Куколка

Я делала это постепенно, почти незаметно — будто собирала улики после преступления, которое никто не должен раскрыть.

Сначала зубная щетка. Потом — книга, оставленная на тумбочке. Косметика, запасная футболка, носки, случайно забытые под подушкой. Каждый день я уносила что-то с собой, будто стирая следы собственного присутствия.

Валера заметил не сразу.

Первые дни он лишь хмурился, когда я возвращалась поздно и сразу шла в душ, избегая разговоров. Потом начал ловить меня на странных мелочах:

— Ты куда-то пропала вчера.

— Работала.

— У тебя исчезла синяя кружка.

— Разбилась.

— Ты больше не оставляешь свои дурацкие журналы на столе.

Я пожимала плечами, делая вид, что не понимаю, о чем он. Но внутри все сжималось.

Он видел.

И однажды, когда я уже почти вынесла все важное, Валера перекрыл мне выход в коридоре.

— Хватит, — сказал он тихо.

Я попыталась обойти его, но он не шелохнулся.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Не ври, — его голос был жестким, но в глазах — что-то другое. Что-то, от чего мне захотелось кричать. — Ты исчезаешь. Буквально.

Я сжала сумку, внутри которой лежали последние вещи — зарядка, блокнот, сережки, забытые на полке.

— Мне просто нужно пространство.

— Пространство, — он усмехнулся. — Это что, новый код для «я не могу больше терпеть тебя»?

Я не ответила. Не могла. Потому что правда была в том, что я терпела его слишком хорошо.

— Ладно, — Валера резко отступил, пропуская меня. — Беги. Как обычно.

Я прошла мимо, не дыша.

Дверь захлопнулась за мной громче, чем нужно.

***

В своей квартире я разгрузила сумку и села на пол, обхватив колени.

Теперь все было кончено.

Я стерла себя из его жизни так же методично, как когда-то вписалась в нее — незаметно, исподволь.

Но почему же тогда сердце болело так, будто я оставила там не просто вещи, а часть себя?

И самое страшное — я знала, что он понимает.

Но ни один из нас не был готов назвать это вслух.

Тишина в моей квартире была оглушающей. 

Я ворочалась в холодной постели, ноги бессознательно искали то тепло, которого больше не было — его тепло. Простыня казалась грубой, одеяло — слишком тяжелым, подушка пахла чужим стиральным порошком. 

Как же здесь пусто.

Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь заглушить эту ноющую боль под грудной клеткой.

Не думай о нём. Нельзя. Ты всё сделала правильно.

Но тело не обманешь — оно помнило. 

Помнило, как его дыхание ровной волной касалось моей спины, когда мы случайно засыпали спиной к спине. 

Как его рука, грубоватая и твердая, непроизвольно тянулась ко мне во сне. 

Как утром, перед тем как окончательно проснуться, он всегда невольно притягивал меня ближе... 

- Чёрт! — я резко перевернулась на другой бок и наткнулась взглядом на пейджер. 

Всего один звонок...

Всего одно сообщение...

Я протянула руку, пальцы дрожали. Экран осветил слезы на моих щеках. 

**1 новое сообщение** 

Сердце бешено колотилось. 

Это он. Должно быть он. Он понял. Он...

Я открыла смс. 

Наташа:
«Ты идиотка. Возвращайся.»

Я фыркнула сквозь слезы, но боль не утихла — она разлилась горячим свинцом по венам. 

Потому что знала: Наташа права. 

Я убежала. Как трус. 

Как дура, которая боится собственного счастья. 

Я накрылась одеялом с головой и наконец разрешила себе тихо разрыдаться — так, чтобы никто, даже звёзды за окном, не услышали. 

Потому что осознала страшную вещь: 

Я не боюсь, что Валера меня отвергнет. Я боюсь, что не отвергнет. Что это «что-то» между нами окажется настоящим. 

А я... 

Я не знаю, что делать с настоящим. 

Гораздо проще жить в вечной войне, где всё ясно — где есть только "ненавижу" и "терплю". 

Где не надо признаваться, что все эти споры, все эти взгляды исподлобья, все эти случайные прикосновения — всего лишь отчаянные попытки сказать то, чего мы оба боимся произнести вслух. 

Пейджер снова завибрировал. 

Я медленно развернула одеяло. 

Неизвестный номер:
«Ты забыла свою дурацкую заколку. Приходи и забери. Или я выброшу.»

Я задохнулась. 

Это был его стиль. 

Грубый. 
Надменный. 
Совершенно Валерин. 

Я прижала пейджер к груди и закрыла глаза. 

Ошибка ли это — вернуться? 

Или гораздо большая ошибка — так и не дать себе шанса узнать? 

Сообщение от Валеры пришло только что, поэтому, несмотря на четыре утра, я постучалась в его квартиру.

Он стоял в дверном проеме, освещенный желтым светом прихожей, с голым торсом и спортивных штанах. Его волосы были взъерошены, а в зеленых глазах — не сон, а та самая хищная внимательность, из-за которой у меня перехватывало дыхание. 

— Ты плакала? 

Вопрос прозвучал неожиданно резко. Я машинально потянулась к лицу — да, кожа под глазами все еще была влажной. Черт. 

— Нет, — я резко провела ладонью по щекам. — Это из-за света. Я за заколкой. 

Валера медленно поднял бровь. Взгляд его скользнул по моим босым ногам, растрепанным волосам, дрожащим пальцам, сжимающим края кофты. 

— Ага, — он шагнул назад, пропуская меня внутрь. — И, конечно, за заколкой выходят в четыре утра. Босиком. 

Я вошла, стараясь не касаться его, но он пах сном и теплом — и это било по нервам сильнее, чем любое прикосновение. 

— Где она? — мои глаза метались по комнате, избегая его лица. 

Валера молча подошел к тумбочке, достал заколку и... зажал в кулаке. 

— Сначала скажи правду. 

— Я уже сказала. 

— Врешь как дышишь, — он шагнул ближе. — Ты же даже носки не надела. 

Я попыталась выхватить заколку, но он поднял руку выше — проклятый рост! 

— Отдай! 

— Скажи, зачем пришла на самом деле.

Его голос стал тише, грубее. В комнате было жарко, душно, а этот идиот стоял так близко, что я чувствовала его дыхание на своем лбу. 

— Я... — голос предательски дрогнул. 

И тут я поняла — не могу. Не могу врать. Не могу убежать. 

— Я не могу спать, — вырвалось у меня шепотом. 

Валера замер. 

— Почему? 

— Потому что... потому что там нет тебя. 

Тишина. 

Потом он разжал пальцы — заколка упала на ковер с глухим стуком. 

— Вот и правда, — прошептал он. 

И прежде чем я успела что-то сказать, его руки обхватили мое лицо, а губы нашли мои — грубо, отчаянно, будто хотел доказать что-то. 

И я поняла: 

Он тоже не спал. 

Тоже считал часы. 

Тоже боялся признаться. 

Заколка была всего лишь предлогом. 

Как и все наши ссоры. 

Как и вся наша «ненависть». 

На самом деле мы просто боялись этого — вот так стоять в четыре утра, признаваясь без слов, что больше не можем друг без друга. 

И когда он наконец отпустил меня перевести дыхание, я прошептала: 

— Я все еще ненавижу тебя. 

Валера усмехнулся и прижал мой лоб к своим губам: 

— Знаю. Я тоже. 

И это было самое честное признание в любви из всех возможных.