Куколка

Я натягивала сапоги, когда за спиной распахнулась дверь ванной. Горячий пар вырвался наружу, а вместе с ним и Валера — с мокрыми волосами, капли воды стекали по шее на белоснежную майку. Он остановился, увидев меня уже одетой.

— Ты куда? — голос хрипловатый после утреннего сна, но в нем тут же появилась привычная колючая нотка.

Я не обернулась, торопливо застегивая молнию на куртке.

— Наташка позвала. Кофе пить.

— В семь утра? — он явно не купился.

— У нее срочность, — соврала я первое, что пришло в голову, и наконец повернулась к нему.

Его взгляд был тяжелым, изучающим. Будто видел меня насквозь. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, но сделала вид, что не замечаю.

— Ладно, — он наконец пожал плечами и прошел на кухню, намеренно громко хлопнув дверцей холодильника.

Я выскользнула за дверь, не попрощавшись.

Я почти бежала по промерзлому двору, поднимая облачка инея с асфальта. В легких щипало от мороза, а в голове стучало одно-единственное слово.

Идиотка, идиотка, идиотка.

Наташа жила в соседнем подъезде, но эти сто метров показались мне километром. Я не могла перестать думать о том, как выглядел Валера, когда я уходила. Его взгляд — не просто нахмуренный, а недоумевающий. Будто в последние дни между нами что-то изменилось, и он тоже это чувствовал, но не понимал, что именно.

Я позвонила Наташе три раза подряд, пока она наконец не открыла.

— Ты вообще в своем уме?! — она прошипела, затягивая халат на талии. — Мать-перемать, у меня же будильник на восемь!

— Мне нужно поговорить, — проскочила я внутрь, сбрасывая куртку прямо на пол.

Наташа, конечно, сразу поняла, что дело серьезное. Она знала меня уже хорошо — видела и в истериках, и в депрессиях.

Но сейчас ее лицо стало серьезным.

— Что случилось?

Я схватила чашку с ее ночного столика (холодный чай, вчерашний) и залпом выпила.

— Я, кажется, влюбилась.

— Ну наконец-то, — Наташа скрестила руки. — В того бармена из «Метелицы»?

— В Валеру.

Наступила тишина. Потом Наташа медленно опустилась на стул, будто у нее подкосились ноги.

— Повтори.

— В Валеру, — мой голос дрогнул. — В нашего Валеру. В того, с которым я уже полгода как на ножах. В того, который называет меня куклой и истеричкой и смеется, когда я говорю про диссидентов.

Наташа закрыла глаза.

— Ну ты и...

— Да, знаю, — я схватилась за голову. — Это же полный пиздец! Мы ненавидим друг друга!

— Или делали вид, что ненавидите, — Наташа прищурилась.

Я замерла.

— Что?

— Ой, да ладно тебе, — она раздраженно махнула рукой. — Вы же как собаки: рычите друг на друга, но если один исчезнет, второй будет скулить.

Я хотела возразить, но...

Вспомнила, как Валера вчера незаметно пододвинул мне свою порцию котлет, когда я не успела поесть.

Как неделю назад, когда я заболела, он ходил в аптеку, хотя я даже не просила.

Как вчера ночью его рука легла на мою талию...

— Блин, — я прошептала. — Я действительно влюбилась.

Наташа вздохнула и потянулась за сигаретами.

— Ну что, рассказывай подробности.

И я рассказала. Про то, как все началось с мелких стычек, как постепенно между нами появилось что-то еще — не просто злость, а какое-то напряжение. Как вчера я проснулась в его объятиях и не смогла дышать от того, как это... правильно ощущалось.

— И что теперь? — Наташа выпустила дым колечком.

— Не знаю. Если я скажу ему — он рассмеется. Или, что хуже, посмотрит с жалостью.

— А если не скажешь?

Я сжала кулаки.

— Тогда сойду с ума.

Наташа затушила сигарету и встала.

— Ладно, хватит ныть. Ты пойдешь домой и поговоришь с ним.

— Что?!

— Или я сама ему все расскажу, — она ухмыльнулась.

Я побледнела.

— Ты же не посмеешь.

— Попробуй меня остановить.

Я застонала и повалилась на диван.

— Я в безвыходном положении.

— Нет, — Наташа ткнула меня в лоб. — Ты просто боишься.

И она была права.

Я боялась. Боялась, что все разрушится. Боялась, что он отвернется.

Но больше всего я боялась, что так и останется — это что-то между нами, которое мы оба чувствуем, но ни у кого нет смелости назвать вслух.

А Валера...

Валера, наверное, уже заметил, что я сбежала.

И теперь мне нужно решить: вернуться и наконец посмотреть правде в глаза...

Или так и бегать — от него, от себя, от этих глупых, не вовремя пришедших чувств.