восемь / 8.
Когда снятся кошмары, самым страшным для меня оказывается не пугающий сон, а осознание, что сплю и не могу себя разбудить. Повторяю сам себе "просыпайся", а когда пытаюсь закричать, то оказываюсь немым как рыба. В такие моменты кажется, что ты действительно теряешь голос. Будто его насильно отбирают и запрещают подавать сигналы о помощи. Я становлюсь тонущим лайнером с паршивой подготовкой к долгому плаванию. Команда не проверила шлюпки, сигнальные ракеты и как назло, нельзя подать радио сигнал бедствия не мэй-дэй, ни короткий sos ближайшему судну. Так, медленно, с паникой на борту и тяжелым скрипом и гулом металла – я иду ко дну со всей командой и пассажирами.
В реальной жизни все обвинили бы экипаж и компанию, которой принадлежит судно, а тут получается, что я сам себе и экипаж, и компания, и паникующие в предвкушении смерти пассажиры.
Из дурацкого сна, где на груди сидит переломанная гнида и не удаётся даже пальцем пошевелить, меня выдергивает Рыжий. Он меня будит, а я, словно палками битый, еле глаза открываю. Должен бы подскочить, будто в жопу ужаленный, но могу только голову повернуть и под нос промычать что-то нечленораздельное, издали похожее на спасибо.
— Порядок? — Интересуется он, пока я пытаюсь сесть.
Все тело ломит и ноет грудь, будто на ней действительно сидело ожившее подобие человека, которое заискивающе смотрело мне в глаза и утробно рокотало, пытаясь выдавить из себя не то слова, не то крик.
О том, что Рыжий по снам других бродить умеет, я узнал не так давно, как то, что он мысли читает. Мне всегда казалось, что это разные способности и между собой они никак не связаны, да и он об этом никогда не упоминал. Повода не было, потому что я либо как убитый сплю, либо игнорирую само понятия сна. Темка такая дебильная есть, по крайней мере, я вполне в нее верю, что чем дольше сон оттягиваешь, тем медленнее время идет и новый день начинается не так быстро и болезненно.
— Нормально. — Наконец словами отвечаю я.
— Ого, басить умеешь.
Я усмехаюсь, а он улыбается. Садится рядом, на кровати и я чувствую себя ребенком, к которому взрослые приходят прогонять бабайку из под кровати и еще какую-то хрень из шкафа. Сначала они всегда не верят, а потом удивляются тому, что ты спать не хочешь или ревешь посреди ночи. Говорят, что призраков не существует, нет ничего потустороннего и ты один в комнате, но стоит двери закрыться, кто-то остается смотреть из угла и ждать, когда ты высунешь из под одеяла ногу, чтобы ее отгрызть.
— Я лет до пяти в кровать ссался и просился к родителям спать, но меня не пускали... — Тихо говорит Рыжий, чтобы поддержать мои внутренние рассуждения. — Угадай, почему?
Глаза тру и к его спине приваливаюсь плечом и головой. Собственное тело в одиночку держать становится чертовски сложно.
— Потому что они просыпались в луже?
— Именно. Мама на работу всегда раньше вставала. Она не высыпалась и злилась. В итоге со мной батя спал. Я на своей кровати, а он на полу. Он мне руку давал, пока я не засну. Даже представь не могу, как она у него немела. Стоило ему её забрать, я просыпался тут же.
История и милая, и забавная одновременно. Я смеюсь, отчего Рыжего потряхивает вместе со мной.
— Спасибо, что разбудил. Ты не спал?
— Ну... собирался.
Поднимаю руку, поворачивая запястье, чтобы глянуть на время. На часах 03:27. Раньше я верил, что все паранормальное начинает происходить с 03:15, потому что в каком-то ужастике так было, а теперь я точно знаю, что четкого распорядка дня для нечисти не существует. По крайней мере, для Дачи. Если у нее будет шаловливое настроение, то она и средь белого дня найдет, как поднасрать. Задевает ли меня это? Думаю нет. Как любой живой организм, я ассимилируюсь и привыкаю к условиям, которые задают. Где-то люди привыкают к морозам, где-то к сырости, где-то к палящему солнцу и сухому ветру, а я привыкаю к паранормальным явлениям, которые тяжело укладываются в голове.
— Уверен? — Интересуется Рыжий и я задумываюсь, в чем должен быть уверен.
— А... думаешь, она еще может удивить?
— Я это знаю. Не расслабляйся.
— Звучишь угрожающе.
— Извини. Я не со злым умыслом говорю.
— Понимаю, все хорошо.
На этом мы расходимся. Рыжий уходит спать, а я сажусь работать, чтобы закончить проект к утру на общем созвоне, позалипать в камеру ноутбука.
Пасмурный рассвет тянулся долго и мало чем отличался от начала дня. Наоборот, стало даже темнее в какой-то момент. Хотелось не то шторы раздвинуть, которых на окне не было, не то свет включить. Я остановился на втором варианте, клацнув выключателем настольной лампы и начальник удивленно поинтересовался — Марк, у тебя другой часовой пояс? Хотелось ответить, что у меня другая временная петля, но я лишь сказал, что за окном дождь собирается. Платят они, конечно прилично, для провинции, но для столицы и полного переезда куда-нибудь в солнечный Таиланд хотя бы на пару месяцев... Хотя нет. Хватило бы. Только рисковать не хочется и думать в другой стране нужно больше. Думать надо наперед. Хотелось бы еще сказать, что и Английский бы пригодился, но по рассказам коллег, которые за границей уезжая в отпуск, застряли там на пмж, пришло осознание, что уровень общения скатывается до допотопного. Ты вроде и образованный и с высшим и коммерческий директор, а все общения осуществляется на пальцах и с помощью картинок в меню. Ты можешь знать французский, Английский и даже китайский, если жить совсем скучно, но если не знаешь тайского, то в настоящем таиланде делать тебе нечего. Сиди в своем резорт спа и нападай на шведский стол, как дикий кабан.
Меня устраивает то, что работу принимают без дополнительных вопросов, оговорок и правок. Я даже дышать свободней начинаю, наконец избавившись от этого груза ответственности и передав эту головную боль дальше.
Можно с уверенностью сказать, что созвон прошел хорошо.
Вот бы и оставшийся день прошел так же...
По столу стучу трижды, чтобы не сглазить, а сбоку дверь открывается, мелодично поскрипывая сухими петлями. Я ожидаю кого-то из своих увидеть, но за дверью никого. Она чуть в сторону покачивается, то ли приглашая, то ли отпугивая, а потом захлопывается с такой силой, что в деревянных окнах дребезжат стекла. Я дергаюсь от шума и на стуле откатываюсь дальше от двери.
Хреновое приглашение, но я как идиот ведусь.
Дверь открываю рывком на себя и замираю, обнаруживая за ней не привычный коридор с парой дверей и лестницей на первый этаж, а свою старенькую квартиру, в которой провел все свое детство. Ощущение оказывается не из приятных. Темный узкий коридорчик буквой «г», в котором сделав два шага, сразу упираешься в старенькое дребезжащие трюмо с зеркалом. Естественный свет в этом закоулке, только с крохотной кухни, если не закрывать дверь и засаленные обои. Их содрать хотелось, как собственную кожу, но денег на ремонт всегда не хватало. Не до комфорта было. Главное выжить.
Я по коридору иду нехотя, сначала на кухню. Здесь все так же, как я помню, даже борщ на плите еще теплый. Будто сваренный утром и не тронутый. Электрический чайник, который стоял для красоты, потому что стоило кнопку нажать в квартире пробки выбивало и плавилась розетка. Электрик говорил — А что вы хотели? Тут проводка алюминиевая, советская. Надо менять все. — Для нас поменять хоть что-то одно, тогда приравнивалось к — поменять все и начать ремонт, который был нужен, но который все так же не вписывался в расписание. Поэтому чайник у нас был железный, эмалированный и тошнотворно желтоватого оттенка. Мама отрыла его где-то в шкафу. Все не покупать и не в кастрюле кипятить воду.
Из кухни, по тому же коридору, я перехожу в гостиную. В ней удивительно оживлено. На ковре ползаю маленький я, передвигая крохотную железную машинку. Она заводится, если ее оттянуть назад и я дотошно долблю ей сервант во всю стену, от пола до потолка, от стены до стены. Родители рядом отношения выясняют, выражений не подбирая. Я мелкий их не слушаю, я мелкий, таких взрослых слов не понимаю. Как и не понимаю той злобы, что между ними. Они о деньгах спорят, о том, кто больше для семьи делает и том, что с ребенком три года в декрете сидеть - не работа. Мама упрекает отца в том, что он сына хотел и вот он я, забравший половину ее здоровья, сижу играю с долбанной машинкой, которая теперь бьет не только по дереву серванта, но и по их мозгам.
Всего этого, я не помню. Я себя в детстве лет до шести не помню, да и там лишь обрывками. Но помню машинку, тяжелую, но маленькую. У мамы такую просил, чтобы она сама по себе ездить могла, но она не покупала. Я не понимал почему, пока не увидел, как отец машинку эту выхватывает из моих рук, под нос ей сует и потом кидает не глядя. В машинка в меня мелкого прилетает. Точно в лоб, где у меня настоящего, над бровью совсем едва заметный шрам. Родители на меня в оцеплении смотрят, пока я молча смотрю на них и только потом рыдать начинаю. Так громко, что по ушам режет.
Мой собственный плач становится оглушительным и я руками уши закрывая, выхожу из гостиной. Возвращаюсь к входной двери, что выкрашена белой краской, а снаружи отделана черным кожзамом с кнопками. Я ее открываю, но на пороге люди в кожаных куртках, которые без приглашения заходят, отталкивая меня на старенькое трюмо, что под моей жопой жалобно хрустит. Прикрепленное к нему большое зеркало отваливается, проваливаясь между. Остается только тумбочка, что перекачивает в бок, под моим весом.
Эти же люди моего отца под руки выводят, а мама кричит, пытаясь расцепить железную хватку грубых пальцев. Она за ними в подъезд выходит, соседей помочь просит и я следом иду по лестничным пролетам подъезда.
Меня светом ослепляет и шаг на улицу делая, я возвращаюсь обратно. В комнату, где полусумрак из-за плохой погоды за окном и за спиной все так же пригласительно открыта дверь.
Я дышу как спортсмен после марафона, что полуживой добрался до финиша и в груди скручивает, как если ступеньку пропустить, только оступившись, я сорвался куда-то дальше и ниже. Сейчас понять легко можно, что стремные дядьки в кожанке, это не лучшие друзья твоего отца и что за бутылкой водки, они обсуждают не прошлые деньки, а как один другого, будет живого или мертвого закапывает под будущий фундамент очередной серой пятиэтажки, если деньги не вернет. И что из этих двух или трех человек, пьет только один. Тот у кого жена и маленький сын, что сидят в соседней комнате. Одна тупая слишком, а с сосунка брать нечего. Разве что пару игрушек, которые можно подогнать своим детям.
Мы на могилу к отцу ходили на Пасху и за неделю до, чтобы навести «порядок». Его смерть для меня была чем-то, что я как должное принял. В моей голове его образ сохраняли лишь редкие фото из семейного альбома и та, что на памятник серый была вкручена на шурупы.
Мне не рассказывали о его смерти. Ушел за хлебом и не вернулся, тоже не работало, лишь бабушка по телефону напоминала матери, что сын весь в отца и такой же наркоман проклятый. Она говорила, что гены не клопы и обещала приехать свернуть мне шею, если я ее дочери продолжу жизнь портить, а по итогу не объявилась даже ее похороны. Если жива была к тому времени или жива до сих пор. В тот момент ломало и складывалось в бумажного журавлика, поэтому ее угроза, мной была расценена как милость. Я бы тогда, даже не отказался от этого. Хоть как-нибудь, да добейте.
— Малой, ты чего? — Я в сторону Рыжего разворачиваюсь, где он в дверях стоит растерянно и сам теряюсь. Вроде и комнатка такая маленькая, а я по кускам в каждом углу валяюсь где-то забытый.
Мне стыдно становится, будто прятать больше нечего и самый изувеченный скелет из моего шкафа выпал кому-то под ноги, совсем не вовремя. Я не был к этому готов... Я вообще не собирался это вспоминать, но оно на поверхности лежало. Дача копнула глубже, сунула мне под нос ответы на вопросы и те переменные, которых не хватало для решения уравнения, под название — кто же ты такой?
Как же мерзко выводить ответ: сын своего отца.
Пока я себя глубже не закопал, меня Рыжий обнимает. Прижимает к себе с такой силой, что дышать нечем и когда-то мне таких объятий не хватало. Потом я решил, что вся эта любовь и забота, мне нахрен не нужна. Тогда я себе врал безбожно, да и сейчас вру. Я в его объятьях реву, как потерянный среди взрослых ребенок, наконец докричавшись хоть до кого-то.
Он со мной на пол садится, по голове гладит успокаивающе, а меня сильнее распирает, будто я от любых эмоций в завязке был три года и наконец-то дорвался. Кажется будто ни слезам, ни соплям конца нет. Будто реву не я, а действительно тот самый малой, что получил по лбу железной машинкой. Также громко, истошно и запойно.
Сначала даже легче становится, а потом пусто, но пока я с этой пустотой не один на один — она не пугает.