если ты не удосужился подготовиться. Моя учеба – это моя ответственность. Твоя – твоя. Так какие ко мне претензии? Ты должен на себя негодовать, раз не подготовился, раз предпочел девушек и алкоголь вместо учебы. Я поставил в приоритет учебу, ты – тусовки. Вот и тусуйся дальше. Может быть, баллы добавят, если выпьешь да переспишь с дочкой преподавателя университета.
Майк побагровел, его лицо стало цветом переспелого помидора. Его кулаки сжались, и я услышал, как хрустнули его суставы. Он шагнул ко мне вплотную, его дыхание опалило мне лицо, пахнущее сигаретами и чем-то сладким, мятным.
—Ах ты ж... Да я тебя, щенок! Ты, новенький, еще не понял, кто здесь главный?
Он резко двинулся вперед, схватив меня за волосы на затылке. Майк был сильнее, его пальцы впились в корни волос. Боль пронзила голову, но я почти не почувствовал ее, словно она была где-то далеко, не моей, словно это не моя голова, а чужая. Это была лишь физическая реакция, не задевающая ничего внутри. Мой разум оставался холоден и отстранен. Голоса в моей голове зашептали громче, предвкушающе, как зрители, ожидающие кровавого представления, словно на древней арене. «Наконец-то... наконец-то что-то происходит...» – бормотали они. Я ждал. Ждал, что будет дальше. Мое тело было напряжено, но разум был холоден и отстранен, готовясь к любому исходу.
Но что-то произошло.
Внезапно между нами появилась тонкая, но удивительно сильная рука, крепко схватившая Майка за запястье. Она была небольшой, но ее хватка была железной. Он от неожиданности отпустил меня, а я посмотрел на спасителя.
Передо мной стояла девушка. У нее были короткие, непослушные, черные кудрявые волосы, которые обрамляли ее лицо, словно ореол, и пронзительно синие глаза – такого насыщенного цвета, что казалось, будто в них отражается глубокое ночное небо или ледяное озеро. Она была невысокой, но в ее позе чувствовалась удивительная сила и решимость, словно маленький, но очень хищный зверек. Одета она была в свободную, слегка потертую джинсовую куртку поверх черной футболки с каким-то потертым логотипом рок-группы, возможно, Sonic Youth или R.E.M., и потертые джинсы, слегка рваные на коленях. На запястье у нее виднелись несколько фенечек.
—Эй! Отвали от него, Майк! Или у тебя совсем мозгов нет? Могу вправить! – ее голос был низким, уверенным, без всякой дрожи, словно она говорила с ним как с надоедливым щенком, который нашкодил. Она не кричала, но каждое слово прозвучало так четко и весомо, что Майк, который, кажется, был ошеломлен неожиданным вмешательством, отшатнулся, его лицо слегка побледнело.
—Серафима, какого черта ты лезешь не в свое дело?» – прорычал он, пытаясь вырвать руку, но она держала крепко.
—Это моё дело, когда ты пытаешься избить новенького, потому что не можешь сам тест написать, убогий! – спокойно, но с оттенком презрения ответила она, не отводя от него взгляда. В ее синих глазах не было ни страха, ни даже явной злости, только абсолютная уверенность в своей правоте и легкое отвращение. – А теперь иди. Иначе мистер Джонсон узнает, что ты снова затеваешь драки, прямо перед футбольным сезоном. И тогда ни один тренер не поможет тебе на этот раз. Ты же не хочешь сидеть на скамейке запасных?
Мистер Джонсон, судя по всему, был завучем или директором. Упоминание его имени и угроза проблемами с тренерским составом явно подействовала на Майка, который был звездой школьной команды. Он сжал кулаки, злобно зыркнул на меня, потом на Серафиму и, выругавшись себе под нос, что-то вроде «ну, я тебя ещё достану, Бекер», растворился в толпе, пихая кого-то плечом.
Я поправил волосы, чувствуя легкое онемение на коже головы и небольшой зуд. Голоса притихли, словно разочарованные тем, что зрелище не состоялось, или удивленные неожиданным поворотом событий. Я посмотрел на девушку. Она всё ещё смотрела в сторону, куда ушёл Майк, затем скрестила руки на груди, злобно фыркнув и чуть приподняв бровь.
—Спасибо... – пробормотал я. Это слово показалось чужим на моем языке, таким непривычным и редко используемым. Я не помнил, когда в последний раз говорил кому-то «спасибо» за что-то, кроме подачи лекарств.
Она повернулась ко мне, ее синие глаза внимательно изучали мое лицо, словно она пыталась прочесть книгу по одной обложке. В них не было ни жалости, ни болезненного любопытства, которое я привык видеть в глазах взрослых, только какая-то спокойная, но проницательная заинтересованность.
—Не за что. Этот придурок всегда так. Просто игнорируй его, он редко доходит до настоящих кулаков, если ему не дать повода. Меня зовут Серафима. А ты, должно быть, Альберт, да? Новенький, о котором говорили в учительской, что он приехал из... другого города?
Она сделала паузу, словно взвешивая слова, и я оценил это. Я кивнул.
—Да. Альберт Бекер.
Она улыбнулась. Улыбка была легкой, но искренней, и от нее почему-то стало чуть теплее, словно в воздухе стало меньше пыли.
—Добро пожаловать в Сент-Джозеф. Похоже, тебе уже успели устроить теплый прием. Хочешь, покажу, где столовая? А то скоро ланч, и там будет не протолкнуться. Или лучше сразу бежать отсюда, пока не поздно?
В ее голосе сквозил легкий сарказм и какая-то скрытая ирония, которая мне понравилась.
Я неожиданно для себя усмехнулся. Очень давно не усмехался. Мои губы, казалось, забыли, как это делается, как их расположить, чтобы выразить нечто, похожее на улыбку.
—Пойдем в столовую. Бежать я уже устал. Достаточно убегал в последнее время. И от себя не убежишь...
Серафима кивнула, словно полностью понимая мои слова.
—Понимаю. Пошли. Кстати, физика – это вообще ад. Но ты, кажется, с ней дружишь, раз так быстро тест сделал? Может, подкинешь пару советов для тех, кто не умник, а обычный смертный?
В ее голосе не было ни капли зависти, лишь легкое, искреннее любопытство и что-то, похожее на желание установить контакт.
Мы пошли по коридору, среди шумящей толпы подростков, направляющихся на следующий урок. И впервые за долгое время я почувствовал нечто, отдаленно напоминающее... облегчение. Она не спрашивала о моем прошлом, не пыталась меня «починить», не смотрела на меня как на сломанную игрушку, не вела себя так, будто я сделан из хрупкого стекла. Просто говорила о школе, о мелочах, о физике, о том, что волновало обычных старшеклассников. И мне почему-то казалось, что с этой девушкой, с этими удивительными синими глазами и короткой стрижкой, я, возможно, смогу дышать немного свободнее. Это было странно, почти пугающе, но в то же время – словно лучик солнца пробился сквозь плотные тучи, рассеивая хоть на мгновение привычную мглу. Возможно, не всё так безнадежно. Возможно, здесь, в этом чужом городе, что-то может измениться. И это «что-то» необязательно будет очередным кошмаром.