Пока не погасла я

Прошёл месяц, как Лин оказалась в заточении в холодном, мрачном подвале Аксфеля. Время здесь теряло смысл — дни и ночи сливались в одно бесконечное мучение. Телом её владела лишь пустота и безжизненное оцепенение, а разум, казалось, отказался принимать происходящее.

Аксфель приходил почти каждый день. Его слова — острые как нож — разрезали тишину. Он бил её, не жалея ни сил, ни времени, стараясь выбить из неё последние крохи надежды. Но ещё страшнее были его слова — они проникали глубже, чем удары.

«Я нашёл их,» — говорил он с холодной улыбкой. — «Твоего Джея. И твою маленькую Айви.»

Лин сидела, уставившись в одну точку, словно спала с открытыми глазами. Её тело дрожало, но она не могла ответить, не могла даже пошевелиться. Аксфель смотрел на неё, наблюдая, как слёзы сами катятся по её щекам — тихо, беззвучно, без сил. Она не плакала, она просто... текла, словно ручей боли и безысходности.

Он склонялся ближе, голос становился жёстче:

«Они мертвы. Ты слышишь? Они мертвы, и всё, что у тебя осталось — это я.»

В этих словах было столько лжи, но и столько ужасающей правды — Лин чувствовала, как сердце её сжимается в ледяном захвате. Она знала, что Аксфель может быть безжалостен, но не знала, что сильнее — страх или гнев, которые жгли её изнутри.

Вдруг что-то тронулось в глубине души — ярость, которую нельзя было больше сдерживать. Хоть тело её и было словно каменное, душа взывала к свободе и мести. Но цепи — холодные и безжалостные — удерживали её, не давая сделать ни шага.

Аксфель рассмеялся, услышав этот внутренний порыв.

«Ты хочешь бороться? Ты хочешь выцарапать мне глаза?»

Он подошёл ближе, и в его глазах сверкнул садистский блеск. Его руки скользили по её телу, словно утверждая свою власть.

Лин, хотя и безжизненна снаружи, внутри горела огнём ненависти — эта ненависть была её единственным спасением.
Аксфель встал позади неё, его дыхание горячее, резкое, будто ветер, пронзающий подземелье. Он сжал её плечи, и Лин ощутила холод цепей, что приковывали её к холодному каменному полу.

— Ты слышала меня, — прошипел он, голосом, полным презрения и боли. — Джей и Айви мертвы. Ты — никчёмная, и больше у тебя ничего нет.

Она не могла ответить. Взгляд её был пуст, но внутри бушевала буря. Каждый удар, каждое слово Аксфеля превращалось в топливо для её ненависти.

— Почему ты не плачешь? — усмехнулся он, наклонившись ближе. — Ты ведь должна была рыдать, умолять, кричать. Где твоя боль, Лин?

Её губы сжались в тонкую линию, и в этот момент, когда он не ждал, она резко повернула голову, стараясь укусить его за лицо. Цепи не позволили вырваться, но вспышка ярости пронзила Аксфеля.

Он отшатнулся, от души рассмеявшись, словно зверь, играющий со своей жертвой.

— Хочешь мести? Пусть будет так. Но сначала — ты принадлежишь мне.

Он вновь схватил её за волосы и бросил обратно на пол, нанося сильный удар по ребрам. Лин зажмурилась, чувствуя, как боль растекается по телу, но её сердце не сломалось.

Сквозь мутные мысли пробивался один вопрос — где Джей? Где Айви? И правда ли, что Аксфель их убил? Это знание давило на неё сильнее, чем боль.

— Отвечай! — кричал Аксфель, пытаясь вырвать хоть что-то из неё.

Она молчала, словно мёртвая, но в душе загоралась искра надежды. Он не мог убить всё — не её и не тех, кого она любит.
Аксфель вновь поднял руку, и удар пришёлся с силой, от которой Лин согнулась пополам. Надежда, которая ещё недавно теплилась в её сердце, с каждым разом становилась всё слабее, почти угасая в череде боли и унижений. Она больше не могла плакать — слёзы давно иссякли, осталась только пустота.

Он смотрел на неё, словно на предмет, сломленный, но неожиданно его лицо изменилось. Вместо злобы и ярости в глазах промелькнула странная смесь — почти нежность.

Аксфель опустился на колени рядом, провёл пальцами по её щеке, его прикосновение было холодным, но в то же время странно трогательным. Потом, не отрывая взгляда, он медленно наклонился и поцеловал её — тяжело, с горечью и каким-то своим безумным удовлетворением.

Лин осталась неподвижна, тело всё ещё дрожало от боли, а сердце билось сбивчиво, пугая её.

Он отстранился, усмехнулся и тихо сказал:

— Ты моя, Лин. Поняла это наконец?
Аксфель осторожно поддержал её, помог перелечь на каменный пол подвала, его руки скользили по её телу — холодные, но настойчивые. Она не могла противостоять, не хотела больше сопротивляться. В её глазах не было страха или желания — только пустота и бессилие.

Он проник в неё нежно, почти бережно, словно пытаясь склеить разбитое внутри себя и её. Лин закрыла глаза, принимая этот момент не как любовь, а как ещё одну боль, ещё один рубец на своей душе.

После этого Аксфель снова прижал её к себе, поцеловал шею, а затем медленно отстранился, глядя вниз с каким-то странным удовлетворением.

— Ты моя, — прошептал он, — и никто не отнимет тебя.

Лин не ответила. Она просто лежала, пытаясь не потерять остатки самого себя.
_________
Полгода в подвале — словно вечность, растянувшаяся между серыми стенами, холодом и безысходностью.

Дни сливались в одну длинную, тягучую череду. Свет в комнате едва пробивался сквозь маленькое, грязное окошко вверху — слабый луч, напоминавший о мире за стенами, которого казалось, уже и не существует. Время здесь не имело привычного ритма, оно тянулось и растекалось, будто вязкое масло, лишённое жизни.

Лин — измождённая, измученная, словно тень самой себя. Каждый рассвет приносил с собой тихую надежду, что это всё — лишь дурной сон, и скоро она проснётся в родном доме, с Джейем и малышкой Айви. Но надежда умирала быстро — как только дверь подвала скрипала, и Аксфель снова появлялся, жёстко напоминая о реальности.

Её тело было покрыто синяками, шрамами — каждое прикосновение Аксфеля оставляло боль и страх. Но гораздо страшнее была душевная рана: безысходность и отчаяние, что всё потеряно навсегда. Иногда она закрывала глаза и пыталась уйти в мысли о семье, о доме, о том, как Джей играет с Айви, как она сама гладит живот, чувствуя движения дочери. Эти воспоминания давали ей силу — хотя бы на минуту забыть холод и мрак.

Питание — скудное, нерегулярное. Иногда ей приносили холодную, безвкусную пищу, иногда — совсем забывали. Вода была едва тёплой, а сон — непрерывными кошмарами. В ночи ей казалось, что стены сужаются, воздух становится густым, а сердце вот-вот разорвётся от тоски и страха.

Психика Лин с каждым днём становилась тоньше, но где-то глубоко в ней жила искра сопротивления. В моменты, когда Аксфель оставлял её одну, она напевала тихо песни из детства, считала до тысячи, представляла, как однажды выберется отсюда и вернётся к своей семье.

Иногда, когда тишина становилась почти осязаемой, она чувствовала, как слёзы тихо скатываются по щекам — не от жалости к себе, а от горечи утраты и страха за Айви и Джея. «Где они? Живы ли?» — этот вопрос терзал её душу без передышки.

Полгода в подвале — это были часы, наполненные болью и безмолвием, но в то же время — внутренней борьбой. Каждый день был победой, если она сохраняла хотя бы частичку разума, хотя бы каплю надежды.

И хотя тело устало и сломано, душа не сдавалась. Она ждала момента, когда сможет сказать «нет», когда эта тьма рассеется и снова вздохнёт полной грудью.
________
И еще один день.. такой же как и остальные..

Полутёмный подвал наполнялся тяжёлым дыханием и приглушённым стуком — Аксфель входил, и его шаги эхом отдавались в тишине. Лин сидела в углу, тело её было истощено и покрыто синяками, взгляд пустой, будто застывший во времени. Она уже почти не ощущала боли — только холод и безнадежность.

Но внезапно он подошёл ближе, лицо его исказила злость, губы скривились в жестокой ухмылке. Без слов он ударил — резкий, болезненный толчок, от которого Лин вздрогнула, пытаясь защититься, но безуспешно. Её слабые попытки сопротивления лишь раззадорили Аксфеля — он бил снова и снова, словно изливая всю свою ярость и отчаяние через её хрупкое тело. В каждом его ударе звучала ненависть, которую он копил месяцами, но внутри оставался и другой, скрытый порыв — безумная привязанность и мучительная боль.

Лин едва могла дышать, голос почти пропал, слёзы текли по исцарапанным щекам. Но как только последний удар смолк, он неожиданно приблизился, тихо прошептал её имя. И — нежно, почти робко — коснулся губами её лица. Поцелуй был странным, пугающим — смесью жестокости и желания, без любви, но с отчаянной нуждой.

Её тело дрожало — не от ласки, а от растерянности. Разум цеплялся за остатки здравомыслия, пытаясь понять, что это было — месть или проявление искривлённой страсти? Внутри всё сжималось от боли, но в этот момент — хоть на миг — страх сменился какой-то горькой близостью.

Аксфель долго держал её за плечи, взгляд его горел безумной силой, словно он и сам не понимал, что творит. Лин опустила глаза, не смея встретиться с ним взглядом, её тело было холодным и усталым, а душа — растоптанной, но живой искрой.
________
Год прошёл в мрачном заточении, в подвале, где свет почти не проникал, а время будто застыло, потеряв всякий смысл. Лин перестала сопротивляться — не только телом, но и духом. Её тело, израненное и истощенное, лежало рядом с Аксфелем, но внутри неё не было той девушки, что когда-то жила свободной и мечтала. Вместо неё остался пустой сосуд — холодный, безжизненный, наполненный только болью и пустотой.

Дни и ночи сливались в одно бесконечное и тяжелое состояние. В комнате, где стены были сырыми и холодными, она лежала на узкой жесткой кровати с тонким матрасом, покрытым грубым полотном. В воздухе всегда висел запах сырости, плесени и тяжелой тьмы, которая казалась живой — она давила, сжимала, душила.

Её кожа была бледной и сухой, волосы спутанными, а глаза — пустыми, как два темных омутов, в которых больше не было ни искры, ни жизни. Годами длилось молчание, лишь изредка прерываемое тяжелым дыханием или тихими, беззвучными слезами, которые никто не видел.

Аксфель касался её — прикосновения были одновременно и жестокими, и холодными, но Лин больше не отвечала ни страхом, ни болью. Её тело, как безжизненный предмет, лежало рядом, принимая его поцелуи и объятия, словно это была рутина, не вызывающая ни чувства, ни реакции.

Каждый поцелуй скользил по её бледным губам, но она не чувствовала тепла. Его руки исследовали её тело, но она была словно тень самой себя — внутри пустая, безэмоциональная, застывшая в коме отчаяния.

Душа, когда-то яркая и чувствительная, превратилась в ледяную пустыню. В мыслях не было ни надежды, ни страха — только тусклая бесконечность, словно забвение, в котором растворились все воспоминания о жизни, о семье, о любви.

Лин не плакала и не кричала — она перестала реагировать на мир, перестала ждать спасения. Каждый её день был похож на предыдущий: безжизненное ожидание, будто время замерло и потеряло всякий смысл.

Она смотрела в тусклый потолок, не думая ни о прошлом, ни о будущем. Внутри было холодно, как в зимнем лесу, где даже ветер замерзает. Сердце её билось тихо, но без ритма, словно замерзшая капля воды, которая в любую секунду может превратиться в лёд.

В этом холодном молчании Лин была сосудом — сосудом боли, страха и забвения. Она делила кровать с Аксфелем, но между ними не было ничего, кроме тяжелой пустоты, которая давила сильнее любых цепей и оков.

Она была здесь, но её уже не было.
_______
Лин была сломана.

Полностью. Тщательно. Как мебель, которую он разбирал своими же руками — до последнего болта. Он это сделал. Он добился. Он победил.

И он ненавидел это.

Он помнил, какая она была.

Вспышка. Порох в пламени. Её голос — резкий, высокий, горячий. Её глаза — эти глаза, чёрт бы их побрал — когда они смотрели на него с отвращением, с болью, с ненавистью, с вызовом. В них была жизнь. В них было пламя, которое обжигало его, и он жаждал его. Как зависимость. Как болезнь, без которой тело дрожит от ломки.

А теперь?

Теперь она смотрела сквозь него. Или не смотрела вовсе. Лежала. Сидела. Ходила, когда он велел. Ела, когда настаивал. Не говорила, не просила, не плакала. И даже когда он тянулся к ней ночью — она не сопротивлялась. Принимала. Как молчаливый сосуд. Как марионетка с отрезанными нитями.

Он скучал. До боли в груди. До дурноты.

Иногда он злился на неё за это. За то, что она сдалась. Что стала такой. Что она теперь его — полностью, без остатка — но он сам не может этого вынести.

Он хотел быть нужен, а не терпим. Хотел чувствовать огонь, а не лёд. Хотел завоёвывать её каждую ночь заново, а не забирать, как нечто мёртвое, что лежит, не отзываясь даже на поцелуи.

Иногда, когда он касался её губ, он надеялся, что она ударит его. Что оттолкнёт. Что напомнит — хотя бы на секунду — ту, прежнюю Лин. Его Лин. Но её больше не было. Только оболочка. Только пустой взгляд.

Он проклинал себя.

И снова прижимал её к себе. Гладил по волосам, шептал в ухо: «Ты моя». Не зная, кому он это говорит — ей или себе.

Он создал себе идеальную пленницу. А хотел — женщину, которая будет жить. Дышать. Гореть.

Но он задушил это пламя собственными руками. И теперь грелся от углей, которые давно потухли.

— Вернись ко мне, — тихо прошептал он, глядя на неё в полумраке. — Вернись, чёрт тебя побери... Лин...

Но она не шевельнулась.

Аксфель стиснул кулаки. Его злость и боль клубились внутри, как едкий дым. Он смотрел на неё и ненавидел её. За то, что она сдалась. За то, что позволила ему победить.

Он хотел, чтобы она снова боролась. Хотел, чтобы она снова кричала, плевалась, вырывалась. Хотел снова чувствовать, как она горит. Потому что иначе — иначе он не чувствовал себя живым.

Но она больше не боролась.
И он больше не знал, кто из них двоих стал пленником.
_____
Аксфель сидел у её кровати, наблюдая, как она дышит. Тихо, медленно, как будто бы каждое её движение было заранее запрограммировано. Он знал этот взгляд: стеклянный, без искры. Как у фарфоровой куклы, забытой в витрине.

Он тянулся к ней. И не мог дотянуться.

Ни пальцами, ни словами, ни телом.

Её кожа по-прежнему отзывалась на прикосновения. Мышцы сокращались, когда он притягивал её ближе. Губы поддавались поцелуям. Но там не было Лин. Она была где-то глубже, дальше, чем он мог дотянуться. Или вовсе исчезла.

И тогда, в одну из бессонных ночей, среди тишины, когда даже охрана замерла за дверью, Аксфель понял, что нужно делать.

— Ты просто должна стать матерью, — сказал он ей почти шёпотом, сев на край кровати и глядя в её бледное лицо. — Это всё. Это тебя вернёт.

Ребёнок. Его ребёнок. Их ребёнок. Новый смысл. Новый якорь. Новый очаг внутри неё, который он сам зажжёт.

Он не доверял психологам, не верил лекарствам или терапии. Это было для слабаков. Аксфель верил в действия. В кровь и плоть. В род.

Он вспомнил, какой Лин была, когда говорила о своей дочери. Даже будучи на грани, даже закованная в цепи — при упоминании девочки в её глазах мелькало что-то живое. Настоящее. Боль, да, но настоящая. Отклик. Реакция.

Он видел, что материнство — её единственная, последняя привязанность к миру. Это был её код. Её слабое место. И её сила.

И если этот ребёнок был от Джея — её бывшая жизнь, её любовь, её прошлое...

То следующий должен быть от него.

От Аксфеля.

Так она начнёт новую жизнь. Не та, что была раньше. А ту, которую он ей даст. Где всё принадлежит ему. Даже смысл.

⸻

Он всё просчитал. Он знал её цикл — выучил до мелочей за месяцы. Знал, когда она слабее. Когда её тело более податливо. Он следил. Ждал. Готовился.

Еда, которую ей давали, была тщательно выверена. Он добавлял витамины, необходимые для вынашивания. Следил, чтобы у неё был отдых, вода. Грел помещение. Даже разрешал ей изредка выходить в тихий сад за домом — под охраной, конечно. Чтобы кровь шла лучше. Чтобы тело оживало.

Он говорил с ней тихо. Ласково. Убаюкивающе. Он больше не бил её. Не кричал. Он касался — почти нежно. Как будто бы всё в порядке.

И когда настал вечер — тот самый, который он выжидал, — он зашёл в её комнату с мягкой улыбкой.

Она лежала на спине, укрытая серым пледом. Не подняла глаз. Не дрогнула. Не спросила ничего.

Он лёг рядом. Прикоснулся к щеке. Губами коснулся виска.

— Мы начнём всё сначала, Лин, — прошептал он. — Я верну тебя. Через нас. Через него... или неё. Ты будешь заботиться. Будешь жить. И ты снова станешь моей. По-настоящему.

Она не ответила. Только губы дрогнули едва заметно. Словно бы хотела что-то сказать. Или снова заплакать. Но слёз уже не было.

Он вошёл в неё, не торопясь. Медленно. Как будто бы боялся спугнуть. Как будто бы это не акт насилия, а акт любви. Как будто они были супругами. Семьёй.

Он прижимался к ней всем телом, вдыхал запах её волос, уткнувшись носом в шею. И шептал:

— Ты почувствуешь, как в тебе растёт жизнь. Наш ребёнок. Наш смысл. И ты снова станешь моей Лин.

Её тело откликнулось — автоматически. Она не оттолкнула. Не отвернулась. Не издала ни звука.

А внутри неё — в его безумии — уже зарождался новый план. Новый свет. Новый способ привязать. Удержать. Возродить.

⸻

После, лежа рядом, он гладил её живот.

— Ты ещё не знаешь, — сказал он, — но уже всё началось.

А Лин смотрела в потолок. И в глазах её всё так же не было жизни.

Но Аксфель был уверен: теперь всё изменится. Она просто ещё не знает.

Он сделает её матерью.
И через это — вернёт себе женщину, которую сам уничтожил.