Пока не погасла я

Через три дня. Частная больница. Утро отъезда.

Серое мартовское небо за окном медленно ползло над городом, а в палате царила полусонная тишина. Всё было готово. Джей не спал почти всю ночь, проверяя список вещей, готовя документы, заранее распечатывая маршрут до загородного дома в Норвегии.

Он всё спланировал:
— вылет — чартером,
— авто — арендовано у надёжной компании,
— Айви — с согревающим коконом, мягким капором, бережно застёгнутыми ремнями.

Она уже была одета в крошечный комбинезон молочного цвета с капюшоном в форме медвежьих ушек.
Он держал её в руках так, будто она сделана из стекла, но при этом — с внутренним огнём:

— Ты моя доченька. Неважно, как и когда ты появилась — ты моя, — шептал он, целуя её лобик. — Я тебя защищу. Обещаю.

Айви тихо фыркала, зевала и дергала ручками, а он тихонько посмеивался, стараясь не разбудить её.

Он открыл дверь палаты.

— Лин, солнце, мы готовы. Посмотри, кто тут...

Тишина.

Кровать была заправлена.
На тумбочке стояла стакан воды.
Окно было приоткрыто — свежий весенний воздух еле заметно колыхал занавеску.

— Лин? — Джей шагнул внутрь. — Лин?!

Он поставил детское кресло на диван и метнулся к санузлу. Пусто.
Коридор? Пусто.
Комната для кормления? Нет.

— Лин?! — его голос начал срываться. — Где ты?!

Он бегал по этажам, врывался в процедурные, кричал врачам в лицо:

— Она — только что родила! Она не может просто уйти! Её не могли выписать! Где она?!

Медсёстры растерянно поджимали плечи, кто-то даже начал звонить заведующему.

— Она... вроде бы... ушла с мужчиной, — наконец промямлила девушка на ресепшене. — В чёрном пальто. Высокий. Он сказал, что он её муж.
Она была... заплаканная. Очень.
Мы спросили — может ли он её увезти, и она только кивнула.
Мы думали, это вы...

— Что? — Джей побледнел. — Когда?

— Минут пятнадцать назад...

Он выбежал.
Машины. Голоса. Сквозняк на парковке.
Там уже никого не было. Ни чёрного пальто. Ни рыжих волос. Ни её.

Он добрался до неё. Он знал, что она здесь. И он пришёл.

Его сердце сжалось.
Он взглянул на крошечную Айви, спящую в кресле рядом с ресепшном, такую маленькую, такую беззащитную, и волна боли пробила грудь.

Он упустил Лин.
_________

Где-то за городом. Чёрный седан на трассе.

Машина неслась по мокрой дороге, фары выхватывали из тумана обочину, редкие деревья.
Внутри — гробовая тишина, разбавляемая только звуком шин и шорохом дыхания.

Лин сидела на переднем пассажирском кресле, прижавшись к двери так сильно, будто надеялась раствориться в ней.
Её плечи подрагивали. Руки — вцепились в ткань сиденья.
На животе — защёлкнут ремень, а под кожей — Айви, её девочка, её всё.

Слева от неё — он.
Аксфель.
Слегка повёрнутый к ней, одной рукой сжимал руль, а другой — держал её за ухо.
Не жёстко, но пугающе интимно.
Пальцы тёрли её мочку, ласково, почти нежно, будто она — не человек, а найденная реликвия.

Он втянул воздух, шумно, глубоко, вплотную приблизившись к её щеке.

— Тот самый запах... — прошептал он. — Даже краска не спасла. Знаешь, ты пахнешь, как мокрая гвоздика. Как весна в Бельфасте.
Не пытайся снова стать кем-то другим. Ты — моя Лин. Всегда была.

Она не двигалась. Даже не моргала.
Мир трещал по швам. Всё, что было — рухнуло в одно мгновение.

— Наверное, ты хочешь знать... как я тебя нашёл? — он усмехнулся, срываясь на смешок, в котором было что-то болезненно триумфальное.

Он отпустил ухо и коснулся пряди её волос, потянул за неё, проводя пальцами по отросшим корням.

— Дешевая краска. Купленная где-то у чёрта на рогах. Даже не потрудилась перекраситься повторно.
Рыжий — пробился. А я знал. Я ждал.
Я объехал весь юг Англии. Брайтон, Саутгемптон, Оксфорд...
В каждой дыре, где я думал, ты можешь спрятаться. Я проверил даже Шотландию. Даже проклятый Манчестер.
И Лондон... я не задержался. Был там на пару дней — ты хорошо затаилась.

Он на миг перестал говорить — вдохнул снова, теперь сильнее. Прикоснулся к её шее, провёл носом вдоль скулы.

— А потом... это фото. Кто-то выложил — случайно. Ты со спины. Дурацкий лист в руке, но...
Я узнал. Я чувствую тебя, Лин. Даже без лица. Даже в другой одежде.
И всё стало просто.

Он улыбнулся.

— Я счастлив. Правда.
Ты не представляешь, как это — вновь дышать.
Мне так тошно было всё это время. Рыжие шлюхи, которых я хватал... никого ты не заменишь.
Но ты... ты у меня. Снова.

Лин всё ещё молчала.
Она даже не пыталась открыть дверь или позвать на помощь.
Она не знала, жива ли ещё, или это какой-то ад.
Она чувствовала только живот, только страх.
И руку Аксфеля, скользящую по её затылку, как у влюблённого, который уверен, что получил свою любимую назад.
_____

Где-то в Восточной Европе. Лес, вечер.

Машина въехала под кованые ворота, охрана в чёрной форме и с оружием расступилась.
Вдали, в тумане и сыром воздухе, возвышался дом. Нет — замок.
Каменные стены, готические окна, башня, и тяжёлый запах влаги и вековой плесени, которую не могли перебить даже благовония.

Только Аксфель казался живым — оживлённым, вдохновлённым, он светился, как ребёнок на Рождество.

— Ну вот мы и дома, любимая... — прошептал он, выводя Лин из машины.

Она не шла — её тащили. Два охранника, молча, бережно — как вещь, как куклу.
Лин не сопротивлялась.
Она выжиглась внутри.

⸻

Подвал. Комната без окон. Каменные стены.

Холодный бетонный пол. Один матрас. Стол. Камера в углу, красный огонёк.
И цепи.
Ржавые, тяжёлые, кованные прямо в стену. С широкими кожаными браслетами.

Он повёл её туда сам.
Снял с неё куртку, уложил на матрас, как влюблённый, ласково, нежно.
И застегнул кожаные ремни на запястьях.

— Прости, это временно. Просто чтобы ты не сбежала, малышка. Пока мы не восстановим доверие, хм?

Он опустился рядом, целуя её пальцы, её шею, скулы.
Губы его скользили по коже, пока его руки медленно сползали по её телу, к животу.

Она затаила дыхание, стиснула зубы, не издав ни звука.
Он не замечал. Или делал вид.

— Ты такая тёплая... такая моя. Как же я скучал.
Я целыми ночами говорил с твоим голосом в голове.
Я выл, как зверь, Лин.
Но теперь... теперь всё вернулось.

Он лёг рядом. Гладил её по волосам.
А потом — резко выпрямился, глядя на неё уже иначе.
Хищно. Подозрительно.

— А где он?

Тишина. Только капли с трубы в углу.

— Где. Мой. Ребёнок?

Она моргнула. Медленно. Глаза были пустыми, голос — шепчущим:

— Я... сделала аборт.

Молчание длилось вечность.

А потом — он вскочил. Резко, не по-человечески.
И ударил.

Открытой ладонью — по щеке.

— Лжёшь. Ты врёшь мне, сука!
Думаешь, я не почувствовал? Думаешь, не слышал, как ты говорила во сне про «её»?!
Это — моя дочь. Где. Она?

Кровь из уголка губы. Она не отводила взгляд.
Ей было всё равно. Главное — он не знает об Айви.

Он выругался, схватил стул, метнул его о стену. Потом подошёл ближе, взял её за подбородок, силой поднял лицо к себе.

— Ты полюбила этого щенка? Этого дохлого Джея?
Он трахал тебя, пока ты носила моё. Ублюдок. Я его сам убью.

Он ещё раз выдохнул — тяжело, как зверь.
Потом — отступил. Улыбнулся.

— Ты останешься здесь. Пока не станешь говорить правду.
И когда я вернусь — я тебя снова научу любить.

Он вышел. Дверь — с металлическим скрипом. Замок — лязгнул.
И снова тишина.
Только дыхание. Только пульс в ушах. Только тупая боль в ребрах.

Лин сжалась на матрасе.
Она молилась, чтобы Айви была в безопасности.
Чтобы Джей успел понять, что она не сбежала — её украли.

И она знала — она выживет. Ради Айви.
________
Март выдался особенно холодным. В Лондоне уже начиналась робкая весна, но здесь, на севере Норвегии, в окрестностях Лиллехаммера, всё ещё лежал густой снег. Морозно хрустела земля под ногами, ели стояли в белых шапках, не теряя своего темно-зелёного достоинства, а в воздухе витал тот самый тихий зимний аромат — чистоты, дров, сосновой хвои и старых деревянных стен.

Джей выбрал это место не случайно. Маленький деревянный дом, принадлежавший его бабушке по материнской линии, стоял на краю леса, почти теряясь в снегах. Вокруг — ни души. Лишь шоссе в километре и редкие домики местных фермеров. Дом был построен ещё в 60-х годах, с толстыми стенами, выкрашенными в глубокий бордовый цвет, с белыми ставнями, резным крыльцом и тяжелой деревянной дверью, от которой пахло смолой.

Он не мог оставить Айви без мамы. Но и подвергать её опасности — немыслимо. Лин исчезла. Унесена как тень. И всё, что у него сейчас оставалось — его маленькая дочь, его дыхание и его смысл.

Он держал её аккуратно, плотно закутав в мягкое одеяльце. Айви дышала размеренно, еле заметно, её тельце казалось таким хрупким, что Джей боялся даже моргнуть, чтобы не упустить ни одного её звука. У неё были огромные глаза — серо-голубые, как мартовское небо — и тонкие пальчики, которые уже цеплялись за его указательный.

— Ты моя малышка. Моя Айви, — шептал он ей, осторожно покачивая. — Я не знаю, как долго нам придётся тут оставаться, но я сделаю всё, чтобы тебе было спокойно. А когда ты станешь чуточку крепче — мы вернём маму. Обещаю тебе. Слышишь? Я не оставлю её. Никогда.

Внутри дом пах берёзовыми поленьями и корицей. Он заранее приехал, всё подготовил, расставил привезённые вещи. В камине потрескивали дрова, заливая комнату мягким янтарным светом. На подоконниках стояли старинные керамические фигурки, занавески были бело-синие, в тон внешнему снегу, а мебель — тяжёлая, дубовая, пропитанная временем.

Комната Айви была самой светлой в доме — бабушкина спальня. Джей переделал её с душой: установил белую детскую кроватку с резными бортиками, повесил над ней музыкальный мобиль с медвежатами и луной. На пол лёг плюшевый коврик в форме облачка, а подоконник украсил старыми книжками с иллюстрациями и ночником в виде зайца.

Одежда — крошечные бодики, шапочки, носочки — аккуратно сложена в плетёный комод. На двери висела табличка: "Ivy's Room", выжженная по дереву. Он купил её в лавке по пути из Осло, даже не раздумывая. Он знал имя его дочери, и он знал, что Айви — это её весна.

Он приложил губы к её лобику, и в этот момент где-то в глубине леса пронёсся глухой вой ветра. Дом был защищён, но Джей ощущал эту силу — ту, что где-то там, далеко, во тьме, держит в своих руках Лин.

Он не мог думать об этом долго. Сейчас была Айви. Только она. И он.
_____

Первая ночь в доме выдалась особенно тёмной. Снег вновь начал сыпаться, почти беззвучно, крупными хлопьями. За окном царила звенящая тишина — не слышно было ни птиц, ни людей, только редкие потрескивания в стенах от мороза и тихое дыхание огня в камине.

Айви мирно спала в своей кроватке, свернувшись клубочком. Её крошечный носик чуть подрагивал, а губки были плотно сомкнуты — почти так же, как у Лин, когда она спала. Джей стоял у изголовья, не в силах оторвать взгляда. Он ещё не привык — к тому, что всё изменилось, к тому, что в этой тишине живёт такая огромная ответственность.

Он накинул на плечи вязаный серый кардиган и сел на кресло рядом с кроваткой. В комнате пахло молоком, подогретым воздухом и чуть-чуть — её кожей, младенческой, сладкой. Он слушал каждый вдох, каждый писк, сердце колотилось у него в груди — тревожное и усталое.

Прошло полчаса. Потом ещё немного.

И вдруг — тихий всхлип. Затем ещё один. Потом Айви заплакала — тонко, будто неуверенно.

Джей подскочил, взял её на руки, прижал к груди.
— Эй... Эй, тише, тише... Я тут. Я с тобой. Всё хорошо, Айви. Всё хорошо.

Она кричала — на всю комнату, на весь дом, а он ходил с ней по комнате, укачивал, прижимал, напевал что-то едва слышное. В какой-то момент отчаяние накрыло его — он не знал, что она хочет. Холодно ей? Голодна? Болит животик? А может, просто скучает по матери, и чувствует, что её нет рядом?

Он на секунду сел, прижал её крепче и почти прошептал:
— Мне тоже тебя не хватает. И мамы. Но мы справимся. Мы должны. Обещаю, малышка. Обещаю.

К трём часам ночи она наконец уснула, укачанная, с розовой щекой на его груди. Джей боялся дышать, чтобы не разбудить. Он уложил её осторожно в кроватку, укрыл, проверил — всё ли хорошо, и сел обратно на кресло, не отходя. Его пальцы дрожали.

Утром он проснулся от её тихого бульканья. Она не плакала — просто лежала, глядя на потолок, время от времени тихонько постанывая. Джей подошёл, присел рядом.
— Доброе утро, Айви. Папа с тобой. Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю.

Он переодел её, осторожно сняв пижамку и промокнув влажной салфеткой. Потом разогрел бутылочку и накормил — Айви жадно посасывала молоко, потом икнула и зевнула.

Он улыбнулся:
— У тебя сегодня отличное настроение, принцесса. Надо бы тебя так каждый день звать — принцесса Айви.

После кормления он прижал её к груди, бережно, как хрупкое стекло.
— Когда ты вырастешь, ты узнаешь, что у тебя была самая храбрая мама. Я верну её. Я найду. А пока ты — вся моя жизнь.

На улице медленно расцветал новый день. Над лесом поднималось солнце — холодное, серебристо-оранжевое. Над трубой поднимался дым, и в этот зимний, чужой уголок мира, наконец пришло чувство: здесь началась их новая глава. Не лёгкая. Но своя.
______

Мрачный подвал. Где-то за пределами Европы. Поздняя ночь.

Комната, в которой держали Лин, больше напоминала темницу. Сырой воздух, каменные стены, металлическая дверь с одним смотровым глазком. Тусклая лампа под потолком дрожала в такт сквознякам. Пахло плесенью, ржавчиной и чужим страхом. В углу стояла простая железная кровать с грубой простынёй и цепью, тянущейся к её ноге. Она была заперта, словно дикий зверь.

Лин сидела, обхватив колени, сжавшись в комок. Глаза покраснели от слёз, лицо бледное, губы потрескались. В голове стоял только один вопрос — Айви. Где Айви? Её ребёнок. Сердце разрывалось от ужаса и вины. Она не знала, что с ней, знает ли Джей, жива ли вообще их девочка.

И вдруг — тяжёлые шаги. Гулкие, ровные. Дверь медленно отворилась.

На пороге стоял Аксфель. В длинном чёрном пальто, чёрная рубашка, перчатки. Его лицо не выражало эмоций — только выжженная, застывшая злоба. Но в глазах плясал огонь — опасный, непредсказуемый. Он зашёл в комнату и закрыл за собой дверь.

— Ну что, — выдохнул он, будто после долгого пути, — ты, наверное, хочешь знать, как я тебя нашёл?

Он медленно подошёл к ней, присел на корточки, лицо напротив её лица.

— Ты думала, что спрячешься, перекрасишься, забудешь, да? — его голос был мягким, почти ласковым, но каждое слово звучало как лезвие. — Но ты забыла, что я чувствую тебя... даже через океан.

Он схватил её за подбородок, заставив смотреть в глаза. Лин попыталась отвернуться, но он крепко держал её.

— Сначала — след в Порту. Потом — фотографии из Лондона. Ты думала, никто не заметит, как трессы сползают? Как рыжие пряди выглядывают, глупая. Я знаю твою походку. Я знал, что ты жива. И я почувствовал тебя.

Он внезапно отпустил её, встал и прошёлся по комнате, заложив руки за спину.

— Но ты сбежала не одна. Нет, нет... Ты сбежала с ним. С этим... — он сплюнул, — Джеем. Ты вынашивала его ребёнка?

Он резко повернулся, снова приблизился и ударил кулаком в стену рядом с её головой. Лин вздрогнула.

— Где она? — прошипел он, хватая её за плечи. — Где моя девочка?! Скажи мне!

Лин с трудом подняла голову. В её глазах была не только боль — страх, но и решимость. Слабо, еле слышно, она выдавила:

— Я... я сделала аборт.

Молчание.

А потом — резкий удар. Он не сдержался. От гнева у него потемнело в глазах. Лин упала на бок, изо рта тонкой полоской стекла кровь.

Аксфель выпрямился, отдышался. Несколько мгновений стоял в тишине, тяжело дыша.

— Врёшь. Ты врёшь мне. Я узнаю. Я найду её. И ты всё увидишь сама.

Он направился к двери, но перед выходом обернулся.

— И знаешь, что я сделал? Я начал действовать. Чтобы ты поняла, как больно. Чтобы ты поняла, что бывает с теми, кто прячет от меня семью.

И тогда он приказал.

Где-то в Лондоне. Несколько дней спустя.

Джей и его родители не догадывались, что за ними следят. Что на них уже навели глаза. Люди Аксфеля не были громкими. Они были как тени. И когда дверь дома оказалась приоткрытой... когда сработал план...

Они исчезли. Исчезли навсегда.

И уже в подвале, в той же комнате, где Лин сидела, дрожа, Аксфель кинул на пол чёрную бархатную коробку.

— Открой.

Там — фотография. Дом, в огне. Лица, искажённые ужасом. Пепел. И конверт с... молчаливым предупреждением... отрубленные пальцы.. много.. обручальные кольца родителей Джея..её родителей. Людей которые стали ей самыми близкими и родными. И еще одно фото.. какой-то ангар, плитка, кровавые лужи и разбитые головы.. их больше нет. Они мертвы.

Лин закричала. Так, как не кричала никогда в жизни. Она упала на колени, рыдала в голос, цепляясь за холодный камень.

Аксфель лишь стоял рядом. Гладил её по голове, как ребёнка.

— Тише, тише, милая. Я с тобой. Мы вместе. Всё будет хорошо...

Но в её глазах уже не было жизни. Только пустота.
__________

Комната пахла пылью, железом и сырой бетонной стеной. Металлическая дверь захлопнулась пару часов назад, но Лин не считала время — здесь оно растекалось между пульсирующей болью в ребрах, влажной испариной на лбу и тишиной, разрезаемой только звуками капающей воды. Щека распухла, губы потрескались, на виске багровел синяк. Руки лежали бессильно на холодном полу, на правой — следы ржавой цепи, впившейся в кожу.

Она смотрела в никуда. Прямо перед ней — грубая стена, но в сознании была пустота. Её глаза были сухими — слёзы закончились. Всё в ней выгорело. Боль снаружи, боль внутри. Мозг повторял одну и ту же фразу: "Айви... моя девочка... я тебя подвела..."

Дверь заскрипела. Медленно и лениво, будто издеваясь над ней. Вошёл он.

Аксфель был в тёмной рубашке, закатанные рукава открывали сухожилистые, покрытые шрамами предплечья. Его волосы были взлохмачены, глаза блестели. Он не говорил ничего — просто шёл. Улыбался. Больная, изломанная, почти детская радость.

— Ну что, Лин... — проговорил он, подходя ближе, — ты снова в моих руках. Не думал, что ты так далеко сбежишь. Но я всё равно тебя нашёл.

Она даже не посмотрела на него. Только чуть дрогнуло веко.

Аксфель присел на корточки перед ней, обхватил пальцами её подбородок, заставляя повернуть голову. — Где она? Где моя дочь?

Молчание. Его пальцы вонзились сильнее. — Я убью тебя, если ты не скажешь.

Лин медленно подняла глаза. Что-то в ней дрогнуло. Как искра в гаснущем костре. Её взгляд ожил. Пульс в висках застучал. Она вспоминала Джейя. Айви. Свет. Всё, что он у неё отобрал. Всё, что она потеряла.

И вдруг — порыв. Молниеносный, дикий, звериный.

Она зарычала, как раненый зверь, и сорвалась с пола — вперёд, к нему, руками вперёд, ногтями, как когтями, — целясь в его лицо. Она плевала, кричала, вырываясь вперёд, вся в дрожи, будто её держали на краю вулкана.

Но цепь звякнула. Дёрнулась. Резко, жестоко. Металл вгрызся в запястье, и она отлетела назад, падая на пол с глухим звуком. Словно пёс, сдержанный срывающейся цепью.

Аксфель не пошатнулся. Он только засмеялся.

— Вот это да. — Он вытер каплю слюны, попавшую ему на щёку. — Вот она, моя девочка. Злющая, бешеная, но всё ещё моя.

Он сделал шаг вперёд. Её тело дрожало, спина выгнулась от боли, но взгляд был несломленным. Ещё нет.

— Думаешь, ты сильнее меня? — Его голос стал ледяным.

И тут — удар. Прямо в живот. Второй — в лицо. Она упала, кровь хлынула из носа, смешавшись с пылью на полу. Он схватил её за волосы и потянул вверх, лицо к лицу.

— Я спросил: где она?!

Она рассмеялась. Сквозь кровь и зубную боль. Улыбка была пугающей, полубезумной.

— У тебя ничего нет, кроме злобы, Аксфель. Ты — ничто.

Он ударил снова. И снова. Пока она не затихла.

Он отпустил её, тяжело дыша, и стоял над ней, как зверь, победивший свою добычу. Но в глубине души его начинала точить тревога. Потому что даже сейчас, разбитая, она не сдалась.

А Айви всё ещё была там, где он не мог дотянуться.
_________

Аксфель вышел из подвала, медленно, но каждый шаг отдавался глухим эхом по каменному коридору. Его костяшки были в крови — не только Лин, но и своей: он бил её так, что даже сам содрал кожу. Глаза горели, ноздри дрожали. В груди бушевала огненная ярость, которую не смогла потушить даже её покорённая, хриплая мольба.

Он добрался до гостиной — в этом странном, похожем на замок доме с мрачными окнами, каминами и тяжёлым бархатом на шторах. Его поджидали трое — ближайшие люди, мрачные, молчаливые, привыкшие к его жестокости. Один из них — высокий и лысый, с нашивкой на куртке, заговорил:

— Мы проверили всё вокруг Лондона. Дом её подруги, адрес родителей, университет, даже частные клиники — ничего. Всё чисто.

Аксфель не слушал. Он швырнул в стену стакан, который со звоном разбился.

— Ищите по всей стране, идиоты! — взревел он. — По границам, в аэропортах, в частных самолётах. Смотрите на мужчин с детьми, со светлыми волосами — особенно если на корнях у ребенка рыжина.

Он сделал свой жуткий вывод: малышку Айви — не его дочь. Его злость теперь была направлена не на ребёнка, а на Лин и Джея, которых он собирался сломать и уничтожить.

— Вот теперь мы играем по моим правилам, Джей, — прошипел он. — Ты почувствуешь мою боль. И твоё дитя тоже.