Пространство

Обитателей заброшенного дома становится все больше. Вижу взрослые силуэты. Они все, и дети, и взрослые, уставшие безразличные полутени живут тут своей жизнью и ни во что не суются.

Рыщу по комнатам, их тут много. Есть проходные, с неясными проемами входов и выходов, перегороженные мебелью или пустые с отвисшими обоями, переломанными половицами. Есть глухие, с темными углами и теряющимися образами. И везде есть люди и ночлег. Беспорядочно разбросанные старые матрасы, колченогие кровати или разоренные временем диваны.

Забредаю в одну из глухих комнат. Два окна, неяркий свет, обжитой вид, накрытый стол. Непонятно, что за трапеза происходит - на столе разносортица блюд и посуды. Тут и железные миски, и банка с высохшими и давно утерявшими свой цвет и видовую принадлежность цветами, столовое серебро вперемешку с алюминиевыми вилками и сколотыми фарфоровыми тарелками. Стекло соседствует с заляпанным хрусталем, а изящные графины с новехонькими бутылками дешевой бурды неопределенного цвета. Вокруг стола люди, они странно одеты, но что-то в их облике меня смущает. Вижу расплывчато, только цветными пятнами.Это первые цветные пятна здесь, в этом пространстве, первые взрослые, с которыми тут взаимодействую.

- Я ищу своего сына, – растерянно произношу в пространство комнаты.

Сидящая с краю стола немолодая дама, будто выплывшая из старого немого фильма, переводит папиросу в угол рта и поднимает на меня свои ярко подчеркнутые чуткие глаза.

- Давай я тебе погадаю, дорогая. Садись... - цедит она сквозь зубы.

Стол тут же приходит в движение. Все участники застолья становятся видны отчетливее, меняют места, передвигаются, освобождая место рядом с дамой. Она протягивает мне большую обтрепанную колоду. Беру ее в обе руки - это не колода карт, вернее не только карт, там есть открытки, картинки с обветшалыми изображениями вперемешку с обычными игральными картами большого размера.

- Надо снять с левой руки на себя и перетасовать, – говорит она спокойно. – Садись напротив, - делает жест рукой, указывая мне место в пространстве.

Снимаю с колоды, как мне предложено, несколько картонок, лихорадочно думая, что же я делаю. Послушно кладу колоду перед теткой.

В дверном проеме появляется женщина помоложе, на ее лице удивление, глаза широко распахнуты, а ресницы, как у куклы - длинные и оставляют на скулах полупрозрачные тени. Навстречу ей из-за стола встает мужчина и, поддерживая за локоть, увлекает ее к столу, обращаясь, будто объясняя начало спектакля.

- Она потеряла сына, садись.

Внимание всех приковано ко мне. Чувствую себя главным героем на сцене, который напрочь забыл свою роль.

-Ей надо налить! - театрально вскрикивает девушка, хватает графин и оглядывает стол в поисках посуды, утверждая свою фразу действиями.

Мне холодно. Не хочу пить с этими людьми, я хочу найти своего мальчика и убраться отсюда поскорее. Это место смотрит на меня своими странными глазами, а стены поглощают рассудок. Мне страшно.

Пытаюсь сесть на предложенное место. Раздерганный остов стула с картонкой вместо сиденья. Поднимаю картонку и лицезрею под ней странную конструкцию из стопки книг и металлического желобка, соединенного с чем-то за пределами стула, чтобы этот трехногий инвалид имел устойчивость. Не представляю, как на этом можно сидеть. Пытаюсь подвинуть стул ближе к столу.

- Садись же! Или ты из этих?Пока мозг не вынесешь, не успокоишься? - хищно улыбается мне дама.

Я сажусь и начинаю рассматривать комнату. Она как будто разворачивается передо мной, на глазах меняется, и если сначала видела пустые пыльные рамки, то чем больше рассматриваю стены, тем больше деталей замечаю. В рамках выцветшие фотографии, под потолком лепнина, подмигивающие ангелочки, тускло светящие пыльные бра, четкие следы от снятых картин или фото на обоях. Чем больше смотрю на изображения в рамках, тем отчетливее видны фигуры и лица.

В дальнем углу за спинами сидящих людей находится старый телевизор. На нем салфетка, сплетенная из когда-то белой тонкой нити, теперь потрепанная и серая. Показывают какую-то серую муть, она вылезает из экрана, клубится и снова скрывается в его нутро. Окно рядом с телевизором без стекла, и шторы, тонкие, полупрозрачные и старые, периодически перекрывают экран, раздуваемые ветром снаружи.

Ёжусь от холода и сырости. Люди за столом что-то говорят, почти не слышу их, обрывки фраз долетают до моего сознания и не успевают обрабатываться моим уставшим, напряженным мозгом. Над телевизором начинает дымиться что-то вроде пара. Занавески постоянно перекрывают вид, отчего вся картинка становится еще более рваной и сбивчивой. Нечто долго не может принять форму, пока не собирается в женский силуэт. Вернее, фигуру по пояс. Ее форма все время пытается раствориться, лицо расползается и собирается обратно в доли секунды, но я вижу и четко слышу ее.

- Ты сама виновата!- выплевывает она слова. – Ты отдала его! Ты платила... - ее слова жесткие и острые, в отличие от облика.

По спине струится холодный пот. Беру первую попавшуюся рюмку и выпиваю жгучий настой, отдаленно напоминающий по вкусу нечто между коньяком и виски. Горячая волна проносится по горлу, устремляясь вниз.

Все оживляются:

- Как ты могла?

- Зачем ты это сделала?

- Она выпила мой стакан, ее стоял рядом...- обиженным голосом тянет девушка, вертя в руках опустевшую рюмку.

- Мой муж болел, - лепечу обожженным горлом. - У меня не должно было быть детей... тогда их не было... у меня и мужа не должно было быть! - всхлипываю. - Я не отдавала жизнь своего ребенка вместо жизни мужа! Как я могу отдать то, что мне не принадлежит?! - мысли путаются и скачут. - Я говорила, что заплачу, имея ввиду свои силы, свою жизнь.