Письма

"Дорогая Абигайл! Прими искренние соболезнования! Понимаю, что слова мои не смогут утешить тебя, и ничто не утешит, но я хочу, чтобы ты знала, что утрата Бруно стала для меня серьезным ударом. Прошу тебя, держись. Не дай бедам и горестям, обрушившимся на семью, тебя сломить. Жафет и Ева нуждаются в тебе, не подведи их. Как они, Аби? Как Жафет? Я помню его еще совсем маленьким. Наверное, я не узнал его, если бы увидел. А Ева? Все так же страдает от аллергии? Надеюсь, врачи смогут ей помочь. Береги их, Аби. И береги себя.
Твой друг, Ю.М."

"Вильгельм, старина, надеюсь, ты сможешь простить меня? Твоя свадьба случилась так скоро и неожиданно, признаюсь честно, я не успел завершить все дела и приехать. Известие о твоем браке поразило меня. Знаешь, раньше я был не слишком высокого мнения о Клементине. Но недавние события убедили меня в своей неправоте. Она - дивная девушка, которая сможет составить твое счастье. Насколько мне известно, она оставила ради тебя Ганса? Или Отто? Хотя нет, дружище, припоминаю, Отто был между Паулем и Конрадом...Как бы там ни было, друг мой, я чрезвычайно рад, что ты решил связать свою судьбу со столь прекрасной девушкой! От всей души желаю вам счастья!
С наилучшими пожеланиями, Ю.М."

"Берта, внемли моим словам. Я никогда бы не решился произнести этот монолог вслух при встрече, и даже по телефону. Можешь считать меня за это трусом, тем лучше. Берта, я не люблю тебя. Скажу больше - никогда не любил. Каждая минута, каждый миг, что мы провели вместе, был ошибкой. Я осознал это лишь сейчас, когда оказался далеко от тебя. Можешь называть меня последними словами, можешь даже не верить мне, но я счастлив! Счастлив потому, что свободен от тебя. Берта, я больше не вернусь. Забудь меня, не отвечай на это письмо, не ищи. Я сменил номера - ты не дозвонишься. Очень скоро я покину Эльблонг, возможно, навсегда. Все кончено, Берта. Прости, если сможешь и прощай.
Ю.М."

Юлек Мацкевич поправил очки, съехавшие на самый кончик носа. Очки были квадратные в широкой оправе и с толстыми стеклами. На столе перед Юлеком лежали три письма. Он бережно, даже с нежностью провел рукой по листам. В нижнем ящике хранились три новеньких конверта. Юлек достал их. Каждому письму предназначался свой конверт и свой получатель. Так, первое, по разумению отправителя, летело к некоей Абигайл Прус в город Ханко, что в Финляндии. Второе предназначалось Вильгельму Бремеру в Магдебург - славный немецкий город, а третье - бедняжке Берте Каппелен в Драммен, кажется, где-то в Норвегии. 

По расчетам Мацкевича через два месяца все три письма должны были вернуться к нему. Он ждал и хотел этого всей своей бумажной душой. Конверты, украшенные иностранными марками были конечной его целью. Мацкевич вот уже несколько лет коллекционировал их. Очередная порция писем, приготовленная к отправке, ожидала своего часа. Юлек ловко запечатал их и положил в широкий карман пальто. Часы на стене показали шесть вечера, а это означало, что библиотека, в которой он служил шестнадцатый год, закрывалась. Посетителей не было, а потому Мацкевич быстро оделся, погасил во всех помещениях свет, запер двери и отправился на почту. Ближайшее отделение находилось всего в квартале. 

Окрыленный  предвкушением, Мацкевич бежал по улице, запустив руку в карман с письмами, словно боялся потерять их по дороге. Наконец, разобравшись с оплатой и дойдя до заветного почтового ящика, Юлек дрожащими от волнения пальцами опустил конверты в его полость один за одним. Завтра ровно в девять часов утра это вместилище исповедей людских опустошат, и его письма поедут блуждать по свету в неведомые города в поисках неведомых жителей. Мацкевич улыбнулся своим мыслям. Дело было сделано, оставалось лишь дождаться результата.

Ежевечерне путь его лежал домой. Дома никто не ждал. В окнах не горел свет, на столе не остывал ужин. В квартире было холодно и тускло. Тусклое освещение, тусклые обои на стенах, тусклая мебель. Все казалось безжизненным и давно отслужившим свое барахлом. По ночам Юлек пил горький зеленый чай на кухне. Он размышлял о том, где же сейчас находятся его послания. Далеко ли увезли их от дома? Километр за километром - по земле, воде, или воздуху, удалялись они, выискивая злополучных получателей, которых вовсе и не было на свете. Юлек придумал их. Вообразил, что знал их. В письмах он часто признавался кому-то в любви, или, наоборот, решительно рвал опостылевшие отношения, поздравлял друзей с праздниками, рождением детей или приемом на работу. 

Иной раз он представлял, будто где-то в Канаде, или даже в Австралии скончался от тяжелой болезни его хороший приятель. Тогда, исполненный скорби, черкал он весточку членам его семьи. Был он и женат, и при смерти, посвящал строки своим выдуманным детям и внезапно обретенным родственникам, с которыми судьба разлучила его еще в детстве... Конверты, так и не нашедшие адресата, были для Мацкевича семьей, историей и смыслом его жизни. Молчаливый, полуслепой, несуразный, непривлекательный и небогатый - он не имел друзей, не знал любви. Жизнь его погрязла в рутине и почти замерла, как старые сломанные часы. День за днем текло его время - однообразно и серо. 

Утро встречало Мацкевича пунцовой непроницаемостью сизых облаков и чашкой горького кофе цвета грязи, хлебнув который, отправлялся он на работу - непременно пешком, ибо автомобилей и прочих транспортных средств боялся. В маленькой каморке и проводил он почти все время. Посетители редко заглядывали в крошечную библиотеку, так что основную часть рабочего дня Юлек фантазировал. В мечтах жизнь его протекала ярко. Она была наполнена чувствами, страстью, привязанностью, насыщена событиями! Ожидая возвращения писем, Юлек уже строчил новые. Временами муза покидала его, но бывало и так, что вдохновенная аура волшебным образом проникала в кровь, растекалась по капиллярам, и рука сама тянулась к ручке, и строка за строкой лились сочиненные откровения бумажной жизни.

В одной из газет, в разделе криминальной хроники, на глаза ему попалась статья десятилетней давности. Говорилось в ней о неком Артуре Клихе, на протяжении двух лет терроризировавшем город. Он грабил банки и ювелирные магазины, вступал в перестрелку с полицейскими. Его фоторобот украшал каждый фонарный столб в Эльблонге, а за голову разбойника была назначена цена. Однако всякий раз Клихе удавалось избежать наказания. Он удирал прямо из-под носа у полицейских, обставив их по всем параметрам. Но, как это часто бывает с людьми подобного рода, однажды удача отвернулась от него. Клихе собирался покинуть Эльблонг и отправиться в Варшаву. Полиции удалось вычислить бандита и застигнуть его врасплох на вокзале всего за пять минут до отправления поезда! Клихе попытался оказать сопротивление властям, за что и был застрелен дождливым июльским вечером десять лет назад. Эта история произвела на Мацкевича сильное впечатление, и он решил, что напишет господину Клихе! 

Богатое воображение Юлека внесло свои коррективы в эту историю таким образом, что Артуру удалось спастись и сбежать сначала в Варшаву, а затем и в Бельгию, где он сменил имя и стал господином Вито Ливингстоном. А помог ему в этом верный друг - Юлек Мацкевич. Библиотекарь несколько дней подряд строчил свое послание, постоянно что-то вычеркивая, исправляя и переписывая набело. Слова его, сочиненные в порыве вдохновения звучали так убедительно, что порой, Юлек и сам начинал верить в правдивость своих фантазий и в существование того загадочного Вито Ливингстона, проживающего ныне в Бельгии, в городе Дюрбюи.

"Друг мой, Вито. Вот уже десять лет минуло с нашей последней встречи. Все эти годы я не переставал помнить о тебе. Изо дня в день я задавался лишь одним вопросом : жив ли ты? Удалось ли тебе бежать? Не спрашивай, как узнал я твой нынешний адрес и имя. Это не имеет ровным счетом никакого значения. Я лишь хочу убедиться, что ты цел и здравствуешь. Помнишь ли ты вечер, навсегда разделивший наши жизни на "до" и "после"? Помнишь ли ты Ингрид? Во снах мне до сих пор является та чудовищная сцена. До отправления поезда менее десяти минут. Черное небо, нависшее так низко, почти над самыми головами, проливной дождь. Невыносимая толкотня на перроне. Ингрид, бьющаяся в истерике, не желающая тебя отпускать. Ты помнишь, Вито? Я стоял тогда рядом с вами, и мое сердце замирало от ужаса и боли. Ты оглядывался по сторонам, пытаясь заметить преследователей. Помнишь ли ты, Вито, как пообещал нам тогда известить о своем местопребывании? Помнишь, как ты оттолкнул ее, когда поезд начал трогаться? А свои слова помнишь? Последние слова, которые мы от тебя услышали. Ты сказал: "Что бы ни ожидало нас впереди, друзья, знайте, что одна встреча нам гарантирована. Встреча в аду".А после ты махнул рукой на прощание и скрылся в вагоне. Ингрид заливалась слезами, сквозь которые порой проглядывала улыбка. Она хотела побежать вслед за поездом, но я удержал ее. Шесть лет назад она уехала в Довиль - это во Франции. Возможно, Ингрид похоронила тебя. Но я всегда знал, что ты жив, и я до сих пор надеюсь, что ты напишешь, или приедешь. Я разыскивал тебя много лет подряд. И, наконец, нашел. Вито, откликнись и ты.
Твой лучший друг Ю.М."

Каждый вечер Юлек перечитывал письмо. Он решил отправить его только после того, как получит предыдущие. Случилось это спустя два месяца с того дня, как он благословил их в дальнюю дорогу. Первым пришло то, что улетело в Норвегию. На конверте, богато разукрашенном штемпелями, марками и печатями красовалась надпись "Адресат не найден". В следующие два дня прибыли и остальные весточки. Тогда, в последний раз пробежав глазами свеженаписанное, Юлек нехотя достал чистый конверт, аккуратно начертал придуманный адрес, запечатал сочинение, и уже спустя несколько часов, оно летело прямиком в небольшой бельгийский городок.
С тех пор дни для Юлека стали тянуться дольше обычного. Библиотекарь потерял покой и сон, он даже перестал хлебать мерзкий кофе по утрам. Все его мысли были связаны с последней весточкой. Он очень боялся, что письмо по дороге затеряется и не вернется впредь.

Почему-то оно приобрело для Мацкевича какое-то особое значение. Он ждал возвращения конверта так, словно от этого зависела его жизнь. Каждый вечер, по пути в свою квартиру на третьем этаже типовой многоэтажки, заглядывал он в ящик. Периодически в его темной глубине белел конверт. Завидев это, Мацкевич едино, что не подпрыгивал от радости. Впрочем, эйфория была недолгой - вместо заветного письма получал он счета, или рекламные буклеты. 

Прошел месяц, затем второй. Вот уже зима показалась на пороге. Вечерело раньше обычного, зыбкий холод осыпался на улочки снегами, застыл инеем на деревьях. Мацкевич хилел с каждым днем. Отчаяние подступало к его горлу обжигающим комом. "А что, если затеряли?" - думал он и тотчас пугался своих мыслей. Все чаще ночами перечитывал он старые свои письма и, казалось ему, что жизнь - лишь сон, а истории, описанные на страницах посланий - и есть правда. Иной раз ему мерещилось, что и не было никакого письма. Так текли дни, ползли недели. Рождественский сочельник провел Мацкевич в одиночестве. Из окна наблюдал, как веселятся дети, играясь в снежки, как влюбленные парочки проходят вдоль украшенных электрическими гирляндами витрин, как мужчины и женщины - краснощекие с мороза, тащат пакеты, набитые угощениями и подарками. Несколько раз садился Юлек за старый дубовый стол, пытаясь написать поздравление доктору Эдварду Джонсу и его семье в Канаду, но каждое слово давалось с таким неимоверным трудом, что пришлось оставить эту затею. Просиживал он часы напролет в темной комнате, слушая тиканье секундной стрелки. Томительное ожидание, граничащее с безумством, поглощало его все сильнее. В феврале Юлек и вовсе отчаялся. Он проклинал себя за то, что решился написать злополучное письмо! День ото дня перебирал он яркие конверты, но от прежнего трепета не осталось и следа. Он раздражался все больше оттого, что не знал судьбу жемчужины своей коллекции.

Однажды, возвращаясь с работы, Мацкевич по привычке заглянул в почтовый ящик и обнаружил, что внутри что-то лежало. Впрочем, за долгие месяцы бессмысленного ожидания Мацкевич приучил себя не радоваться заранее. Устало вздохнув, он вынул широкий конверт. Свое письмо Юлек запаковал в конверт иной формы, потому на миг зародившаяся надежда, тут же растворилась в воздухе. Он покрутил сверток в руках и прочел информацию об отправителе. Мацкевич пробежал глазами строки несколько раз, затем медленно сел на ступеньку, снял очки, протер их и прочитал снова.

- Не может быть... - прошептал он, бледнея. - Определенно, чертовщина.

Мацкевич почувствовал, как лоб покрыла испарина. Он медленно поднялся и поплелся к себе, стискивая в руках злополучное письмо.
Едва переступив порог квартиры, Юлек, не снимая даже ботинок, проследовал на кухню и, разместившись на небольшом табурете, прочел еще раз вслух:
"Отправитель : Вито Ливингстон, Анден 6940, Дюрбюи, Бельгия. "

Очки в роговой оправе запотели. Мацкевича пробрала нервная дрожь, он торопливо разорвал конверт и взял в руки содержимое. У Вито Ливингстона был крупный угловатый почерк, что выдавало в нем твердость и решительность - так подумалось Мацкевичу. Он подержал лист в руках, затем отложил. Обескураженный и напуганный принялся ходить кругами по кухне. Вскоре сделалось нестерпимо жарко, и он стянул с себя пальто. В горле до хрипоты пересохло. Библиотекарь налил воды в чашку, немного расплескав при этом, и смачно осушил одним глотком. Распотрошенное письмо лежало на столе. Мацкевич поглядывал на него из другого угла кухни, не решаясь прочесть. В его голове жужжал рой бессвязных мыслей : "Как?" "Откуда?" "Шутка ли?" "Что теперь делать?" Должно быть, по чистой случайности Мацкевич отправил письмо реальному человеку, и теперь этот Вито Ливингстон потребует от него объяснений! Сердце трусливо замирало, как только Юлек представлял поток брани и обвинений, излитых на бумаге. Весь вечер он собирался с силами, искоса наблюдая за брошенным посланием. К ночи ближе Мацкевич все же набрался решимости и впился взглядом в присланные строки.

"Дорогой друг! Сказать, что я был удивлен, получив письмо от тебя - означает промолчать. Десять лет. Десять долгих и томительных лет прошло с тех пор, как я попрощался с самыми важными людьми - с Ингрид, и с тобой. Я бросил все, что у меня было, потерял вас, родину, даже имя. Ума не приложу, как удалось тебе меня вычислить... Моя жизнь не была легкой. Я сменил множество профессий, стран и имен. Последние три года провел я здесь, в небольшом бельгийском городе. Возможно, Дюрбюи станет последним моим пристанищем на этом свете. Я совершил так много ошибок и причинил так много зла, потому не знаю, удастся ли мне когда-нибудь вымолить прощение у всевышнего за свои грехи. Не знаю, свидимся ли мы еще хоть раз в этой жизни. Я могу лишь надеяться и молиться за твое здоровье и благополучие. По-прежнему ли ты корпишь над книжками в своей старой библиотеке? Хотя, что за вопрос! Даю ухо на отсечение, что все в твоей жизни по-старому. Одиночество пагубно влияет на тебя, Юлек, топит в утопических грезах, отрезая связь с реальностью. Еще одна вещь терзает меня на протяжении всех лет изгнания. Как там Ингрид? Должно быть, теперь она меня ненавидит, считает обманщиком. Как сложилась ее судьба во Франции? Юлек, умоляю, свяжись с ней, передай, что я жив и также люблю ее. Тебе известно, вышла ли она замуж? Счастлива ли?.. Нет, нет, друг мой... Если выяснится, что она уже и не помнит меня, или не хочет вспоминать, если она обрела свой островок мира и покоя в этом бушующем океане жизни, не тревожь ее, не говори ничего обо мне. Время сильно изменило меня, исполосовало волнами шрамов и горестей, отучило требовать. Теперь самой большой моей радостью будет знать, что с вами все в порядке.
Береги себя и будь осторожен.
Твой друг Вито".