Игры с огнём

Небольшое помещение кафе было завалено разного рода мусором: и цветные фантики, кружащиеся по ветру из разбитых оконных стёкол, и листы меню, уже давно никому не нужные, и даже кое-какие чеки, которые постояльцы выкидывали не в мусорную корзину, а прямо себе под ноги, говоря о том, что это всё — работа уборщиц, им всё равно откуда выгребать мусор — из мусорок или же с пола.

Рыжая девушка с боевым кличем бросилась на брюнетку, которая, исказив лицо от затаённой злобы и скривив тонкие пальцы, метила в глаза, в шею — туда, куда можно нажать, чтобы боль прошила всё тело. Рыжая же совсем себя не контролировала — она озверела, кидаясь на противницу раз за разом, будто собака, снятая на цепи, и лишь чудом не гавкала, давая понять одно: она бешеная, она злая, она укусит, да укусит так, что отвалится всё.

— Стерва, — раз за разом шипела рыжая. — Сучья стерва, у которой на уме лишь диеты и парни. Это ты вмешалась во всю заразу, тебе её и расхлёбывать. Сука! Конченая сволочь! Лучше бы твоя мама сделала аборт, но не родила тебя!

Брюнетка, как ни странно, не отвечала на выпады подруги, у которой, впрочем, тоже был сплошной ветер в голове: «Ох, Лил, как мне быть — Гарри сказал, что ему проще пойти на выпускной с Толстушкой Молли, но не со мной!», «Лили, у тебя же много в друзьях парней, которых интересует лишь секс? Дай номерок одного, а то я немного устала так жить».

Ведь что интересовало эту рыжую, Генриетту Ферроу, самопровозглашённую королеву колледжа, коей никто не может помыкать, кроме парней, с которыми она спала? Ею просто вертели в постели, как грёбаной резиновой куклой, имели в разных позах, в разных местах, под разную музыку. В общем, не королевой она была, нет. Скорее, местной шлюховатой девчонкой, в гардеробе которой есть настолько короткие юбки, что пора ей идти в порноактрисы.

— Если бы ты не дала мне номер его телефона, этого всего не случилось, — вновь подала голос Генри, направляя удар на свою лучшую подругу.

— Я тебе просто подыскала парня, и дело с концом. А то, что он оказался немножечко не человеком, — это уже не наши, а точнее, не мои проблемы! — рыжая оказалась на полу, а из рассечённой губы потекла тёмно-красная, будто вино, кровь. Раненое бедро заныло с удвоенной силой, казалось, адреналин кончился, из-за чего алый туман застлал глаза. Либо же это был красный песок, летящий с улицы в помещение из разбитого окна.

Стремительно темнело в глазах — Лили попыталась бороться с давлением, которое подскочило, резко ударив по горлу и заставив отойти от рыжей девчонки на пару шагов. Кажется, скоро будет конец. Но какой конец?

— Тварь, просто попросила бы бросить курить — я бы бросила! — зло шипела Генри, пытаясь подняться. У неё у самой перед глазами расцветали круги, а руки-ноги отказывались слушаться, но девушка упорно ползла к брюнетке, которая на данное мгновение была дезориентирована резкой болью в затылке. — Это будет как в фильмах. Да, вся эта чепуха будет как в тех фантастических фильмах, которые мы с тобой смотрели в детстве по кабельному. Он заберёт всех женщин мира к себе, будет ебать нас всех во все щели, а потом... потом...

Лили упала на пол, схватившись за голову. Генри не успела ничего договорить — кровь потоком полилась из её рта, который до этого был известен под названием «адское отверстие» — каждый член, побывавший в нём, мог подтвердить, что носительница — искусница в оральных ласках. Блевала кровью девушка недолго — она повалилась набок, отвернувшись от кровяной лужи, и свернулась калачиком, пытаясь превозмочь рвущийся наружу крик боли — опять, как тогда, когда она занималась сексом со своим парнем в собственном доме.

Но Генри знала одно — всё началось с Тимми. Всё началось с грёбаного Тима Барнса, холёная рожа которого будто сошла с экранов подростковых мелодрам, говорящих о том, что плохие мальчики любят хороших девочек. Но, к сожалению, Генри была отнюдь не тихой, она была той ещё сволочью и потаскухой. А Тим, верный мальчик Тим, хранящий внутри себя вселенское зло, поначалу даже выступал в роли пай-мальчика.

Эта роль ему, впрочем, с блеском удавалась.

* * *

Радио с самого утра барахлило — либо отец второпях опрокинул рядом с ним кружку крепкого кофе, либо младшая дочь семейства Ферроу, Келли, зевая, пролила молоко мимо миски с недорогими кукурузными хлопьями, которыми, за неимением денег (или же из-за полной скупости главы семьи, коей являлась мать), завтракала вся семья по утрам.

Генри же совсем не торопилась в колледж. Вовсе нет — ей не хотелось возвращаться в эту вонючую дыру, где какие-то шпалы с брекетами на обе десны и вонючими футболками, которые стирали, наверно, лишь прошлой весной, брызгали слюной и звали её на свидание. О нет, вы чего — Генриетту Ферроу — да в какое-то придорожное весьма дрянное кафе с пересоленными орешками и горьким пивом? Чтобы потом просто её полапать на заднем сиденье машины, не удосуживаясь выключить свет в салоне?

Нет, Генри с такими лузерами даже не заговаривает. Да чего уж там — их руки она уже привыкла сбрасывать с плеч, с запястий, даже, бывало, с задницы, а потом ледяным тоном отказывала, будто говоря: «Эй, парень, сначала затяни потуже ремень, а то штаны скоро потеряешь, расчеши свои вонючие патлы и перестань каждый день выпивать по три банки энергетика — у тебя скоро глаза вывалятся, да и изо рта пованивает». И это был бы самый мягкий отказ.

Нет хорошей машины? Вон от меня, убери свои руки и подотри с пола слюни. Нет денег? Пошёл в жопу, заработаешь — я ещё подумаю. У тебя нет сигарет? Совсем, что ли?

И всё же Генри помнила, как мать впервые застала её за курением. Это было тогда, когда старшая из пяти дочерей Ферроу, Джорджина, отчалила из отчего дома со скандалом — не лучшая идея беременеть до замужества, тем более от парня-наркомана, который вечно отбирал у неё деньги.

«Ах ты дрянь! — мать вырвала из рук четырнадцатилетней девчушки ещё толком невыкуренную сигарету, дала пощёчину, от которой голова Генри откинулась, а потом прижгла горящим кончиком щёку девочки, оставив на всю жизнь белую точку шрама. — Да как ты... да как ты посмела взять в руки сигарету?!»

Генри ничего не говорила, только молчала — дым застрял у неё в горле. Но всё же после того, как её обожгли сигаретой, она выдула всю пакость из своих лёгких прямо в лицо матери, которая осточертела своими правилами, надоела тем, что вечно говорила: «Не будь как старшая сестра, она редкостная сука, выродок, а не радость для родителей. Не молилась перед едой, пропадала где-то по ночам, не...»

Но всё же сейчас Генри была как Джорджина. И сейчас, сидя на коленях на подоконнике, она курила, вытряхивая пепел в форточку. Могла бы, конечно, покурить по дороге в колледж, но хотелось сейчас всё сделать наперекор матери. В доме действовало несколько негласных законов: курить запрещается всем вообще, пить — только отцу и только по праздникам. Наверно, поэтому Генри и хотела вырваться из этого круга запретов; хотела спать с теми парнями, которые не похожи на идеал её мужа (конечно же, по мнению её горячо любимой матушки); употреблять всю дрянь, которую запретили в семье; и, конечно же, подтрунивала над своими младшими сёстрами, двойняшками Рози и Сюзи, да и совсем уж младшей, Келли.

Генри никогда не нравилось пользоваться духами с запахом корицы, которые ей подарила мать на прошлое Рождество. Да и вообще, какой идиот сделал из пряности для выпечки духи? Именно лишь поэтому Генри отказывалась прыскаться ими постоянно, лишь редко-редко нанося их, во-первых, чтобы порадовать мамочку, а во-вторых, чтобы скрыть запах сигарет.

— Я пошла, — не перехватив себе ничего на завтрак, Генри завязала шнурки на старых стоптанных кедах и, открыв дверь, вышла из душного и достаточно надоевшего дома.

Кругом были лишь жилые дома, которые во много раз превосходили маленькую двухэтажную лачугу Ферроу, но, как ни странно, все соседи были приветливыми и открытыми. Они позволяли Генри подходить настолько близко, что в школьном возрасте девушка запросто, за пару секунд, обчищала их карманы. Только если об этом узнавала мама, шло наказание.

О тех днях Генри пыталась не думать и вместо этого шла по улице, опустив голову. Засосы, оставшиеся после ночи ВУП — «Весьма Удачных Приключений», как сама девушка назвала такие дни, однажды закуривая марихуану, не сошли, а стали только ярче. Зато воспоминания о ночи хорошие и, как эти засосы, яркие — она, парень, с которым девушка была знакома лишь пять минут, и заднее сиденье его автомобиля.

Какой бы «дрянной грешницей», как её называла мама, Генриетта не была, она пыталась исправно посещать пары. Велико ли дело — если нет ни одного прогула, ни одного опоздания, то ты получаешь достаточно кругленькую стипендию. В этом месяце кандидатов на стипендию было лишь трое — сама Генри (ни разу, о боже, не опоздавшая, хотя сигарета сама не покурит), её подруга, Лили Росс, впрочем, точно такая же, как и Генри, только не рыжая, а брюнетка, и «дойная корова» или Толстушка Молли. Девушка обладала весьма большими габаритами, и поэтому прозвище закрепилось аж с начальной школы.

Первая пара по философии. Наверно, можно даже поспать.

Генри устроила сумку под голову, пыхтя, и уставилась на свою соседку — Лили, которая наносила тональник на прыщи, что оккупировали её лицо лет с одиннадцати. Как только брюнетка не пыталась от них избавиться — и кремами мазалась, и делала специальные маски, и давила, пока в пятнадцать лет Генри ей не сказала:

«Ты ещё жертву Дьяволу принеси, чтобы он тебя прыщей лишил».

Тогда Лили смутилась и пошла искать тональный крем, который подходит под тон её кожи. И нашла ведь, хоть была очень бледной, даже можно сказать, болезненно-бледной.

— Ночка была хорошей, как вижу, — проговорив это, Лили кивнула на один достаточно крупный засос, который всё же показывался из-за горла свитера. — И кто он?

— Да кто его знает, — махнула рукой Генри. — Просто познакомились и решили пойти в его машину. Всё, как обычно.

— Господи, ну когда же ты найдёшь себе нормального парня и перестанешь перебиваться случайными связями? И вообще, я знаю, почему ты такая злая, худая и часто недотраханная, — изобразила из себя всезнайку Лили. — Просто куришь слишком много.

— Я? Да много курю? Подруга, ты чего?

— К твоему счастью, я знаю одного парня, — Лили, не обращая внимания ни на лекцию, ни на Генри, которая что-то злобно говорила, достала из маленькой сумочки записную книжку и, вырвав из неё листочек, написала чей-то номер и имя. — Держи. От сердца отрываю. Не парень, а золото. Если соизволишь ему позвонить — я буду рада, но если я узнаю, что ты в течение двух дней не позвонила ему, то пеняй на себя, так уж и быть, поработаю свахой.

— Будто даёшь номер какой-то мужской проститутки, — скривилась Генри, но покорно взяла бумажку и прочитала имя. — Тим Барнс? Почему я представляю себе загорелого блондина прямиком с солнечного побережья Калифорнии?

— Не знаю, не знаю, — поиграла бровями Лили. — Спорим, ты дар речи потеряешь, как его увидишь? Я тебе обещаю, этот парень лучше всех тех, кто был у тебя в списке ночей ВУП.

— Прямо так?

— Обещаю, подруга. Да даже бы Толстушка Молли на него запала, а она весьма ко всем привередлива, — Лили откинулась на спинку стула, вырвала из записной книжки ещё один листочек и, смяв его, кинула в вышеназванную девушку, которая тихо сидела на лекции, что-то записывая и натужно пыхтя. — Эй, дойная корова, ты знакома с Тимом Барнсом? Который ещё на дедовской Шевроле ездит, подрабатывает в кафетерии и дерёт так, что ты просишь продолжения?

Вскинулась тёмная макушка, щёки слегка колыхнулись — и на Лили уставилась пара грустных тёмных глаз. Генри допустила мысль, что не настолько-то Молли и толстая — так, лишних всего килограмм десять, да и половина из них явно находится в щеках. Хотя, нет, действительно, дойной коровой она никак не была.

— Я до сих пор жду ответа, — Лили скрестила руки на груди, складка легла между её бровей, выдавая нетерпеливость девушки. — Эй, что, ты только мычать и записывать лекции умеешь?

— Я про такого не слышала, — голос у Молли был утробным, грудным, может быть, и приятным, но парней отталкивало то, что он был ниже, чем у них. — Отстань, Лили.

— О, прямо так? Наша коровушка начала мычать в свою защиту?

— Перестань, — резко отдёрнула подругу Генриетта — она никогда не собиралась травить полную девушку, никогда не хотела насмехаться над ней. — Лили, прошу в первый и последний раз — не принижай её. Сама-то хороша.

— И в чём я хороша? — поинтересовалась брюнетка.

— Прыщавая, будто твоё лицо — это пицца пеперони с весьма хреновой колбасой, — сказала Генри. — Так что переставай издеваться над другими и посмотри на себя.

— Сказала давалка.

— Пошла на хуй.

Всю оставшуюся лекцию девушки молчали. Генри не дулась на подругу, хоть и было обидно осознавать, что Лили права. Не каждая девушка при первом же знакомстве с парнем раздвинет перед ним ноги. Да и сама Лили тоже хороша — просили же её острый язык засунуть в жопу, нет же, говорит и говорит, оскорбляет и оскорбляет.

Хотя, возможно, у брюнетки просто жуткий недотрах.

— Я тебе дала номер Тима, так что воспользуйся дарами Господа, то есть меня, — после колледжа девушки стояли около здания. Генри, как всегда, курила, а Лили отмахивалась от сигаретного дыма, делая вид, что ей противно, хотя ей нравился запах сигарет. — И я уверена в том, что Тимми понравится твоей мамочке.

— Тебе пересказать все параметры идеального моего мужа по меркам моей мамы? — Ферроу выдула дым сквозь зубы. — Девственник, приличный католик, живущий через два дома от нас, богаче нас, вечно молится, желательно, чтобы у него была собственная машина. Чёрт, а там много пунктов...

— Хм... но всё равно, Генри, ты обязана позвонить ему. Скажи, что ты от Лили, он поймёт.

— Хорошо-хорошо, если ты говоришь, что он идеален, я ему позвоню.

Обратная дорога до дома заняла больше времени. Пришлось зайти в магазин за новой пачкой сигарет и яблочным соком для Келли — она давно его просила, да мать говорила, что всё нет денег. Но у Генри всегда была заначка, которую, слава богу, пока не нашли. И ей придётся малышке передавать сок тихо и без свидетелей — как барыга передаёт наркотики клиенту, а то мать поднимет шум.

Последнюю на сегодняшний день сигарету девушка выкурила рядом с калиткой собственного дома — наверно, хотелось какой уже раз показать всё своё пренебрежение к правилам. Бросив бычок на асфальт и привычно прижав её носком кеда, Генри прошла гравийную дорожку, где уже кое-как пробивалась зелёная травка, и толкнула дверь.

Рози и Сюзи сидели за кухонным столом, пытаясь настроить радио. Но всё же, решив, что оно неисправно, они бросили это занятие и принялись докучать старшей, которая только взвела глаза к потолку.

— Генри, слушай, может быть, ты позвонишь Джорджи и скажешь, чтобы она вернулась? — справа дёрнула Рози, а слева Сюзи. Они любили обеих старших сестёр и искренне не понимали, почему самую старшую выгнали из дома с криками. — Мы так скучаем по ней...

— Делать ей больше нечего, — Генри привычным жестом скинула обеих сестёр, коим было одиннадцать, с локтей. — Думаете, Джорджи прибежит по первому зову с ребёнком на руках и своим парнем наперевес? Ха-ха два раза.

— Но, Генри...

— Я всё сказала.

Поднявшись на второй этаж, Генриетта шмыгнула в комнату младших сестёр и спрятала картонную упаковку с яблочным соком под кровать Келли. Старшая делала так несколько раз — самая младшая девочка была в восторге, но не показывала никому подарки.

Войдя в свою комнату, Генри скинула рюкзак на пол, с удовольствием избавляясь от джинсов и пропотевшей футболки и оставаясь лишь в нижнем белье. В таком виде она плюхнулась на кровать, с ленцой набирая номер незнакомого парня. Лили плохого не подсунет, девушка это знала.

Буквально после первого гудка на звонок ответили. От этого голоса все мельчайшие волоски на теле Генри встали дыбом, а в груди приятно защекотало. Ей нравились такие голоса у парней — бархатистые, хриплые, такое ощущение, будто он что-то шептал тебе на ухо. Да и всё равно, что он там шептал, пусть даже оскорблял, но он сказал лишь одно-единственное слово:

— Алло?