XV
Холодный, моросящий дождь сменился мелкой, назойливой изморосью, которая, казалось, висела в воздухе, не решаясь упасть на землю. Улицы Касл-Крика были пустынны, окутанные серой пеленой тумана, и даже немногочисленные прохожие спешили укрыться от промозглого ветра. Мы с Вернером шли в молчании, наши шаги отдавались глухим эхом по мокрым тротуарам. Его гнев, который еще недавно клокотал, теперь, казалось, остыл, сменившись каким-то мрачным, внутренним сосредоточением. Он шел впереди, его яркие красные волосы, словно живое пламя, казались единственным источником цвета в этом монохромном мире. Я шел рядом, пытаясь переварить все, что произошло за последние сутки. Голоса внутри меня, которые обычно были такими активными, теперь лишь тихонько гудели, словно усталые пчелы, переваривая обилие информации и эмоций: «Он силен. Он опасен. Но он твой защитник. Он твой союзник. Ты не один»
Мы миновали несколько кварталов, оставив позади школу и дома, и вскоре показался старый городской парк. Он был уныл: черные силуэты деревьев тянулись к низкому небу, дорожки были скользкими и грязными. Парк, казалось, дышал меланхолией и запустением.
Вернер, не говоря ни слова, направился к одной из старых деревянных скамеек, которая стояла под развесистым дубом, наполовину скрытая от ветра. Она была мокрой от дождя, но Вернер, казалось, не обратил на это внимания. Он опустился на нее, его движения были резкими, но привычными. Я сел рядом с ним, сохраняя небольшую дистанцию, но чувствуя его присутствие, его ауру, словно невидимое электрическое поле.
Вернер тут же достал из кармана пачку сигарет. Ловким движением он извлек одну, чиркнул зажигалкой, и кончик сигареты ярко вспыхнул в полумраке, осветив на мгновение его резкие черты лица. Он глубоко затянулся, выпуская тонкую струю дыма, которая тут же растворилась в сыром воздухе. Запах табака, терпкий и горький, смешался с запахом мокрой земли и гниения. Он был спокоен, но его спокойствие было не умиротворением, а скорее затишьем перед бурей, или же абсолютной, ледяной безмятежностью хищника, который только что насытился.
Я смотрел на него, на его красные волосы, на черные лакированные ногти, на то, как дым медленно выходит из его ноздрей. Внутри меня боролись любопытство и страх. Я знал, что сейчас самое время. Мне нужно было понять его. Понять, почему он такой.
—Почему... ты так ненавидишь своего отца? — мой голос прозвучал тише, чем я ожидал, почти шепотом, словно я боялся нарушить хрупкое равновесие между нами. — Ты... ведь плюнул ему в лицо...
Вернер сделал еще одну затяжку, его изумрудно-зеленые глаза, обведенные черным, смотрели прямо перед собой, в пустоту парка, словно он видел там что-то, невидимое для меня. Его губы изогнулись в той самой циничной, слегка насмешливой усмешке, которая была его визитной карточкой. В ней не было злобы, лишь какая-то глубокая, всепоглощающая горечь.
—Ненавижу? Ненависть – слишком сильное слово для того, кто... не стоит моих эмоций. — хрипловато произнес он, и в его голосе прозвучало столько презрения, что оно было страшнее любого крика. — Я его презираю. Мой отец – лицемер. Живет в своем собственном мире лжи и фальшивой праведности. Думает, что Бог, и что имеет право контролировать чужие жизни. Особенно мою. – он сделал паузу, затем повернул голову и посмотрел на меня. В его взгляде не было осуждения, лишь какая-то мрачная, всепонимающая печаль. — Он хочет меня сломить. Сделать таким же, как он. Покорным. Слабым. А я не собираюсь плясать под его дудку.
Я кивнул, понимая его слова. В его презрении к отцу было что-то глубоко личное, что-то, что выходило за рамки обычного бунта. Это была битва за душу, за свободу, за право быть собой.
—Я... понимаю. — пробормотал я. А потом, не подумав, совершенно случайно, совершенно необдуманно, вырвался вопрос, который тут же заставил меня пожалеть о нем. — А... где твоя мать? Я видел, что вы приехали только вдвоем сюда... Но где мать?
Мои слова повисли в воздухе, словно ледяные осколки, разбив хрупкую тишину. Я тут же почувствовал, как по моей спине пробежал холодок. Замер. Замер, осознавая свою оплошность, свое вторжение в его личное пространство, которое, как знал, он оберегал больше всего на свете. Голоса внутри меня тут же завопили в панике: «Дурак! Что ты наделал?! Зачем ты спросил?! Он разозлится! Он тебя возненавидит!». Я поспешно, судорожно начал извиняться.
—Ой! Прости! Я... не хотел! Я случайно! Просто... ляпнул! Не подумал! Забудь! Забудь, пожалуйста! — я замахал руками, пытаясь отменить свои слова, но было поздно.
Вернер повернулся ко мне. Его изумрудно-зеленые глаза с черной подводкой внимательно изучали мое лицо. Я приготовился к вспышке гнева, к ядовитому и презрительному замечанию. Но он лишь... усмехнулся. Эта усмешка была не циничной, не злой, а скорее усталой, полной какого-то глубокого, невысказанного страдания. Она была такой, словно Картер слышал этот вопрос миллион раз, и каждый раз он причинял ему боль. Но Вернер был слишком горд, чтобы показать это.
—Все в порядке, Альберт, — хрипловато произнес он, и в его голосе не было и тени раздражения, лишь какая-то странная, неожиданная мягкость. — это не такой уж и секрет. Тем более для тебя. Мои родители... они в разводе.
Вернер сделал еще одну затяжку, выпустил дым, и продолжил, его голос стал чуть тише, словно рассказывал историю, которую давно выучил наизусть, но которая все еще оставляла горький привкус во рту.
—Моя мать... она была прокурором. Известным. Очень известным. Умная. Холодная. Целеустремленная. Когда они развелись, она уехала из страны. В Европу. Кажется, она живет где-то в Скандинавии сейчас. В какой-то глуши. Ведет дела по... крупным преступлениям. Я не знаю. Мы с ней почти не общались. – он пожал плечами, его жест был полон показного равнодушия, но я чувствовал, что под этой маской скрывается боль, глубокая, невысказанная. — А мой отец... он тоже уехал. Но уже сюда. В Касл-Крик. Считает, что здесь его миссия, что он должен нести «свет Господа» в эту «тьму». Построить тут свою... общину. Свою идеальную жизнь. Ха.
Он горько усмехнулся.
—Значит, ты... не с ней? — осторожно спросил я, пытаясь понять его историю.
Вернер покачал головой.
—Нет. Она... – он сделал паузу, словно подбирая слова. — Она побоялась меня взять с собой. Ну, не то, чтобы побоялась... она, кажется, думала, что у меня... проблемы. Ну, ты знаешь. Ментальные. Были подозрения на... психические расстройства. Она слишком сильно боялась за свою репутацию, чтобы взять с собой «проблемного» ребенка. Да и... я ее не так хорошо знал. Не так хорошо, как отца. Отец всегда был... более... присутствующим. Пусть и в своей... своеобразной манере.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалась глубокая, всепоглощающая тоска, смешанная с презрением к собственной уязвимости. Он был брошен. Обоими. Одним из-за репутации, другим – из-за фанатичной одержимости.
Голоса внутри меня затихли, пораженные этой историей: «Он такой же. Как и ты. Отвергнутый. Одинокий. Он понимает». В этот момент я почувствовал к нему не только страх и восхищение, но и глубокое, пронзительное сочувствие.
Вернер закончил курить, бросил окурок на землю и небрежно растоптал его ногой точно так же, как делал это всегда. Он повернулся ко мне, его изумрудно-зеленые глаза внимательно изучали мое лицо. В них читалось что-то, что я не мог понять.
—Ладно, Альберт, — произнес он, его голос был теперь тише, но пронзительнее. — я рассказал тебе свою... семейную драму. Теперь твоя очередь. Расскажи мне. Про себя. Про свое прошлое. Почему ты такой... скрытный?
Мое сердце привычно сжалось, но это было скорее эхо старой боли, чем новый приступ. Я не ожидал этого. Не ожидал, что он задаст такой прямой вопрос, касающийся самой болезненной части моей жизни. Голоса внутри меня тут же взволновались, их шепот был полон беспокойства: «Не говори! Спрячься! Это опасно! Он не должен знать! Он отвергнет тебя!». Но в то же время, было и другое, более тихое, но настойчивое эхо: «Скажи. Он поймет. Он такой же. Он не отвергнет. Он твой союзник. Доверься ему». И я понял, что должен это сделать. Должен доверять ему. Он открылся мне. Я должен открыться ему. Так будет правильно и честно.
Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Мои руки спокойно лежали на коленях.
—Хорошо. — произнес я, и мой голос был ровным, почти безжизненным. — Я... болею. У меня... шизофрения. – слова прозвучали тяжело, словно камень, упавший в воду.
Я ждал реакции. Осуждения. Отвращения. Страха. Но лицо Вернера не изменилось. Его изумрудно-зеленые глаза лишь внимательнее посмотрели на меня, словно он пытался заглянуть мне в душу.
—Шизофрения? — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — И что это значит? Ты... слышишь голоса? Видишь что-то?
Он не был ни напуган, ни удивлен. Он был... любопытен. Я кивнул.
—Да. Слышу. Они... они всегда со мной. Они комментируют все, что происходит. Иногда они... злые. Иногда они... помогают. Но они всегда там. – я не чувствовал никакого стыда или смущения, лишь ровное, почти безразличное принятие этой своей реальности. — До приезда сюда я лежал в психушке. Долго. Дядя Эдгар забрал меня. Он... меня сюда привез.
Вернер слушал внимательно, не перебивая. На его лице не было ни тени осуждения, лишь какая-то глубокая задумчивость.
—Понятно... — произнес он, и его голос был удивительно мягким. — А когда это началось? Когда ты начал их слышать?
Его вопрос был острым, пронзительным, но знал, что он спрашивает не из любопытства, а из желания понять. Я говорил спокойно, ровно, словно диктор, зачитывающий новости.
—Они появились... когда я пошел в начальную школу. – я опустил взгляд, вспоминая те ужасные времена. — Другие дети... они были злыми. Они меня обижали. Постоянно. – мой голос оставался спокойным, но в словах проскальзывала глубоко укоренившаяся боль. — Они могли закрыть меня в темном кабинете. Или в туалете. И не выпускать. А потом... они стояли за дверью и смеялись. Просто смеялись. Я стучал, кричал, но они... они просто смеялись. И это длилось... долго. Дядя Эдгар... он не знал. Я не говорил ему. И тогда... появились они. Голоса. Они стали моими... защитниками. Моими друзьями. Моей компанией. – мои слова звучали горько, полные старых обид, но сказанные с равнодушием человека, который пережил это слишком много раз, чтобы чувствовать что-то, кроме усталости. — Они сказали мне, что я не один. Что они всегда будут со мной. И они были. Всегда.
Вернер молчал какое-то время, глядя на меня. Затем его взгляд стал более острым, более пронзительным.
—Я ни разу не видел твоих родителей, да и ты не упомянул о них ни разу. Что с ними? Они погибли? Просто... Я только о дяде Эдгаре твоем и слышал, да и видел только его. А родители? Мать... Отец... Что с ними? — спросил он, его голос был низким, но безэмоциональным. Он не давил, просто спрашивал, словно ждал фактов, а не эмоций.
Мое сердце привычно сжалось, но это было скорее эхо старой боли, чем новый приступ.
—Мой... отец... — я сделал глубокий, спокойный вдох. — Он убил мою мать. Топором. В припадке злости. У него были... проблемы с психикой. А потом... потом он застрелился. В нашем доме. Я был там. Я... видел это. Я... помню это. Был маленьким тогда. Мне, наверное, лет девять-десять было, может быть, одиннадцать. Однако, в моей памяти это прочно осталось. Не все. Но я помню кровь. И... топор. И голоса... они стали громче после этого. Они... были в ужасе тогда. Как и я.
Я прикрыл глаза, понимая, что обнажил свою самую страшную тайну, свою самую глубокую рану. Но не ждал ничего. Я просто констатировал факт, уже давно смирившись с ним, приняв его как неотъемлемую часть себя.
Вернер молчал. Тишина была оглушительной, прерываемой лишь шумом дождя и моим ровным дыханием. Я чувствовал, как каждая секунда тянется, наполненная моим спокойствием и его молчанием. Затем, почувствовал, как его рука легла мне на плечо. Нежно. Крепко. Это была рука поддержки. Он не отстранился. Не вскрикнул от ужаса. Не осудил. Его глаза, когда я осмелился открыть свои, были полны... не жалости. И не шока. В них читалось какое-то странное, глубокое понимание. Какое-то мрачное признание. Словно он видел во мне не жертву, а кого-то, кто прошел через ад и выжил. Кого-то, кто понимал тьму, даже если она была другой. Вернер медленно кивнул.
—Понимаю — произнес он, его голос был низким, хриплым, но в нем не было ни тени страха или отвращения. — Это... это другое. Это... настоящая тьма. И ты... прошел через это. Один. С этими... голосами. – он слегка сжал мое плечо. — Ты... не сломанный, Альберт. Ты... выживший. И ты силен. Очень силен, раз это вынес. И теперь... ты мне доверяешь. Это хорошо. Очень хорошо.
Голоса внутри меня теперь ликовали, их шепот был громким, почти торжествующим: «Он понял! Он принял! Он не боится твоей тьмы! Он видит ее! Он твой! Вы вместе! Теперь вы непобедимы! Ты не один!». Мое сердце, которое до этого оставалось спокойным, теперь наполнилось странным, необъяснимым теплом. Я чувствовал себя невероятно уязвимым, но в то же время – невероятно защищенным. Рядом с Вернером, который сам был воплощением опасности и тьмы, я чувствовал себя в безопасности. Он не осуждал мои голоса. Он не осуждал мое прошлое. Он просто принимал меня. Всего. Со всеми моими шрамами, видимыми и невидимыми.
Вернер убрал руку с моего плеча. Он посмотрел на меня, и в его глазах читалось какое-то глубокое, сложное чувство, которое я не мог расшифровать. Но в нем не было ни презрения, ни страха. Только понимание. И, возможно, нечто большее. Наша связь, странная и пугающая, теперь стала крепче. И я знал, что она изменит мою жизнь навсегда. К лучшему или к худшему, я не знал. Но был готов.
На его лице снова появилась та легкая, почти невидимая усмешка. Но теперь она была совсем другой – не циничной, а какой-то... одобряющей. Он протянул руку, его пальцы, с черными лакированными ногтями, были прохладными на моей голове. Он нежно, но уверенно потрепал меня по волосам, его жест был неожиданно мягким, почти ласковым. Это был жест поддержки, принятия. И это было так странно, так непривычно, так... не по-Вернеровски.
—Все будет хорошо, Альберт. — произнес он, его голос был низким, хриплым, но в нем прозвучала такая искренняя, такая глубокая уверенность, что я почувствовал, как напряжение в моем теле медленно, но верно отпускает. — Рядом со мной... ты можешь быть собой. Со всеми своими голосами. Со всеми своими... особенностями. Мне это не страшно. И я не буду тебя осуждать. Наоборот. Мне это... интересно.
В этом мрачном, дождливом парке, посреди гниющих листьев и серого неба, мы сидели, два искалеченных человека, связанных общей тьмой, общей болью, общим стремлением к правде. И теперь, когда я раскрыл ему свою самую страшную тайну, она будет еще более непредсказуемой, еще более опасной. Но я был готов. Потому что я был не один.