I
Белоснежная поцарапанная тарелка с узорами цветов на каемке стояла на бледной скатерти стола. Одинокая яичница с желтоватым кругленьким солнцем, окруженная склизкими облаками остывала перед глазами. Вилка ворочалась у тарелки, но не смела ткнуться в еду. Есть что-то не хотелось, даже тошнило от вида скудного ужина. Но увы, дремлющий холодильник держал в себе лишь остатки осенних грибов, закованных в лед морозилки как что-то черное и явно несьедобное. Зато добрая коробка свежих яиц одиноко стояла рядом с желтой лампочкой холодильника, словно кричала: "возьми меня, возьми и сьешь!".
Ресницы дрогнули, губки надулись и я легла на шершавую скатерть, медленно потираясь лбом об край стола. Скучный, привычный день больного человека. Как только начиналась грозная властительница земель — Зима, то слечь с простудой для меня на раз-два. Так что нынешние дни декабря не стали исключением. Шмыгнув носом, мои руки потянулись к брошенной вилке и наконец металл заскрипел по повехности бедной тарелки.
Вот и в рот полетел безвкусный склизкий белок, что как вода переливался между зубами и язычком, не желая "умирать". Неприятное от него ощущение, но самое вкусное под конец. Пару минут и на кончике вилки оказался желтоватый твердый и приятный кусочек желтка. Только положив его на свой язычок, я невольно тихо промычала и улыбнулась. Наслаждение таяло во рту, чуть соленый желток легко разминался зубами и охотно залезал в глубь организма. За ним еще кусочек и еще... Но к сожалению вилка заелозила по пустой поверхности тарелки. Вот и счастье закончилось, а делать новое яйцо то еще муторное дело.
Часы пробили двеннадцатый час ночи. На пороге мокнула одинокая пара моих зимних ботинок. Странно, что отец до сих пор не вернулся и не сидел рядом со мной, рассказывая про дела за день... Скрипнул стул и медленно поднявшись на ноги, я пошлепала в тапочках в гостиную. Пару минут и мое тело уже плавилось в обьятиях шерстяного пледа. Покрутившись на месте, я уже походила на гусеницу в красном пушистом коконе, вся довольная и ушедшая от внешнего мира с проблемами. Пальчики ножек сразу же защекотал своей острой гривой старый кот Базил. Серый комок строгости покрутился около меня и умастился своей толстой жопкой, на счастье, согревая промокшие ноги. В такой то атмосфере и глаза начинали слипаться. Вот бы заснуть и утонуть в черноте грез... Но нельзя, иначе с одним покрывалом уйду в небытье.
Небытье... Или вечно повторяющийся кошмар... Я даже не знаю что там, я не называла это никак. Оно просто существует, и я уверена что оно существует не в моей голове. Мир, покрытый толстым слоем хрумкающего снега, заполненный разбитыми дорогами и покошенными фонарями. Место, где над головой тянулись восьмиэтажки грозно смотря тысячами глаз из разбитых окон. Их серая кожа отталкивала, черная крыша пугала, а что де в них находилось: органы настоящего живого существа, или же пустые коридоры? Придется лишь гадать, пока не не сможешь побороть страх и зайти внутрь.
Но я, как белая ворона, наоборот любила и принимала это место ближе всего к сердцу. Каждый день я хоть на миг погружалась в грезы, оказываясь там, где холодно, ветренно и одиноко. А сердце полыхало, прыгало от счастья, когда мои ботинки прорезали слой толстого снега, когда тихим шуршанием терлись снежинки метели о мою куртку, когда взору открывались лабиринты панелек... Я иногда начинаю забывать о своем доме, о своих друзьях, о жизни, об отце...
Папа. Уже пробил первый час, мои глаза забегали по комнате, осознавая что отец уже не просто опаздывает, его нет. Поежившись от мурашек, я прижала посильнее ножки к теплому телу кота,что в ответ лишь хмуро мурлыкнул. Обычно отец всегда предупреждал меня о том, если его задерживают или еще что-то. А если молчание... То я начинаю беспокомться об отце, нервно вспоминая самое лучшее о нем.
Анатолий, мой папа был добрым человеком. Характер его сложился так, что ему было не сложно отказать в простой работенке, и в то же время не против был поведать какую-нибудь историю при застолье. Но, увы, с детьми найти контакт не удалось. Я давно приняла сей факт, поэтому всегда близко к сердцу принимаю его малейшую любовь ко мне, что изредка можно заметить в краешке рта, в скрытых глазах, в теплых обьятиях.
К тому же по телосложению отец был противоположен характеру. Высоченный широкоплечий мужчина, с темной вихристой бородой, где скрывались сухие пухлые розовые губы. Пол густыми полосками бровей скрывались маленькие глазки. Большие ладони, длинные руки и мускулистое тело были лишь на руку отцу на его работе. Хотя, он до сих пор не обьяснил как стал таким здоровенным, не занимаясь никаким спортом, моя личная загадка.
Работа... Сколько раз я была на работе отца, мне были знакомы почти все люди там. От лучшего друга папы — Викентия, до строгого, но доброго в душе начальника — Степана Юрьевича. И зная о них ни чуть не меньше отца, я понимала, что никто бы не мог задержать его.
На часах уже было полвторого. В коридоре начали скребтись в замочную скважину входной двери, петли жалобно застонали и на пороге появилось грузное высокое тело отца.
Обернутый в толстую, как шкура животного, шубу, из под вязанной шапки выглядывали нахмуренные брови. Шарф укутал густую бороду отца и толстую шею, свисая на груди. Я сразу кинулась в обьятия к отцу, повиснув на нем как елочная игрушка, словно пытаясь вскарабкаться на огромную гору, гору что любишь больше всего. Длинные руки отца вжали меня еще сильнее в густой мех шубы, заставляя меня улыбнуться от щекотания. Но подняв голову, меня встретил пустой, беспомощный взгляд. Отец чуть наклонился вбок и уперся в проем входной двери, понурив голову. Шмыгнув носом, из под шарфа прогудел тяжелый бас:
— Витя... Викентий... Викентий мертв.
Как гром прошлась ужасающая новость. Встав в ступор, я тупо смотрела на лицо папы, что старался будто спрятать его сильнее, дабы я не заметила слезинки на розовых щеках. Меня покачало из стороны в сторону, мысли в голове запутались, а носик задрожал. Попятившись назад, я сначала с ужасом помотала головой, не веря в это, но в ту же секунду пришла стадия принятия. Медленно отходя назад, мои ноги заплетались, я спотыкалась об тапочки и наконец уперлась спиной в деревянную дверь гостиной. Тупо почесав затылок, из моего рта вытянулись блеклые слова:
— Почему... А что... А такое... Как...
Папа неуверенной походкой пришел ко мне и положил тяжелую руку на мое плечо, отчего я чуть подкосилась. Вновь шмыгнув сопливым носом, он с тяжестью в груди ответил:
— Одевайся, поедем туда... На заводе.
От последних слов меня внутри покорежило. Не любила я место работы отца, чем то неприятным веяло от завода. Чуть поморщив лицо и взбернув носиком, я молча кивнула и медленно пошла к себе в комнату. По дороге в голову лезли ужасные, безумные, глупые и неуверенные мысли о том, что произошло же. Но точно я знала одно... Завод — страшное место.
Даже в своих кошмарах (или же грезах, я не определилась), мой маршрут прогулок был как можно дальше от северной окраины городка. Огромный, длинный комплекс сталитейного завода, видневшийся везде из-за своих высоких четырех печных трубах, разукрашенных как маяк. Красные огоньки мигали на них как гирлянда, но на деле это мерзкие, грязные, пропитанные копотью и пеплом, блеклые бетонные трубы. Да и само здание было обветшалое, где-то даже стены прогнулись под тяжестью железной крыши. Но жизнь города держалась лишь на этом заводе. Вокруг него (точнее около него) были воздвигнуты сначала дома рабочих, а после переехали жены с детьми, а дальше для детей построили детсады, школы и так по цепочке пришло к тому, что появился автономный городок. Прогресса в жизни тут не сыщешь, но можно постараться и уехать жить в Архангельск или Мурманск — где удобнее тебе будет.
Опомнилась я от своих раздумий, когда уже натянула колючую темно-коричневую кофту с воротником. Шею жгло и чесало от острых ниток, но носить все равно приходилось. Папа говорил, что это шила аж моя бабушка, специально для меня, хотя я ее при жизни уже не встретила.
Наконец последний атрибут для зимних походилок в виде шарфа был натянут и я кое как влезла в свою толстую зимнюю куртку до колен. Обувшись, натянув шапку и проверив карманы на присутствие перчаток, я кивнула отцу, в знак готовности и гуськом пошла за ним из квартиры, прощаясь со своим уютным гнездышком как минимум на пару часов.
Жили мы в противоположном конце от завода, отчего путь на машине проходил по центральной улице городка, откуда можно было увидеть все достопримечательности и все главные здания нашего маленького мирка. Самая скучная часть была лишь на севере, где было много заброшенных зданийи одинокая дорога до адского завода (впредь всегда его называю так).
Запиликала железная дверь подьезда и в лицо ударил острый мороз. Спрятав свой маленький носик в клетчатом шарфе, разглядывая прищурившимися глазками огромную фигуру отца, я шла следом за ним, к нашей машине. Острые снежинки кололи мои розовые щечки, открытый лобик и ладони (я благородно забыла одеть перчатки, хоть и взяла их). Как только папа отпер переднюю дверь автомобиля, я сразу юркнула вспасительное сиденье, закрыв за собой. Как неоепая гусеница, бренный комок моего тела, укутанный в толстую куртку принял удобное место на небольшом пассажирском сиденье, чуть повернувшись к месту водителя. Огромная туша отца еле залезла в машину, где он сел полусогнутый, чуть ли не лбом пригвоздлившийся к лобовому стеклу. Пошуршав в внутреннем кармане шубы, папа достал связку ключей и начал возиться с зажиганием.
Машина у нас была старая, еще с совесткого времени: сине-серая "Волга" с битыми фарами и прогнувшейся крышей. Отец говорил, что лет пять назад, за лучшую работу в год, ему подарили этот автомобиль. Конечно за бесплатно не получишь огромную дорогущую машину, но "Волга" папе понравилась и каждую весну он старался ее улучшить, починить, исправить.
Наконец закряхтело под капотом и с теплым, маслянистым гудением завелся двигатель. В машине сразу стало теплее, но под шарфом у меня творился уже сущий потоп из пота. Отец помог мне расстегнутсья и мое тело поплыло на пассажирском кресле, глаза начали слипаться, но ритмичное дрожание кузова лишь бесило, тут то в грезы не впадешь. Тихо запело старое радио: приятный, монотонный, гладкий голос новостного диктора спокойно рассказывал о разных ситуациях, проишествиях и тому подобное, что творилось в северных регионах.
В помутневших глазах проплывали рябью желтые огни фонарей, расплывчатые квадры светлых окон, нечитаемые вывески магазинчиков, забегаловок... Казалось, еще сильнее прикрыть глаза и эти пестрые ночные краски преврятятся в приятную цветовую кашу. Но при таком то рассмотрении окружающего мира, я спокойно понимала где мы едем, мимо чего проезжаем.
Вот и проплылаалая вывеска продуктового магазина, где аассортимент был и скудным, но на кассе всегда встречала добрая тетенькая с пухлыми щечками и завязанным на голове платком. А вот и виднелись длинные огни невысокго здания — единственная школа города, где я когда-то училась.
Ох, учеба... После инцидента я уже не появлялась на глазах сверстников, да и отец был не против, что я теперь весь день (ему так казалось) проводила дома. Учить-то он учил меня, основам что в жизни помогут, но дальше девятого класса, похоже, он оставит лишь со своими мыслями... Хотя ладно, чего я вру — пару подруг у меня осталось, может как нибудь опять их встречу, но не в юлижайших днях. Тут есть и дела пострашнее.
От раздумий отвлекли ну очень уж сверкающее здание. Прижмурив от внезапности глаза, я поморщилась и потерла их пальчиками. Сразу стало ясно, что мы ехали около новейшего (и единственного такого, что для меня в новинку) здания администрации города. Украшенное со всех сторон лампочками, огоньками, гладкое темное стеклянное здание врзвышалось над ьоеклыми шестиэтажками, окруженная деревьями. Все деньги вбцхали сюда, но смысл? Отец сам негодовал в одно время, когда вместо реконструкции обветшалых домов начали заново строить государственное здание. Да и сейчас я слышала как он сам себе буркнул под нос что-то плохое про мэра города. Возможно папа прав, но мне все равно...
За окном уже проявлялись все реже и реже огни жилых квартир, все меньше фонарей клонилось к дороге... Вот мы и ехали по заброшенному району. Когда то тут зарождалась жизнь промышленного поселка, вокруг дороги стояли трехэтажные деревянные бараки, маленькие кирпичные домики и сараи, и глубже уходя в старый район, встречались уже величественные, облепленные высохшей краской девятиэтажки. Панельки виднелись везде, ведь они были самые высокие в городе, как некая крепость, уже не нужная для защиты от несуществующих врагов. Стекла выбиты, двери забиты досками, стены раскрашены всякими граффити. Отец не любил ведать истории об этом месте, почему теперь тут не живут, если оно ближе всего к заводу... Почему не разрушили и...
И вот он. Тяжелые клубы дыма заполонили серые облака неба, теперь и очертаний луны не было видно. Машина заехала на территорию комплекса и остановилась на забитой снегом парковке. Вместе с отцом, выйдя из машины, личико обдао уже теплый дождик, но не такой приятный как осенний. На самом деле это был растаявший снег. Подняв голову наверх, мой взгляд встретил не белоснежно-серые волны облаков, а черный шквал дыма, рассеивающийся от ряда труб. Ужасное место, даже природу убивает, будто у врат в преисподнюю.
Ненароком, я взяла за руку отца, что в ответ ее покрепче сжал и парой пошли к одиноко освещенному входу в металлургический завод. Перед тротуаром у дверей стояло пару полицейских машин с включенными мигалками и старая скорая помощь. Из кабины вылазил смуглый дед, что раскуривал тонкую сигаретку, бросая одну за другой сигаретку в пучину лужи. Пройдя мимо, я заметила жалостные взгляды от стражей порядка, направленные в большей мере на отца, чем на меня. Сердце внутри сразу сжалось от боли и предвещающей картины.
Узкие серые коридоры, холодный свет потолочных ламп, железные двери с решетчатыми окошками, блекло-зеленые искуственные растения в горшках. Еще никогда я не заходила так глуьоко в здание завода, никогда там глуьоко не спускалась. Некогда морозный свет новых ламп сменился на теплое жужжание старых настенных лампочек подвала. Но в нос сразу же ударила сырость и вонь протухшего.
В небольшом помещении, освещенном одинокой лампочкой на потолке и фонарями полмцейских, прямо по центру потремкавшегося бетонного пола лежал черный длинный пакет. Я сразу поняла что это силуэт дяди, теперь уженавсегда замолкшего. Отец отпустил руку и подняв взгляд, я заметила что он плакал. Он не скрывал это, наоборот — будто еще чуть чуть и заревет в весь голос. Никогда я не видела его таким...
Я и сама не заметила, как пустила слезу. В глубине души стало пусто, одиноко и мерзко. Сердце сжималось то ли от холода, то ли от страха к неизбежному концу жизни. Ведь все мы когда-нибудь умрем, но что лучше: умереть от рук кого-то, или смертью старости? Нет, меня пугало то, что кто-то решился на такое. Что ща чудовище живет в "неисправном" человеке, что решился на такое ужасное? Как можно преодолеть чувство страха и замахнуться на живое существо, такое же, как и ты? Именно это и пугало меня, ведь страшнее тут не смерть, а человек, что это сделал. И каков шанс, что он среди нас, что он живет в соседнем доме, квартире, а может и вовсе с тобой бок о бок?
Я и не заметила, как начала пятиться назад, дрожащими руками стирая с покрасневшего лица разбитые капли слез. Мотая, будто самой себе, головой, я слабо промямлила отцу:
— И-извини, я п-пойду и под-дышу воздухом...
Ответа ноль. Но молчание — знак согласия. Отвернувшись, я пустилась бегом по железной лестнице наверх, как бы взбираясь из ада в рай, ну или на зудой конец в реальный мир. Я возненавидела этот модвал больше, чем весь завод, я возненавидела того человека, что сделал это, даже не зная кто он. Я возненавидела себя, за свою беспомощность и страх, насколько я слаба даже перед тем, чтобы посмотреть в последний раз на близкого человека. Что же я за дочь такая, вроде взрослая, а вроде бессмысленная.
Выбив входную дверь, я с тяжестью на груди согнулась пополам. По спине моросил дождик, легкие срывало, жгло от поступающего кислорода, а глаза метались по тротуару. Сглотнув комок в горле, я твердо решила, что мне нужно успокоиться, уединиться в своем мирке. Пока есть возможнось вздохнуть, я воспользуюсь ей и закрою глаза... Закрою глаза... Закрою глаза...