глава 3
Отец стоял, скрестив руки на груди. Его взгляд сверлил насквозь. Эмилия оцепенела.
— Ну что ты остановилась? Разувайся и заходи. Никто тебя не укусит, — в голосе отца сквозила добродушная ирония. Эмилия узнала этот тон — серьёзный и грубый.
— Ну и где ты шлялась? Не видела, который час? — отец сделал маленькую паузу. Эмилия хотела ответить, но не успела сказать и слова, как Майкл продолжил: — Мама переживает, места себе не находит. Сколько раз мы тебе звонили, а? Скажи нам.
Тут Эмилия заметила маму, которая стояла заплаканная у прохода на кухню. Она смотрела на неё не с яростью, а с тревогой. Эмилия подошла к ним.
— Двадцать шесть раз... — ответила с задержкой Эмилия.
— Надо же, подсчитала. Ты же знаешь правила — это ради тебя и твоей безопасности, а ты этого не ценишь! — сказал отец, не меняя тона.
— А это я конфискую за нарушение правил! — сказал Майкл и выхватил из её рук наушники с аудиоплеером.
Он ещё немного поворчал и ушёл в свою комнату. Эмилия чувствовала, как паника нагоняет её. Мама подошла и обняла дочь, чтобы та успокоилась. Дав себе слабину, Эмилия заплакала — беззвучно. Мама гладила её по головке.
— Чшшш... Всё будет хорошо. Ты главное... не обижайся на папу, он хочет тебя обезопасить. Понимаешь? — ласковый, дрожащий голос шептал дочери. — Идём в комнату, уже поздно.
Эмилия кивнула, и они пошли в её комнату. Включив свет, первое, что можно было увидеть — пустоту в левом углу. Раньше там стояла кровать. Задний фон цвета лайма с бело-жёлтыми узорами в виде цветов, напоминающих ромашки. Раньше это место навевало чувство комфорта, лета и уюта. Но сейчас... сейчас — только горькие слёзы.
— Давай не о грустном, хорошо? — сказала мама, переводя взгляд с пустого места на Эмилию.
— Хорошо... — Эмилия села на кровать. Она хотела снять кофту, но в левой руке держала пакет с пельменями. Мама подошла к ней, забрала пакет, с недоумением осмотрела его, поставила на стол и села рядом.
— Не хочешь рассказать, что произошло? Желательно всю историю, — добродушно спросила Эмма. Эмилия нехотя рассказала половину истории.
— Я была в туалете, и у меня закружилась голова. Я упала и ударилась головой. Когда очнулась — уже темнело, и медсестры не было в школе... Никого не было. Кроме одного одноклассника. Он купил это, — она указала взглядом на пакет, — и проводил меня до дома.
— Какой хороший мальчик. Твой друг? — Эмилия промолчала. — Па-а-арень? — протянула мама.
— НЕТ! — вскрикнула девочка, но тут же пожалела об этом. Она продолжила тише, без всякой эмоции: — Это новенький. Первый день. Я его толком не знаю.
— Ох, жаль... Ну ладно, не буду доставать тебя вопросами. Я уверена, что это хороший парень. Подружись с ним. Прошу, хоть с кем-то подружись.
— Та мне и так хорошо, — она улыбнулась сквозь силу. — Мне никто и не нужен! — подумала Эмилия.
— Друзья и знакомые каждому человеку нужны. Они поддержат и сделают тебя счастливой... Ладно, я тебя не заставляю... Прости... Пора спать. Завтра рано вставать, — улыбка — искренняя, с ноткой грусти.
— Я не заслуживаю счастья, — сказала тихо, будто голос иссяк. Мама посмотрела с грустью и поцеловала дочь в лобик.
— Не говори так. Иди спатки, сладких снов.
— Сладких, — коротко и ясно сказала Эмилия.
Мама ушла, оставив дочь в одиночестве. Даже пельмени забрала. Эмилия легла на кровать. Она смотрела туда, где витал призрак пустоты. Без музыки она не засыпала. Она любила тишину — тишину без людей и ночь. Но она всегда слушала музыку. Музыка — её спасение, успокоение и звук, который она согласна слушать вечно. Но отец оставил её без единственной вещи, которая заставляет её существовать.
Она уснула. И ей снова снился сон.
Но только в этот раз там были только: моя сестра Лайма, я — и сам сон был длиннее. Мы были одни дома. Лайма, как всегда, уговаривала меня пойти погулять. Обычно она зовёт гулять возле реки или на заброшки. Но только на те, в которых безопасно. А в этот раз она захотела в лес. Она долго уговаривала меня пойти с ней, и... у неё это вышло.
— Ура, ура, урааааа! Пошли, пошли! — Лайма подпрыгивала от радости. Она уже собралась, и я тоже. Мне было неспокойно на душе, но всё же мы пошли.
— Лай! А нам точно ничего не будет? Мы же не сказали маме и папе об этом. А если они будут переживать? — спросила я у неё, при этом обуваясь.
— Не бойся, младшенькая. Я там уже была, — ответила Лайма.
— Эй. Я всего-то на две минуты позже родилась, — обиженно ответила я.
Я помню это. Это уже было.
Лайма посмеялась и взяла меня за руку.
— Пошли, Эми. Мы быстренько. Там беседочки есть, — она улыбнулась так по-детски, так искренне, что даже я улыбнулась.
|Лайма всегда называла меня "Эми" — коротко и просто, а я называла её "Лай". Она всегда ходила с высоко поднятой головой и улыбкой до ушей, которая заставляла улыбаться даже самого несчастного человека. Однако я — её полная противоположность. Хоть мы и близняшки, но души у нас разные. Родители любили нас по-разному. Я редко улыбалась и всегда ходила хмурой, а Лай — с улыбкой. Мы как инь и ян, солнце и луна.|
Мы шли по лесу. Она вела меня за руку. По густому лесу. Мы шли и шли. Лайма остановилась. Она завизжала и отпустила мою руку. Моё детское любопытство разрывало меня. Я подошла к ней.
— Эй, Лай, что там у тебя? — спросила я очень громко. Слабое эхо ударило по ушам. Я подошла ближе и увидела белочку. Она держала в лапках тыквенную семечку. Лайма взяла её на руки.
— Ты просто глянь, какая милашка! — вскрикнула Лайма. — Смотри, как мило она кушает.
Она гладила белку двумя пальцами. Осторожно. Когда белочка доела, Лайма придвинула её к своей шее. Бельчонок испугался и схватился за кулон на её шее. Цепочка порвалась. Она закричала, и её милый детский голос разнёсся эхом. Белка оставила маленькие порезы на её шее. Но она этого не заметила — она видела только белку, которая украла что-то ценное для Лаймы.
Розовый кулон с половиной сердечка, на котором была буква "Э". Такая же есть и у меня — с буквой "Л". Парные. Лайма вскрикнула от испуга и выпустила белочку из рук. Она побежала за ней, и я тоже. Долго мы не бегали — белка забежала в какую-то дырку. Мы осмотрелись: это было старое дряхлое здание. Такое называют хижиной.
— Пошли! Эми! Заходи! — кричала она мне. Я колебалась, но решила зайти, когда сестрёнка пропала из моего поля зрения.
— Агааа! Попалась! Плохая белочка, воровать — плохо, — я слышала её приглушённый голос. Она ойкнула и затихла. Я запереживала.
Я зашла. Я закрыла дверь, и из тёмного угла домика вышел мужчина. Лайма попятилась назад. Мужчина дышал очень тяжело и громко. Я не двигалась. Лай была всего в трёх взрослых шагах от него. Его голос напоминал гудок двигателя машины — грубый, хриплый и злой.
— А ещё врываться в чужой дом — плохо. А знаешь, что делают с плохими девочками? — он схватил её за горло одной рукой. Его рука была такой большой, что могла бы закрыть маленькое лицо Лаймы, как теннисный мячик. — Их наказывают.
Лайма начала задыхаться, а я стояла, задержав дыхание. Я не знала, что делать. Моё тело не подчинялось мне. Лайма кричала и хрипела:
— Бе... ги... Эм... и... бе... ги...
Я не помню его лица. Зато я помню лицо Лаймы, которое синело и набухало от перекрытого воздуха. Глаза выпучились, казалось, что вот-вот они выпадут. Лайма держала кулон, а белки уже не было в хижине. А я просто стояла и смотрела, как моя сестра постепенно умирала. Вдруг во мне что-то щёлкнуло, когда цепочка с сердечком упала на пол. Руки Лаймы уже не могли удержать кулон и были расслаблены. Глаза закрылись, а сама Лай не дышала. Я сумела двинуть ногой назад и открыла дверь. Я выбежала, на ступеньках чуть не упала. Я бежала и бежала. Последнее, что я слышала, — это его смех и слова:
— От наказания не сбежать.
Я бежала, не оглядываясь. Деревья мелькали перед глазами. Всё вокруг мутнело. Я боялась, что он бежит за мной, и решила обернуться на секунду, чтобы убедиться, что он не преследует меня. Вдруг я споткнулась об кору дерева. Я упала. Боль. Резкая темнота...
---
Она открыла глаза и резко приподнялась. Вытерла пот со лба. Холодный пот и мурашки растекались по телу. Она была в своей тёмной, визуально пустой комнате. Одна. Ни леса. Ни белок. И даже никаких страшных мужчин. Особенно — никакой сестры. Она легла обратно и посмотрела на электронные часы. 6:40.
«Фух... это просто сон. Сон со старыми воспоминаниями. Как же я хотела бы, чтобы это был обычный сон...» — подумала она и закрыла глаза руками.
Эмилия лежала и пыталась снова уснуть, но не могла — из-за высокого пульса. Сердце бешено стучало. Так она и пролежала двадцать минут, тяжело дыша с закрытыми глазами, до тех пор, пока не зазвенел будильник. Она быстро выключила его и встала. Собравшись за десять минут, она села в ожидании чего-то. Есть ей не хотелось. Она вышла из комнаты, и ей навстречу вышел папа. Она удивилась — ведь в это время он должен быть на работе. Он посмотрел на неё всё ещё с обиженным взглядом.
— Пап... — Он откликнулся. — Прости меня, пожалуйста.
Он нахмурил свои густые брови, застёгивая пуговицы на рукавах. «Любит же он играть в молчанку, когда я где-то провинилась...» Но внезапно он тяжело выдохнул и сказал:
— После школы я заберу тебя. Во сколько у тебя заканчиваются уроки? — холоднокровно спросил он.
— В 15:35... — сказала Эмилия тихо и виновато.
— Чтобы ждала. Ясно? — зло сказал отец. Что-то внутри неё заставило дрожать от страха. «Как раньше, уже никогда не будет...» — подумала Эмилия. Взгляд — поникший и опущенный.
— Хорошо, отец... — она прикусила губу, сдерживая слёзы. Она сжала в руках подол кофты. Страх — это первое, что приходит в голову, когда речь идёт о её отце. Не папа. Не Майкл. А именно — отец. После смерти сестры Эмилия перестала называть его «папа» или «папочка». Она всё ещё любит родителей, несмотря на всё, что произошло за последние четыре года. Она по-прежнему их любит... и понимает.