Часть первая. Ганс
.
.
.
"В огромных витражных стеклах стрекотал свет Солнца, уносящего за собой тепло, радость и печаль. Унося что-то, с такой любовью взращенное хрустальными пальцами человечества, оно низвергалось в ту клоаку холода и в высшей степени искусственности, которая находится там, за горизонтом, недоступным оку человеческому. Беспощадно изо дня в день всевидящая рука сдирает эту тепличную пленку дня, разрывая и вскрывая старые швы, соединяющие полотно полуденное с нашей зыбкой реальностью. А на месте разрывов появляется ярко-алая кровь Заката, заполняющая все вокруг и несущая за собой боль и страдания в сердцах людских, и их верный спутник Мрак заявляет о себе в голос..."
Послушные руке, породившей их, слова ровными строчками ложились на безупречно выделанную телячью кожу. Ещё было достаточно светло, однако это явно ненадолго. Об этом можно было судить хотя бы по с каждой минутой возрастающему возбуждённому гулу, доносившемуся с площади перед Собором... Нда, поразительное варварство! Ничего не скажешь, идеальное место для народных забав. А главное, невероятно удобное: после, скажем так, "созерцательной части увеселений" Вы имеете замечательную возможность дойти буквально пешком до "разного рода активностей" проходящих, как Вы могли догадаться, в Соборе. Кстати, чуть не забыл, Вы - проходите пожалуйста, а вот Тебе следует прижать свою задницу желательно для Тебя же, если ты, конечно, не совсем дурак, не ближе, чем в километре от сего действа. А то мало ли, что: вдруг случайным образом наткнешься на чей-нибудь кинжал, или на вилочку, или же, в крайнем и запущенном случае твоей беспечности, можешь ненароком попасть на вертель, легкомысленно перепутав библиотеку со свинарником и по трагичному стечению обстоятельств это досадное недоразумение выпадет на смену совершенно глухого и самую малость подслеповатого повара. Ах, какая ужасная череда совпадений, причем совершенно случайных!
Внезапно размышления, текущие до сих пор плавной рекой, были наглым образом прерваны судорогой, волной прошедшей по ноге добропорядочного помощника мясника с Глашатской улицы по имени Ганс Мельник. Раздосадованный эдакой неприятностью, он длинно и непечатно выругался, машинально схватившись за ногу.
Под его ладонью что-то смачно хрустнуло. Это пришел конец какой-то мерзости, с аппетитом впившейся в его сочное правое бедро.
Сей до крайности неприятный инцидент имел и свои плюсы: выйдя из задумчивого оцепенения, ухо Ганса Мельника различило что-то из ряда вон выходящее в контексте обычного народного празднования: женский голос. Нет, не визг - он был как раз таки самым что ни на есть обычным явлением. Нет, кажется, она даже что-то рассказывала... Или что-то доказывала.
В любом случае, было бы глупостью пропускать подобное зрелище, и благородный помощник мясника счёл своим долгом разузнать ситуацию.
– ...люди, взгляните на себя, кем вы стали! Я вам скажу, кем: убийцами, сущими животными!..
Нда, знакомый кадр: "Посмотрите, какие вы все козлы, одна я ангел во плоти..." Хотя нет, не "одна", а "один".
Действительно, вопреки ожиданиям, виновником потревоженного общественного порядка была не женщина, а юноша. Хотя, нет, скорее мальчик. На вид ему было не больше лет двенадцати. Он был из разряда тех щуплых подростков, которые способны вызывать своим видом две эмоции: жалость у женщин и раздражение у мужчин. Это невзраченое существо с безвольной линией губ, взлохмаченными волосами неопределенного оттенка и сверкающими огнем глазами возвышалось над площадью, стоя на куче наваленных друг на друга бочек неизвестного происхождения. Он всё ещё что-то с жаром доказывал скупой на внимание толпе, , тыча пальцем в сторону "эстрады", на которой сегодня стояла какая-то особь женского пола с бесцветными глазами.
– ...да посмотрите же! Я же знаю эту женщину сколько себя помню, да и вы не меньше: это же Жаннет-с-молочной-улицы. Она же слепа! В чем она может быть повинна, какое зло она способна причинить?!
– Она проклята... - подала голос та, к которой обращаются исключительно на "Вы". Но почему же так несмело? Кто ж так послушает...
– Она... проклята. Она проклята! Проклята! Проклята! ПРОКЛЯТА!
Бедняжка, для этого щенка это был удар ниже пояса.
– Это... Это правда?
Нда, одним махом аргументы "за" были как вредные насекомые раздавленны одним единственным "против". Неопровержимым "против".
А между тем терпение непостоянной в своих прихотях толпы иссякло окончательно. Посредством одного пинка, в который вложено было столько презрения, сколько было возможно вложить впринципе в простое разгибание колена, вся эта импровизированная конструкция вместе со стоящим на ней горе-защитником-слабых-и-обездоленных, были смешены со склизкой уличной грязью. Да уж: постамент из давно прогнивших бочек и оратор с речью, также сгнившей ещё в самом ее зародыше. Оба были, видимо, неизбежно обречены на падение... Забавно всё-таки.
.
.
.
"Спинка полноводной рекой свежайшего мяса, мелькая пенистыми прожилками сала, остатками кожи и нежного жира, не торопясь, текла. Проходя между страждущими руками молодого мясника, она водопадом низвергались в поистине адскую машину ножей и лезвий, превращающую ее целостность и завершенность в месово, обращая этот горный поток в тучи кровавых брызг, названных невеждами-людьми фаршем..."
Нда, сознание своей смены тяжёлой оплеухой прилетело по затылку Ганса Мельника. Впрочем, было бы намного хуже, если бы он не вспомнил об этом вовсе – тогда бы прощального пинка под зад с и без того не самой завидной должности...
– Эй, хватит ворон считать, мечтатель Хренов! Скоро "живчика" привезут, а ты ещё с этой несчастной свиньёй не закончил! Зла на вас не хватает...
Нда, чего-чего, а пинка точно уж долго бы ждать не пришлось.
Наконец, река мяса и сала иссякла, оставив после себя лишь внушительных размеров таз фарша. Его тотчас подхватили руки двух "младших подмастерьев", представляющих из себя что-то среднее между моряком и орангутангом. Как бы то ни было, со своей работой они справлялись. И вот уже под их плотным и волосатым руководством нежнейший фарш отправился прямиком в Собор, а точнее на кухню, которую устроили на его верхних этажах.
В любом случае, думать о дальнейшей судьбе этой восхитительной свинюшки было особо некогда. Об этом свидетельствовал приглушённый гул, становившийся с каждой минутой все мощнее. И вот уже затряслись стекла в окнах от шагов тысяч людей, направлявшихся сюда. Гомон, шум, рычание напоминали скорее стадо буйволов, чем людей. Штукатурка посыпалась с давно небеленного потолка... Это несли "живчика".
Наконец, процессия, ещё недавно с интересом наблюдавшая за "живкованием", в котором сегодня присутствовала перчинка хотя бы от одного того факта, что ему пытались помешать, остановилась перед широкой каменной лестницей, в которую незаметно переходила мощенная камнем улица.
Вдруг среди нестройно воя и рёва толпы стал различим один мотив, выделившийся на общем фоне своей сухостью и искусственностью:
тырп... Клац! тырп, тырп... Клац! тырп... Клац! тырп, тырп... Клац!
И вот уже у этого нескончаемого лейтмотива появился подражатель. Второй... Третий... Двенадцатый!.. Да куда там - счёт переходит на сотни! И, - словно бы хаос поглотил порядок, - вскоре один голос за другим был вытеснен этим "Маршем Надежды". Да уж, странные названия склонно давать поэтичное сердце народа! И вот уже этот "марш" заменил собой, казалось, все звуки и шумы нашего беспокойного мира. Каждый готов был поспорить, что теперь и тысячелетние дубы повинуются этому ритму в своем качании, что само Солнце, присоединившись к этой вакханалии, мерцает, лишь подражая этой дьявольской мелодии, созданной ступнями и ладонями людей!
тырп... Клац! тырп, тырп... Клац! тырп... Клац! тырп, тырп... Клац!
И под этот аккомпанемент от бесчисленного сонма толпы отделилась фигура – счастливчик, на чью долю выпало "вознесение живчика". Держа его на руках, он стал подниматься, пружиня на ногах от тяжести и возбуждения, но в большей мере от нежелания хоть одним движением перечить этой великой пульсации...
тырп... Клац! тырп, тырп... Клац!..
Дойдя почти до тяжёлых дубовых дверей мясной лавки, порог коей послужил алтарем, он оставил там свою ношу и, все ещё пылая от возбуждения, бодрым шагом вернулся к разом поглотившей его толпе.
...тырп... Клац! тырп, тырп... Клац!
Наконец, все проведения тем в этой полифонии стали смолкать одна за другой, а вместе с этим вернулся тот хохот и гомон, который неизбежно сопровождает любое скопление людей. Толпа стала редеть. И вот уже не осталось ничего, кроме уходящей во тьму улицы, которую никогда не покидает зябкий октябрь.
...Да уж, вот зрелище, воистину достойное вашего внимания! Давно бы это бросил, – радость-то мне какая, туши разделывать, – да не могу заставить себя заскучать от этого действа. Как узнаю, что сегодня "живчика" принесут, так весь день буду боятся и желать этого момента. Словно бы это – единственная возможность понять самую суть рода людского, докопаться до того, с чего все начинается и к чему все стремится...
– Ну что, ребятки-сопливые-старшеклассницы! Смотрите, какую красоту нам сегодня принесли...
С этими словами петли двери жалобно заскрипели, открывая на обозрение того самого"живчика". Эх, мясник, черствая твоя душонка! Как всегда такой момент портишь...
Но работа штука такая: надо - значит надо. Так что изволь, глубокоуважаемый мой Ганс, оторвать от стула, извините за грубость, свой жирный ленивый зад и иди, тащи этим господам "живчика".
Знаете, "живчик" – это самая что ни на есть мертвая штука, которую вы можете себе представить. "Живчик", ага, назовут же...
Наконец он был затащен на стол и теперь, в свете засаленных свеч, расставленных где придется, предстал во всей своей отсутствующей красе.
Что ни говори, а Жаннет и при жизни не была красавицей, ни то что теперь!
Старший мясник, наскоро распределив работу, посчитал, что на этом его обязанности исчерпаны и преспокойно ушел в соседний кабачок.
Нда... Суеверный он, вот что я вам скажу. А ведь по нему и не скажешь: здоровенный такой мужик, а во всякую чертовщину верит! Впрочем, не он один. Все откуда-то взяли, что эти самые "живчики" – заразные и что, мол, кто много до них будет дотрагиваться, тому самому прямая туда дорога... Чушь собачья. Хотя понятно, откуда здесь ветер дует – были такие случаи, не отрицаю... Только вот тогда заражались от ещё живых прокаженных, однако в этом никто разбираться охоты, конечно, не имеет, и потому шарахаются от нашей мясницкой породы! Ну и черт с ними.
Главное, я свою работу выполняю исправно и на жизнь не жалуюсь... Мне нравится даже.
Нравится... Ну вот как сейчас: досталось мне туловище разделывать и от костей отделять. Забавно, вот режешь себе и режешь, а ведь когда-то "живчик" был по-настоящему живым. Я вам больше скажу: был человеком. Как и мы хотел чего-то, его мышцы сокращались, а по артериям бежала кровь... А теперь, вот, "живчик" и всё тут.
Как бы вам его, заразу эдакую описать? Некоторый взглянет: труп да труп, самый что ни на есть обычный человек. Э, нет... У них кровь в голубой окрашивается, и глаза, говорят, в темноте тоже таким голубеньким светятся... Ну на счёт глаз не уверен, врут, наверное, кто бы их проверял – "живчикам"-то глаза выкалывают! Но кровь и правда голубая. У некоторых синяя, почти черная, но чтобы у "живчика" нормальный человеческий цвет крови – ни разу не встречал. Странно все это... Но интересно.
– Эй, Жак, ты не видел, куда Мохнач с Косым делись, а? Я закончил, не самому же мне тащить его!
– Не, Ганс, сам тащи! Зуб даю, они надрались где-то и теперь до утра точно не вернутся...
Не понравилось мне это. С чего бы вдруг?
– С чего это?
– Да стопудово, как узнали, кто "живчик", так и пошли горе бражкой заливать. Она ж у них соседка была, даже подруга детства вроде...
Ну, коль не врёт, это, конечно, мертвый номер. Они дубины сентиментальные. Ну что, "работу выполнять надо, жаловаться не смею".
Тотчас корзины с расфасованным "живчиком" даже вроде бы сами собой оказались в старушке-телеге, так же как Ганс Мельник сам собой оказался на козлах. Ну что, пошли, родимая моя кляча, прямиком до Собора - этого шабаша в чистом виде.
.
.
.
"Собор горел во тьме бесчисленным множеством окон. В ночи, неизбежно околдовывающей взор людской, он, казалось, был объят странным причудливым пламенем, имевшим в отцах самого Дьявола. О, этот дар - извечный спутник хмеля и веселья, разгулявшихся в крови толпы! Он виделся адской печью, призванной сжечь своим огнем души несчастных, заблудших сюда.
Зрелище было воистину помпезное и вместе с тем дикое. В Соборе, созданном когда-то равно что для хоралов, варварскими всплесками раздавались взрывы хохота и похабные песни. Да уж, вот они: "активности избранного общества", а взглянешь - кабак кабаком. Наверное, так было не всегда, но сейчас черт его разберёт...
Вдруг ноги клячи запутались в какой-то дряни, и она, тихо ржанув, грохнулась на мощенную площадь перед Собором. Корзины с "живчиком" опрокинулись, оставив на всеобщее обозрение свое неприглядное содержимое. Ганс коротко выругался, но все же слез с козел, ободряюще хлопнул лошадь по крупу и принялся собирать свое "добро".
Окончив это не самое приятное занятие в его жизни, он, было, уже собрался вернуться к выполнению своих прямых обязанностей, как его внимание привлекло кое-что, мало вписывающееся в окружавшую его картину.
На холодных камнях улицы сидела женщина. Нет, мой милый друг, не то замызганное создание, которое днём продает на рынке гнилые помидоры, а ночью восполняет неудачи в торговле посредством своей основной специальности - раздвиганием ног. Нет, мой горячо любимый, нет! Это была действительно "женщина" из разряда тех, которые с таким воодушевлением проводили лучшие моменты своей молодости в этом то Соборе прямо сейчас. Поэтому и было дико и неправдоподобно встретить ее здесь.
Хм, и что же могло так привлечь ваше внимание, Малышка? Это было чрезвычайно интересно.
- Эй, Миледи, что вас так заинтересовало на этой грязной площади? Могу я чем-нибудь помочь?
От этих слов она дернулась всем телом, словно бы была застигнута за чем-то непростительным. И глаза ее теперь с ужасом смотрели на незнакомца, отливая белесым фосфорическим светом.
Кстати, если присмотреться, а она была ничего... Особенно ее ноги, обнаженные до колена поднявшимся ворохом юбок...
- Миледи, ну что вы, не надо меня боятся! Я просто не могу позволить, чтобы Вы сидели на холодном камне...
Но... Постойте-ка. Почему она кажется такой знакомой? Так... Барышня... Тот щенок... А не эта ли леди заткнула того сопляка нынче вечером?! А что, похожа...
- Я... я... убила его.
Дура. И на кой хрен мне нужна эта бесценная информация?
Однако при этих словах глаза помощника мясника начали неосознанно рыскать по округе, как бы надеясь найти труп. Да, труп какого-нибудь чересчур настойчивого дона с толстым кошельком за пазухой...
Черт, да о чем я вообще!
И тут, к своему удивлению, его взгляд нашел то, что искал: в мерцающей во тьме куче гнилья (судя по всему остатки импровизированного помоста, на котором так яро сотрясал воздух тот ребёнок) лежало что-то, напоминающее очертаниями человека.
Чиркнула спичка, - и вот уже пространство вокруг было залито желтоватым светом керосиновой лампы, невероятно кстати оказавшейся на дне телеги, привезшей "живчика".
Черт, черт,черт! Да это ж тот пацан! Мертвый. Нда, малой, не повезло тебе - падение в полтора фута и уже башку прошибло... А эта "миледи" ещё, кажись, себя в этом винит. Что за бабы пошли - хлебом не корми, дай трагедию развести! Жаль конечно... Собачья смерть. Ну да черт с ним...
Меня больше вот, что смущает: бочки не особо то гнилые были - сопляка выдерживали, а светятся, черт подери, как хороший уличный фонарь! А что, если...
Ганс Мельник быстрым движением руки закрутил горелку, оставив все в первозданной темноте.
- Эй, вы чего задумали?! Тварь уличная, не смей...
- Да помолчи ты. И без Вас, миледи, проблем хватает.
Эх, зря не так! Она же "благородная"... Да и жаль ее, страдалицу эдакую. Угораздило ж ее оказаться в ненужное время в ненужном месте.
Вдруг в общей тьме стал появляться все тот же синеватый свет от гнилушек. Э не, не было там столько гнилья, матерью клянусь, не было!
Вдруг в памяти возникла непрошеная болтовня молочницы, услышанная когда-то краем уха:
"А помнишь того старика сапожника? Ну вот, Авдотьюшка, что расскажу! Он ж прокаженный был... Ну вот прихожу, значит-с, к нему на Сретенье, - тьма тогда была страшенная, - а он сидит, сапог чинит, а по руке-то кровь так и бежит! А он и ничего - говорят, под конец жизни он совсем из ума выжил. Значит-с, сидит себе... Ну так вот, дорога моя, захожу, значит-с, и дверью то как хлопну! Привычка у меня, ничего не могу с собой поделать... И вот она, дверь то, свечку то у него и задула... А у него кровь в темноте светится. Ей-богу, светится! Голубеньким таким. Ну так вот, Авдотья, я как увидела - так сразу и убежала, от греха подальше..."
Он стал задыхаться. Словно бы эту чёртову синюю кровь кто-то залил ему в глотку, а она нехотя текла, заклеивая рот и перехватывая дыхание. И ничего не осталось в мире, кроме проклятого "живчика" со светящейся кровью и целыми глазами...
Соберись, идиот, тряпка, дерьмо собачье...
Ганс Мельник и сам не понял, как грубая брань стала выдавливаться из его глотки, словно бы прочищая залитое гнойной слизью горло.
Наконец, дышать стало легче.
Тут его внимание привлекло белевшее в темноте лицо, разивавшее черную бездну рта - женщина что-то говорила. С усилием, словно бы ему заложило уши, Ганс заставил себя разобрать ее бред:
- ...вы, что, сумасшедший, да? Я же... я же не хотела, право, это вышло совершенно случайно! Хотя, подождите, он же дышит, да? Он же ещё дышит! Ну вот, я, выходит, не убийца, я искуплю, я должна искупить свою вину, я должна спасти его. Я смогу, мой отец - главный лекарь, я могу ему помочь, я училась этому... Это не так уж и сложно, честно, я должна помочь ему...
Бормоча это и ещё что-то, что разобрать было уже вовсе невозможно, она встала на четвереньки и, дрожа всем телом, стала подползать к новоиспеченному "живчику". Часто и сбивчиво дыша, она не переставала бормотать что-то и все время путалась в своих бесчисленных юбках...
Ганса как контузило. Словно бы через толстое пыльное стекло, он смотрел на эту женщину, "миледи", не различая ничего вокруг, не узнавая ее и даже не подозревая, какие намерения движут ей.
Также, контуженный, он наблюдал за тем, как она пошатываясь приблизилась к "живчику", разгребла неразгибающимися пальцами кучу догнивающих досок, окружавших его, и, все ещё что-то бормоча, силилась перевернуть его на спину руками, не знавшими тяжёлой работы.
И тут его словно бы обдало ледяной водой.
С трудом разгибая онемевшие ноги, Ганс Мельник бросился к женщине и изо всех сил оттолкнул ее - прочь, подальше от "живчика", и от его чертовой синей крови, и от дьявольских светящихся глаз, - подальше ото всей этой чертовщины, с которой, поджилками чую, никаких сношений иметь не следует, - к черту все!
.
.
.
"Тьма ночи медленно окрашивалась в синий цвет, словно бы ее вакуумную пустоту, эту дыру, зиявшую в мироздании, заполняла субстанция, происхождение которой было недоступно ограниченному пониманию людскому. Субстанция из ряда тех, которые стоят несравненно выше того, с чем было уготованно судьбой нам встретится... Субстанция, сродни той, что называем Душой мы. А между тем огни глаз наливались огнем, пляшущим в зрачках, подобно дыму в колбе - той колбе, что зовём мы материей. По сути - лишь пустой оболочкой... Хотя, пустой ли? Эта Вселенная не терпит пустоту."
- Ты... Идиот, отребье уличное! Ты. Что, не видишь, он же умирает, он почти умер! Тебе что, совсем его не жаль? Он же ничего плохого не сделал, тебе-то уж точно! Так почему же тебе его совсем-совсем не жалко?..
И что, она действительно говорит это? И кому же - неужто Гансу Мельнику, помощнику мясника, для которого "живчик" - как, впрочем, и длч любого мыслящего человека, - это ни что иное, как предмет чисто профессионального интереса?.. Она словно бы вчера родилась. Или просто не понимает до конца, с чем именно имеет дело?
- Не жалей уродов. Жалей тех, кто достоин жалости.
Как подзатыльник, посланный глупому ребенку.
- Да что ты имеешь ввиду, черт бы тебя побрал?!
- Глаза. Посмотри в них. Тебя ничего не смущает? Это "живчик".
Женщина хотела что-то возразить. Да, несомненно хотела, можете не сомневаться! Но вместо этого лишь удивленно и растерянно смотрела на светящийся силуэт руки, рыскающей по гнилым доскам и уличным камням в поисках хоть какой-то опоры.
Эх, "живчик"! Неужто тебя не зря так назвали? Сумасшествие. Бред. Трупы - они трупы. Куски мяска, отличные лишь цветом крови. Да не суть - все равно он вываривается. И отстается белое мясо. Как курица. Так чем же "живчик" отличается от петуха, черт б его побрал?
И здесь глаза "живчика", одним рывком поднявшегося на ноги, встретились с глазами Ганса Мельника. После этого он уже с трудом мог видеть окружавшее его. Словно бы силуэт от Солнца отпечатался на сетчатке и теперь уродливым темным пятном загораживал действительность....
Но это был не силуэт от Солнца. Нет, черт подери, нет! Дикое животное боится того, чего не понимает, что первый раз видит...
"Так неужели ты - животное? Сравнивать себя с косулей - разве тебе это так нравится? Человек - выше животного, разве нет?"
Выше?! Чем, ростом? Так самонадеянно.
"Возможно. Человек вправе считать самонадеянным то, что он хочет так называть. В конце концов, ведь мы сами наделяем слова смыслом."
И что же ты не бежишь, Ганс, а? Верх эволюции - потеря базовых инстинктов, которые обеспечивали выживание в самом ее начале. Так, чтоли?
"А если и так? Неужели ты чувствуешь... опасность? О, опасность в мире, где люди сами делают друг из друга тварей, куда опаснее..."
И снова: люди делают. Человек сам вершит свою судьбу, да? Неужели возможно верить в подобную нелепость...
"Нет. Судьбы людей - лишь совокупность и взаимодействие физических процессов. А это - лишь набор верояностей."
Интересно, да вы жестко стелите, все таки! И чего же, в таком случае, не хватает для счастья этоиу обреченному на войны и грабежи человечеству?
"Я знаю только, что они способгы на любые крайности..."
"Миледи" с ужасом и непониманием наблюдала за дикой картиной, свидетельницей которой она стала: перед ней стояли "живчик" и помощник мясника. Они смотрели друг другу глаза, сомкнув между собой кончики пальцев. И место, где они соприкасались, было охваченно синей кровью, плавно мерцавшей в темноте... Ха, всего лишь ничтожный подтек этого водопровода - системы, несшей эту синюю душу в сжиженном виде в вены и артерии, ставшие едиными для двух существ!
"... На самую крайнюю степень тупости и мудрости, жестокости и жалости, ярости и выдержки. У них нет только одного: понимания."
Что же это - дьявольская машина, объединившая два сердца... Она была не в силах им помочь, не в силах им помешать, не в силах это забыть... А хотела ли?
"Они всегда подменяли понимание какими-нибудь суррогатами: верой, неверием, равнодушием, пренебрежением..."
О́на то́чно знала лишь одно: она больше не хотела это видеть. Словно бы наблюдала за чем-то слишком личным. Так неправдоподобно... О, пожалуйста, помогите той, которая поистине нуждается в помощи! Умоляю вас, здесь не место для Леди, пожалуйста, прошу...
"Проще поверить, чем понять. Проще разочароваться, чем понять. Проще плюнуть, чем понять."
И да вберет в себя тьма свет, и да воздаст она его миру... Эта ночь, - дыра в мироздании, - заполнилась синим всепоглощающим светом. Светом,несомненно несшим разрушения, но вместе с тем строящим что-то, чего не существовало доныне.
.
.
.
"Лучи Солнца блекло и равнодушно ложились на понурые плечи и изредка разгибающиеся спины существ, которых было принято называть "людьми". Белесый свет безо всякого воодушевления отражался от луж, мерно расположившихся среди стоптанной земли и отполированных сотнями тысяч ног камней улицы. О, человек, изо дня в день, из года в год, ты склонен отмерять ту долю Вечности, что выпала на твою жизнь, так, как тебе заблагорассудится... Течет нечто, названное Временем, чьим биением стали струи молока, вырывающиеся под усилием старой доярки; Нечто, чьи удары отменяются скрежетом пера, повинующегося желанию невероятно усердного писаря; Нечто, чьим ритмом стало похлестывание вожжей, вяло шевелящихся в руках движимого одной лишь нуждой извозчика; Нечто, чей пульс идентичен приглушённо у стуку мясницкого ножа, алчно рассекающего ещё недавно жившую плоть..."
Кстати, последнее Ганс Мельник мог прочувствовать во всех его аспектах сполна: с приятными дополнениями, в качестве запаха гниющего мяса (черт знает, что такое), духоты, неизменно сопровождаемой повышенной влажностью (видимо в силу причин не менее повышенного потоотделения), и лаконичными скорее перекличками, чем разговорами, сотрясающими воздух гортанным басом.
– Сэр, можете отпустить пораньше, а?
– Конечно, друг мой, сваливай и можешь больше носу не показывать...
Эх, кажется, я почти бы проникнулся горьким положением Мохнача, но я - не этот суеверный хрыч, к сожалению или к счастью.
– ...и чтоб больше я не видел, как ваше величество позволяет себе надираться в рабочее время!
В подтверждение своей нерушимой позиции, нож, лежащий в его руке, с треском расколол попавшуюся под него кость. О, да – подтверждение своей правоты, присваивание своему взгляду почетное звание "абсолютная истина" – куда же без этих вечных атрибутов хорошего начальника!
– Хотя... А ведь не он один отлынивает от работы с поводом и без, а, Ганс?
– Матерью клянусь, когда он явился на следующее утро, от него за версту бабой пёрло!
– Что, развлекаемся, а, Ганс?
– Звериный нюх невероятно чуток, прямо таки удивительно! Не правда ли, ребят?
Черт, и что не так! Если чем-то ещё и можно быть уверенным в этой жизни, так это в том, что ни за какие шиши не стал бы помощник мясника говорить что-то в этом роде! Впрочем, это - последнее, чему следовало теперь удивляться. Да, теперь...
.
.
.
А что, собственно, теперь-то? Теперь Ганс Мельник стоит там, где ему и положено быть и вовсю орудует ножом и в ус не дует! Удивительно даже, после последней ночи...
А что, собственно, произошло такого прошлой ночью, а?! Да черт его разберёт. Да и мне оно надо, разбираться?! Я, главное, в конце концов свою работу выполнил, выполнил исправно и в срок...
"А разве нет? А разве тебе оно не надо, разбираться?"
Пф, а почему бы и нет! Это ж, не только мне, болвану эдакому, не надо, это совершенно не надо и остальным, всем, поголовно!
Вот, например, возьмём их... Стоят себе, туши разделывают, по рынкам возят, а иногда, когда совсем все достанет, выбираются, собственно, на "живкование", пялятся, орут, бражку хлещут... И снова все неплохо, и снова жить можно! А зачем, если подумать, это "живкование" им сдалось, как и нам, впрочем? Да никто и сам не знает... Как спросишь: "Все идут и я, что, не такой какой что-ли?", "Интересно, на людей посмотреть, себя развлечь"... А зачем? Какая, к черту, кому разница!
"Действительно ли никакой? И действительно ли всем?"
А не плевать ли на Всех, если подобным бредом Ты имеешь обыкновение забивать голову Себе?!
"Нда... Может, и существуют на свете совершенные эгоисты, но уж совершенных альтруистов не бывает."
С этим Ганс Мельник был полностью согласен.
– ...ну что, Косой, заскакнем к кабачку?
– Заросшая твоя голова, ты ж знаешь, не хочу я...
–Да ну!.. Давай!.. За компанию!..
– Да ну... Да... Может и да. Помянуть надо...
Итак, леди и джентльмены, вы имели уникальную возможность прослушать уникальнейшую прелюдию к пьянке, печально известной в народе: "А между тем на второй день..."
А тем временем нож с причмокиванием кромсал мякоть бедра, обращая ее в аккуратные кусочки. Десять... Двадцать... Пятьдесят... И так дни перебегают в года, словно четко выверенный часовой механизм, отменяющий срок эксплуатации этих костей и мышц, чей ход сквозь тонны стейков неизбежно ведёт туда, куда всем нам путь заказан...
А вот и он, собственной персоной: путь счастливого, порядочного и трудолюбивого человека, истинная цель всех стремлений и побуждений Ганса Мельника.
.
.
.
"Да?"
Нет, крайне необходимо разнообразить... Ну чем-нибудь хорошо проверенным, практически незаменимым... Хм, надо же когда-то начинать!
Нож, принадлежащий, по крайней мере последние несколько часов, Гансу Мельнику, с глухим стуком вонзился в стол.
– Эй, сэр, хватит с нас, а? И так пол жизни здесь простоял... Мохнач, Косой и Ты, как тебя там, не устроить ли нам облаву в "Аптеку"?! Я слышал, у них там отличное пиво...
Черт, и что, Ганс Мельник, ты, позволь поинтересоваться, делаешь?..
– За мой счёт, а?
– А может так: на твой долг, а, Гансик?–Невероятно смешно, не правда ли, сэр? – Хотя, мне-то что: твои проблемы - не мои...
Ох и болтливая же заразка, как его, Том кажется...
Но не смотря на "Тома", между внушительными бровями владельца лавки, а по совместительству и старшего мясника, залегла складка, прямым текстом говорившая о том, что это надо обмозговать... Впрочем, "обмозговывание" от силы заняло секунд десять.
– Ладно, скатертью паршивой дорога, только завтра утром Ты, Ганс, будешь отрабатывать то, что...
– Так точно, сэр.
Отработать не проблема, проблема в самом факте...
Да пошло все к чертовой матери, сегодня эту пустую голову не потревожит ничего, кроме старого здорового похмелья!
.
.
.
"Да неужели?"
.
.
.
"Звон бьющихся за "здоровье" и "старые добрые времена" бокалов вкупе с потугами давно сломанного граммофона изо всех сил старались заполнить давящую, пусть и естественную, но от чего-то противную роду человеческому, тишину. Да, убить в зародыше тишину, в голос кричавшую бы о полном, собственно, отсутствии заинтересованности людей друг в друге... Не в том ли верховная цель музыки: уничтожить, сжечь и забыть о том, что неизбежно идёт по пятам любой случайно собравшейся компании - о гложущей Пустоте Собственной Персоной?! Ну что вы, им было весело посидеть-поболтать в кругу старых и не очень друзей и было, есть и будет весело вне зависимости от какой-то расстроенной пластинки или количества выпивки! Ведь и вы так думаете? Или же так: тишину тоже надо любить слушать? Звенящую, невидимую, но более чем весомую пустоту..."
В блещущий чистотой и целостностью гранёный стакан в очередной раз плюхнулась коричнево-серая дымящаяся жижа. Мутная такая, но пить можно первые пол-стакана и нужно вторую половину, но уже не хочется... Сначала вполне приемлемо, будто бы огонь пьешь, но потом к огню примешивается зола: осадочек такой, пьешь и к глотке липнет. Противно, черт возьми, но забываешь об этом через пару минут и снова прикладываешься. И снова. И ещё раз пересыхвющие губы Ганса Мельника коснулись твердого теплого стекла.
Вдруг помощник мясника ощутил прихлынувшее к его ноге мягкое тепло, – мгновение, – и все. Показалось ли? Едва удерживаясь на ногах, но от этого не менее резко, он повернулся в сторону удаляющегося в толпе топота маленьких босых ног. Карманник, черт б его побрал. Ну и ладно: такие уж здесь порядки – раз пришел, значит денег не жалко, да и голод – не тетка, жрать всем хочется...
"Если его и кормить некому, то чему он может научиться, кем станет? Вором? Попрошайкой? Не лучше ли умереть в неведении, чем жить в нем?"
.
.
.
Нет, черт побери, он живой человек, живой, мать твою! Не лучше ли сдохнуть обладателю подобных мыслей, так сказать, в интересах общества?!
Ногти вонзились в его собственные виски, словно бы силясь выскесьти из пустой головы очередную паршивую мысль... Но, как если бы он разодрал не кожу на висках, а вату, плотным непроницаемым слоем легшую ему на уши, до него стали долетать обрывки слов и фраз, чужих и чуждых ему:
"Физический конта т как способ передачи информации? Право, из области фантастики..."
"... единственно возможное объяснение..."
Черт, да где они?! С досадой и остервенением глаза Ганса Мельника сновали с одного красного рыхлого лица на другое, силясь отыскать воплощение этого во всем осведомленного голоса в лице человека. Да к черту людей, в морде любой божьей твари, не столь важно!
Дрыхнущий "Том", пьяная горланящая песни скотина Мохнач, его дружок Косой... Пьют, гады, на кровно-заработанные энного мецената... С рыла на рыло, но так и не находя пасти, развевающейся в такт этим словам... Черт, почему?
"... особенности строения белковой сетки... Неужели вопрос в исключительно биологических особенностях?.."
"Счастливы виталисты: у них отпала нужда в подобных размышлениях!"
"...но в этом ли счастье, мой друг: уничтожить предрассудки и докопаться до истины?"
.
.
.
Истины, говорите? Докопаться до истины, учитывая, что любая тварь сама вправе принимать за истину то, что ей, так сказать, нравится! До истины, черт возьми! До истины... Хм, докопаться до истины...
"Ты ли этого не хочешь, Ганс Мельник?"
О, неужели вот, чего моя душенька жаждала? Черт... Имею право быть эгоистом, имею право желать, имею право потакать своим желаниям, да, детка! Каким? Да хоть этому бреду: докопаться до истины...
– Докопаться, докопаться, черт возьми, до самой истины, содрать с нее собственными руками скорлупу, обергающую мой зад от лишних приключений, да, вот чего я хочу! – мысли-слова, слова-мысли, но не опасно ли терять между ними грань, не опасно ли было сказать это вслух?..
– Сэр, вы много выпили, если кричите на все заведеньице, да?
Перед ним, облокотившись всем корпусом на отдраенный от всякой дряни стол, стояла женщина. Нельзя не отметить, вполне себе ничего, по крайней мере, так она о себе думала, о чем можно было судить хотя бы по глубине выреза ее платья. Да, учти, дружок, такой уж этот показатель – всегда и безошибочно верен, когда речь заходит о самооценке какой-либо дамы... Ну да не суть.
И чего ты ждёшь, ась, миледи? Хотя погодите-ка, "миледи"...
– Вы меня преследуете, "миледи", позвольте поинтересоваться?
Ведь это была она! Раз от раза неожиданные обстоятельства встречи, да?
– Увы, но первые два раза были чистой случайностью, но сейчас не судьба ли это собственной персоной? Я знала, где вас искать и что я вам нужна.
– Нужна?
– Идем, ты нуждаешься во мне в гораздо большей степени, чем можешь предложить.
.
.
.
Не привык отказываться от наиочевиднейших предложений и вам не советую.
В вагонетке извозчика душно и вместе с тем холодно, но какая к черту разница? Ха, наверное, для человека естественно быть безразличным ко многим вещам... до определенного момента.
.
.
.
"Силуэты домов, дорог и людей мутными пятнами растекшихся по воде чернил мелькали за окном. За мутным, запотевшим, за этим окном черные пятна перетекали в коричневые, а из них - в жёлтые лужи света, казавшемся плотным пресным желтком на полотне странного, нелепого, несуразного, но не лишённого очарования города. Диком странного было видеть мир, состоящий из густого тумана, такого явного, очевидного, но не существующего и никогда не существовавшего. Да, он - лишь конденсат на холодном мокром стекле... Но под движением тонких женских пальцев этот грязный, сотканный из сумрака мир, стал четок, предельно ясен, обернулся таким, как мы его привыкли видеть... Мановение руки - и вот оно: окно в ясный, привычный и понятный мир... Удивительно жажлемый нами мир, но приятный ли?"
Ганс Мельник по преимуществу от "нечего делать" рыскал ленивыми глазами по сторонам в поисках, так скажем, "любопытных предметов наблюдения". А какие, собственно сказать, могут быть "предметы наблюдения" в вагонетке извозчика, далеко не лестными выражениями отзывающегося вполголоса о "недоделанных путешественниках, которым в час ночи на пятой точке не сидится", которые его, бедненького, и кормят между прочим? Хотя не будем к нему слишком уж строги, вы бы тоже не обрадовались, если бы в ваши прямые обязанности входила ежемесячная уборка казённых конюшен, помимо всего прочего... Ну да не о нем сейчас.
Что куда важнее, догадаетесь-ка в чьей компании протекала Сия поездка у Ганса Мельника? В компании женщины. Она явно была не в восторге от своего спутника и сосредоточенно смотрела в окошко, протертое ею на запотевшем стекле.
Впрочем, она сама тащит нашего бравого помощника мясника в пункт неизвестного назначения... Зачем? Кто ж ее знает...
- Думаешь, я разочаруюсь, скажи ты, куда мы направляемся, а?
Прямая, как жердь... Хотя, впрочем, это она так думает: но на деле скомкана в маленький неуверенный ни в чем комочек. Съежилась наша "миледи" - от страха ли?
- Возможно... Но тебе понравится. Попытаюсь объяснить: все равно не поймёшь... Но тебе понравится.
Странно это как-то... Хотя, с другой стороны, почему бы и не поверить? Мне понравится... Ну конечно, а почему бы и нет!
"Самовнушение - лучшее лекарство от беспокойства. Весьма удобно, не находишь?"
Резкая боль, подобно вспышке молнии, возникла и потухла в висках Ганса. Его руки бессознательно дернулись вверх, смяли уши помощника мясника, он согнулся, налетев грудью на собственные колени... Черт, и все в одну-единственную, жалкую и ужасную секунду - смялся, как медуза, брошенная в кипящее масло...
- Больно, да?
Его налившеися кровью глаза со злостью метнулись в сторону своей спутницы. Шельма, да что ты знаешь, жалеем, значит-с, всех жалеем: и меня, и "живчика", тварь эдакую... Какие мы все жалостливо-добрые, добро-жалостливые, аж противно...
- Думаешь, да что я понимаю? Конечно, ничего... Зато ты, подумай-ка: разве от "голоса совести" или же "гласа здравомыслия" голова раскалывается? Ты же думаешь, что это голос совести. А это и верно: это же естественно, очевидно... Да?
Она..? Нет, ну что за бред сивой кобылы: откуда она может что знать?! Этот чертов голос, засевший с недавних пор в добропорядочном мясницком мозгу - ерунда, как, черт возьми, кого-либо могут волновать его собственные мысли? Нет, други и братии, положа руку на сердце, Ганс Мельник откровенно себя накручивает и не более того.
А между тем расшатанные колеса извозницкой телеги (которая, по сути, являлась скорее "конкой", но в остальном "телега" передавала гораздо более точное представление о сим сооружении) протяжно скрипнула - очередная остановка. Женщина, облаченная в достаточно изящное одеяние, но, пожалуй, из слишком грубой ткани, встала на ноги. Выходим, значит. Все, Ганс, конечная...
И они вышли. Мало что было видно, а ещё меньше слышно в этом мире душного грязного ливня. А на что смотреть-то? Длинная юбка, по которой скачут тени, выдавая быстрый, даже суетной шаг ее обладательницы - вот мало того, что "ориентир", эдакая "Путеводная Звезда", нет, это - весь кусок реальности в этой мокрой стене, заполневшей и без того не самый приятный мир.
Десять минут... Пятнадцать... Две дюжины... Куда ж ты ведёшь, Шельма? Впрочем, это даже интересно...
Но вот тени перестали метаться по холщовой ткани, перебегая из складки в складку - она остановилась. Ганс, давно уже движимый лишь инерцией, чуть было не налетел на эдакую застывшую статую, остановившись в полудюйме от ее спины.
- В следующий раз ищи меня там же. Просто подойди к бармену и спроси Дороти, он позовет меня. Ясно?
О чем она вообще? Следующий раз? Кажется, эта "Дороти" имела своих тараканов в своей прелестной головке...
- Ты думаешь, я тебя искал? Зачем, интересно знать... А "Дороти" ты для всех? Или я могу выбрать имя, какое мне нравится? Обычно, у клиентов есть такое право, я прав, "Дороти"?
Все ещё не обернулась. И удобно ей разговаривать, не видя с кем...
- Я не та, каковой ты меня считаешь... Хотя на имя мне без разницы. Называй, как хочешь, но для других я - Дороти. Ясно?
Инструктаж, тоже мне, "ясно, ясно"...
- Значит, хмм... Марта или Маргарита? Пожалуй, все же Марта. Нравится?
- Да.
Последнее слово почти утонуло в гуле ливня. И снова тени на холщовой юбке пришли в движение, - мгновение, - и "Марта" уже скрылась из виду, словно была поглощена землёй... Черт, вот ворон недоделанный, как можно было потерять ее, ась?!
И Ганс побежал. Вперёд, вслед за этой женщиной, а ноги казались слишком тяжёлыми, а земля такой скользкой... И вдруг она ушла у него из-под ног. Лестница... Вот же!
И вот уже он по голень стоит в какой-то мелкой сыпучей дряни... Песок?
На мгновение чье-то мокрое тепло закрыло ему глаза.
- Это ещё зачем, а, Марта?
- Не смотри, просто делай то, что я скажу. Ясно?
И тепло сменилось каким-то тряпьем, жёстким и мокрым от дождя, и весь видимый мир стал для Ганса Мельника черной, влажной и душной тьмой.
.
.
.
"В чем средоточие мира? Каков на вкус чистейший насыщенный концентрат? Дано ли вам испытать чувство, когда Вселенная каждой своей чертовой частицей матери и сжимая до скользкого, пронизанного холодом камня под ступнями, до противно-теплой с привкусом воды, заливающейся в рот и уши, перекрывающей мерзоткостной пленкой дыхание, до мягких пальцев, будто нехотя ведущих тебя к чему-то ещё более... Концентрированному. И перекраивающему тебя самого по своему образу и подобию, приторно-безвкусному подобию... И ты сжимаешься, стараешься казаться меньше, незначительнее, не выделяясь на общем плане, поддаваясь безусловной немой тенденции спрессовывания, не отнимающей у тебя ни самой малой капли самой твоей сути: как и положено всякому концентрату."
Вперёд. Ещё вперед. Но медленно, подскользнешься - падения с высоты собственного роста вполне может, хм, "хватить", а внизу черт знает что... Дрянь какая-то. Теплая, ещё теплее на ледяной каменной глыбе. Странно даже: камень холодный, а эта дрянь теплая. Впрочем, лучше была бы холодной. Не хлюпала бы так - хотя кто ее знает! Может, и хлюпала бы...
- А теперь, мой милый явно неслучайный знакомый, вам предстоит короткое, но захватывающее путешествие прямым курсом по направлению вниз! - вполне намеренно оживленный голос Марты. Вроде как то же хлюпанье, только тоном повыше... То же будто, хм, причмокивание? Шельма, что же ты мне не договариваешь...
И вниз. Как и обещала. Голени Ганса Мельника со звонким плеском коснулись поверхности воды, горячей, мерз... и бурлящей. И запах такой. Резко в нос в одно ослепительное мгновение. Как протухшие яйца.
.
.
.
"Сероводород. Запах сероводорода"
Пара секунд, погруженных в теплую воду... И дно. Все из того же неизменно-ледяного камня. Острого и скользкого. И боль, состоящая будто из этого странного, но весьма мелодичного набора звуков: сероводород. Дно и боль. Камень и сероводород. Синхронизированы, будто по мановению дирижёра...
И воздух. Дерущий лёгкие. Неожиданный и долгожданный... И снова вода. Теплая, заливающая трахею... И мир. Невидимый, но ощущаемый, как никогда раньше.
- Черт б тебя побрал, "Марта"... Марта. Зачем, поджилками клянусь, вы... Вы и сама более чем "без малейшего представления"... Как и я, черт возьми, представить не могу, кто меня понес с тобой куда-то, но ещё больше представить не могу, да и никогда не мог, что сдохну в подобной навозной яме от рук "миледи", которую вижу едва ли не первый р...
- Не навозная яма. Вовсе не она. Но тебе... Понравиться. Поверь мне и доверься: тебе понравится.
"Самовнушение - лучшее средство от головной боли, о да! Разумеется, понравится..."
Понравится. Мне понравится. Что ещё может волновать вполне адекватного человека, честно видящего позицию эгоизма, как наиболее удобную... Хотя нет, это скорее позиция пустоголовой свиньи, радующейся жратве и не знающей, не переживающей, что ее готовят на убой... А что, ведь ведь мне понравится. Почему нет? Мне понравится. Очень понравится.
Скользнул холодный, острый металл по запястью помощника мясника и вода заимела едва ощутимый по началу, но от этого не менее гадостный привкус железа. Конец... Ну что вы, моя прекрасная леди, лишь очередной этап - вот так и его и встретит трудолюбивый, но, пожалуй, слегка легкомысленный мясник Ганс Мельник.
Где оканчивается "конец" начинается "начало", не так ли, но вот интересно знать, чего, "миледи", а?
- Что за Марта, да ты просто ведьма... Впрочем, это не так уж и плохо, а?
.
.
.
"Сероводород"
Ну что ж, мой великолепный дорогой Ганс, пока ты ещё можешь, а, главное, хочешь, сейчас самое время подумать, как и откуда в твоей светлой головушке взялся сей набор букв... Хотя скорее слово. Нелепое. Слегка. Или не слегка...
"Не желаете ли все вышеизложенное заключить в кавычки и оспорить, мой горячо любимый и не менее глубокоуважаемый Ганс? Хотите знать совет от своего лучшего друга: себя, то слушайте: никакой "сероводород" ни из чего не берется, и вы, кажется, в каких ситуациях его уместно употреблять и, естественно, не менее прекрасно осведомленыи о его значении... Вопрос в следующем: можно ли быть осведомленным подсознательно?"
Странное чувство. Что чувствует человек при потере крови? "Слабость. Головокружение. Повсеместное сонное состояние"... Или ничего. Да, ни черта, как показывает практика и, черт б его побрал, личный опыт... Но ведь в этом мире "причина" тянет за собой и "следствие". Всегда. Так чего нет из двух?.. Черт подери, сейчас круг интересов Ганса Мельника сузился до самых скромных прогнозов на ближайшие два часа... Точнее, до их отсутствия.
"Не желаете ли, монсеньор, призвать к своему внутреннему гласу разума..."
"...к гласу, рождаемому тьмой и неизбежно канувшему в нее же..."
Странное ощущение. Будто кровь не просто вытекает... Но хотя бы чертовой боли в висках нет, да хоть ради этого можно наплевать на все прочее...
"Как тривиально."
Поддаться. Поддаться обстоятельствам и будь, что будет... Наплевать. Уже давно. Просто раствориться, как сахар в крови.
"О, Ганс, мы, позвольте поинтересоваться, сдаёмся?"
"...топим свои же корабли..."
"...сжигаем то, на что убили столько времени и сил..."
"...и ради чего, господа?"
"О, жизнь полна наслаждений, наслаждения требуют своевременной уплаты..."
"...счета за усталость..."
"...счастлив тот, кто устает, но хочет уставать дальше..."
"Как тривиально."
"...и поэтично"
"Поэтичен мир, лишенный тенденции усложнений..."
"Тенденции естественной, но, как оказалось, в какой-то мере..."
"... бессмысленной"
"Простое стремиться к сложному, сложное - к простому"
"Как приземленно, но в этом есть нечто..."
"...что мы для красоты буквенного обозначения примем за "истину". Всеблагую..."
"...и единственную. Усложняя мир до бесконечности..."
"...конечная станция первозданной "простоты" неизбежна!"
"Конечная, мой милый друг?"
"Осмелюсь предположить, что..."
.
.
.
Да.
"И снова свет. Серый и мерзкий, свет,
сравнимый с пеплом, но не будет ли это слишком тривиальным сравнением? Свет, знаменующий продолжение жизни, свет, не закрываемый более ничем. Свет, сливающийся с тряпьем, плотным кнутом обволакивающим левое запястье... Да, теперь, после ледяного камня и тон воды, заливающихся в носоглотку, после десятков голосов, не пронизывающих, противу обычного, мозг тысячей игл - теперь этот свет, воздух, наполняющий лёгкие, гомон людей, находящийся где-то вверху, но так близко - теперь все это полностью, целиком и полностью перечеркивает ощущение, что все это должно стать началом конца, расшатать старый мир, разодрать его в клочья и думать о нем, как о страшном кошмаре или напротив: как о безвозвратно ушедшем детстве, настолько нереальном, будто это был и не он вовсе, а кто-то другой... Тогда почему - нет? Ради чего человек, что бы он ни пережил, возвращается к тому, с чего начал? К другим, кажущимся ему первое время слепцами и идиотами, но и это быстро, слишком быстро проходит? И снова нескончаемая череда "живкований", и "Маршей Надежды", и тяжёлых ударов ножа, пронзающих доску, и вот уже то, что должно было изменить все, кажется "ночным кошмаром", напоминающем о себе лишь фантомной болью, пронзающей виски, ужасной болью... Но которой суждено тоже превратиться в кошмар, будто придуманный кем-то."
"Человечество слишком стационарная система, ее ничем не проймешь, да?"
И звон бьющегося стакана, рассекающего висок, теплая липкая жижа, стекающая по щеке. Нда, лучше хотя бы знать причину своих же страданий, чем чувствовать себя идиотом, корчащимся от какой-то чертовщины, как раз таки "причины" которой знать не знаешь, ведать не ведаешь - кажется, с этой позицией можно свыкнуться, а, Ганс?
Он машинально прикрыл правую сторону лица темными то ли от природы, то ли от грязи, масляными волосами, доходящими ему до подбородка: говорите, что хотите, а шрамы на висках - не то, что нужно показывать окружающим... В один прекрасный день очередной такой шрам станет для Ганса Мельника решающим, а очередной же осколок с треском войдёт в разгоряченный мозг... А до сих пор, пока наш теперь главный мясник не может насладиться прекращением всего, что он любит и ненавидит, ещё есть кое-что, точнее, кое-кто, с кем бы ему очень хотелось провести одну познавательную беседу...
С усилием подвигав челюстью, он облизнул растрескавшуюся губу и рыкнул голосом, охрипшим с десяток лет назад:
- Эй, бармен, давай по второму кругу! И ещё дело есть, - и добавил, понизив голос, - позови Дороти.
Буркнул что-то, старый скряга... "Будет сделано, сир", кажется. И снова широкая, грязного оттенка серо-коричневая струя ударилась и парой тяжёлых капель отскочила от дна стакана. Тотчас, как по команде, слегка иссохшая уже рука Ганса Мельника мертвой хваткой вцепилась в горячее, твердое гранёное стекло... И уже с куда большей осторожностью подняла на свет и поднесла к глазам, непонятно от чего вдруг ставшими очень внимательными. Лучи, исходившие от вычищенной масляной лампы, совершенно наглым образом выставляли на показ плававшие в стакане свернувшиеся хлопья. И из чего они эту дрянь делают? Нда уж, даже забавно: сколько ни живёшь, чтобы ни случилось, а эта жижа ни капли не меняется - так и зябнешь, загибаешься, топя грусть и радость, "дружбу" и "ярость", в череде таких вот стаканов... И вот однажды эта мерзость зальется тебе не в то горло, залепит глотку, и ты умрёшь в попытках "запить немного, а то что-то там застряло", запить этой же весьма подозрительной, но в каком-то смысле родной субстанцией, "клин клином вышибают", так? И нелепая же у тебя судьба, господин Бывший-Старший-Мясник, мой горячо любимый начальник...
"Ох уж это общечеловеческое стремление к саркастичности! Все же, кто может гарантировать, что рано или поздно мы не высмеем свое же будущее..."
И вновь как пика, вонзившая свою плоть в кость над ухом, вонзившая с алчностью и вожделением, медленно, наслаждаясь процессом... И пальцы с поломанными ногтями, утягиваемые вместе с ней, нет, затмевая ее своим присутствием, под пластом пластом плотной, совсем недавно заросшей кожи... И дыхание, прерывистое и радостное, как после долгого бега.
- Сменили истеричные выкрики на акты самоистязания, монсеньор?
Женщина. Знакомая. Кажется, она почти не меняется... Хотя нет, даже она, кажется, хм, располнела? Впрочем тоже нет, как раз таки обратное...
- Идём, знаю я одно спокойное местечко. Во всяком случае, поспокойнее этого... - и тонкие, длинные и гибкие пальцы сжали и повлекли вслед за собой запястье, разделенное длинным, но давно заросшим шрамом.
- Мне кажется, или у меня дежавю?
- Не... Говори... Слова... - пауза, - "дежавю". - голос, пониженный до шёпота.
- Почему это?
Молчание, лишь упрямые попытки куда-то его увести.
- "Миледи", "Марта", не соизволите ли ответить на мой вопрос, а?
Марта... Ну точно. Такое нельзя забывать.
- Слишком сложное определение: стимулирует к размышлениям. А я на твоём месте предпочла бы бояться, как огня, подобного, чем привыкать превращать свои виски в кровавое массиво... Однако, вы об этом другого мнения, как я вижу?
Ухмылка. Тяжёлая, словно надуманная.
- Неужели это так очевидно?
- О, более чем! - рассеяно сказала Марта, чьей воле наконец поддался Ганс.
Однако, против ожиданий Ганса Мельника, они вовсе не направились к выходу из душного, наполненного влажным захмелевшим дыханием помещения - нет.
.
.
.
Они сидели в желтоватом полумраке, уперев локти в безупречно вымытую, отполированную столешницу из цельного куска дерева.
- Ну так что, это отличается от твоих предложений? Хотя... Не мечтаешь ли ты о более, так скажем, полном погружении в волшебную атмосферу "де-жа-вю"?
- Ты серьезно, Марта?
Более чем. Слишком очевидно, чтобы спрашивать и тем более чтобы отвечать.
- Зачем я тебе... То есть вам? Что вы хотите от меня узнать?
Что? Что за идиотский вопрос! Это...
- Ты, значит, спрашиваешь, что хочет узнать от тебя человек, которого ты почти утопила? - Спокойно. Четко. Размеренно. Хотя бы самому себе доказать, что это так. - Человек, с которым ты встретилась, стоя на коленях и пытаясь спасти труп, истекающий чертовой синей кровью, ты...
- Ты действительно во все это веришь? По правде говоря, это звучит словно бред сумасшедшего! Пережить подобное в компании такой, как я, и ещё требовать от меня объяснений! Неужели ты, - она упёрлась ладонями в безупречно отполированную сосну и, перегнувшись через нее, уставилась прямо в глаза старшему мяснику. Ганс Мельник мог разглядеть колебание каждой мышцы под кожей на ее лице, словно движение нитей, - неужели ты не предпочтешь это забыть, ведь столько времени уже прошло, разве нет?
- Да если бы я мог!
- Что тебе мешает? - смотрит, как на тяжелобольного. Или... подопытного?
- Голос в моей голове.
- Он называется "мысли". Способность, отличающаяся человека от животного.
Она что, издевается? Нет, она не может не понимать, не должна!
- Мысли? О да, и как я сразу не догадался! Только они не мои. Понимаешь ты это? Да, они рождаются в моем мозге, но не принадлежат мне, черта с два! И во ещё что, душечка: ты думаешь, часто "мысли" вызывают ощущение, будто тебе виски прокалывают? Нет... Гораздо хуже!
- Это... Как это называется?
.
.
.
"Это явление так называемой фан..."
- ...том...
"...н..."
- ...ой боли. Фантомной боли.
И снова. Как раскалённая кочерга. Черт...
Вдруг изувеченных висков Ганса Мельника коснулось нечто прохладное, приятное, невообразимо нежное - его виски сжали женские ладони. Ладони Марты.
- Успокойся. Дыши ровнее. - голос срывается... Будто она испугана. Хотя нет - кажется, она счастлива? Не эта ли едва уловимая интонация называется восторгом?
- Ты...
- Ты ведь не можешь сейчас сказать, что такое "фантомная боль", да?
Что?
- Нет. Не могу. А...
- Нет, я тоже не могу. Да и никто не может из ныне живущих, никто!
И вдруг резкая, неприятная, но столь похожая на правду мысль возникла в измученном разуме старшего мясника:
- Миледи... Марта. Ты ведь и сама не можешь сказать, что это. Так?
- Да.
– Нет! Этого... – "не может быть, не должно быть!" – Но хоть что-то ты должна знать! Это просто немыслимо... Объясни, – просили ли вы когда-нибудь с такой надеждой в голосе, столь сильно жаждя услышать ответ? – Объясни. Что здесь, черт возьми, творится. Я...
– Ты сумасшедший. В каком-то смысле. А я – нет. Я ровно такая же, как все остальные, за исключением одного: я хотела от тебя, продолжаю хотеть весьма многого от такого сумасшедшего, как ты. Поймите вот что, сеньор... Держите глаза открытыми, сир, – и холодный блестящий металл вновь рассек старую рану... Рану, истекающую ярко-синей кровью.
– Как это...
– Возможно. Как видишь, да?
.
.
.
"И все же дежавю? Полное, но так ли досконально детальное? Шорох юбки из грубой материи, душная вагонетка извозчика, бегающие тени, словно призраки появляющиеся и бесследно исчезающие в такт шагам... Однако на смену им приходят иные картинки из не столь отдаленного прошлого: Собор, в чьих огромных витражных стеклах стрекотал свет Солнца, уносившего за собой свет, тепло, радость и печаль. Он, казалось, был объят странным, причудливым пламенем, имевшим в отцах самого Дьявола... Однако и их сменяет нечто другое, нечто, словно бы являющееся ничем иным, как давно забытым недосмотренным сном, однажды увиденным в детстве, продолжение которого ты долго и тщетно искал... Однако найдя, совершенно теряешь к нему интерес – слишком уж давно это было... Хотя нет, это – твое настоящее.
Ступени. Свет, разноцветными пятнами растекшегося по воде бензина, устилает мраморный пол. Маски, снежными пятнами белеющие в кромешной тьме, отражаемые такой же темной водой... Короткий блеск кинжалов и, уподобившись искрам от удара, мелкие, сапфирово-ослепительные капли, окрашивающие, заполняющие своим сиянием нечто, подобное кратеру – единственному подарку метеора, лишь осколка цивилизации, Порядка Вселенной. И мягкая, будто шепчущая волна на водной глади, созданная десятками рук, погружаемых в нее... И голоса. И снова возвращение к той промёрзлой, ужасной ночи – только здесь намного больше этих самых голосов. Десятки, сотни, сотни тысяч... И ощущение в руке, как в самую первую ночь. Только теперь это не "ничтожный подтек", нет, едва ли! Это сам, во всем своем ужасе и великолепии, собственной персоной "Водопровод" - система, нёсшая эту синюю душу в сжиженном виде сквозь вены и артерии, ставшие чем-то единым... И ни капли боли. Миллиарды голосов в каждое ослепительное мгновение, и каждый из них ясен, яснее, чем когда-либо... Но твоё ли это уже сознание? Отнюдь? Не этого ли ты так боишься, Марта?"
.
.
.
Она ждёт объяснений. Рассказа, откроющего перед ней тайны мироздания...
– Ну так что? Тебе понравилось, да?
А между тем над их головами темное, нефритно-черное небо. И окна Собора, горящие, возвышавшиеся, стремящиеся всем своим существом к возвышенному... Пожалуй, этот самый Собор стоило сваять пониже, господа.
– Оу, можете не сомневаться в этом, "миледи"... Не каждому посчастливится побывать на собрании "избранного общества". Хотя это определение весьма условное, не правда ли, Марта?
– Слепая старая дева, мальчик, теперь ты, Ганс Мельник... Не думаю, что вы попадаете под определение "избранного общества".
Говорит спокойно, даже расспрашивать особо не стремится – неужели "растягивает удовольствие"? Или мы уже боимся своих опрометчивых желаний, "миледи"?
– И многих ты выследила, Марта? Впрочем... Меня это мало волнует. Однако ни в моем лице, ни в в чьем-либо другом ты...
"Не..."
– Не найдешь...
"... достоверного поставщика..."
– ... поставщика информации. А знаешь почему?
Вдруг его почти безумное, покрытое редкой щетиной лицо, на которое клочьями спускались свалившиеся масляные волосы, оказалось в каком-то сантиметре от другого лица, с уже нескрываемой алчностью ждущего ответа, ощущавшего на своей коже тяжёлое хриплое дыхание, как у больного пса...
– Чем больше голосов сгрызает тебя изнутри, те меньше хочешь: Пункт 'А' – обращаться к ним с вопросами, Пункт 'Б' – угождать человеку, который довел тебя в большей степени до такого состояния... Пусть я и не то, чтобы ненавижу тебя. Нет, зачем? Однако...
И в сопровождении все того же прерывистого собачьего дыхания Марта в беззвучной мольбе смотрела на этого человека: ее жертву, соратника и господина, ее сокровище, на которое она поставила все, в надежде сорвать куш... В один момент губы, пересохшие от, казалось, бесконечного ожидания чего-то, и губы, растрескавшиеся от боли, которая тоже вроде была рождена вместе с ним, выпивки, заглушавшей ее, соединились и отпрянули друг от друга.
.
.
.
"Ну что же, не обрадуешь ее, а, Ганс Мельник?"
– Однако... Я все же расскажу тебе о том, что ты хочешь услышать. Найди меня, ладно, Марта?
– Дежавю, да?
– В каком-то роде, миледи.
– Но почему...
– Потому что: а почему бы и нет?
– Даже слишком универсальный ответ.
"Я бы сказал..."
– ...он тривиален.
"Невероятно острые, будто блистающие, безупречно отточенные края, которые не должны быть такими и не должны были такими становиться... Ложка, ну совершенно обыкновенная – казалось бы, что́ такая безделица может значить? Да ничего. Ликующая своим блеском, который ей вскоре предстоит безвозвратно утратить – знает ли, что через пару минут она в самом деле будет охвачена слепящим синим светом, которому суждено навсегда остаться вместе с ней – знает ли она?.."
Хватит с него, хватит с нас, хватит со всех прочих. Иногда утрачивает способность думать, но не замечаешь этого в силу совершенно различных причин... Что же ты скажешь, в чем обличишь причину в этом случае, ась, Ганс Мельник?
"Изящная формулировка: 'боязнь акцентировать внимание на чем бы то ни было'..."
"Увольте, сеньор!"
Нельзя, друг, нельзя. Больно, отвратительно, но неужели такой пустяк позволит тебе помешать?
– Знаете, "господа", а не задаться ли вопросом, более актуальным в данный момент: почему "живчику" выкалывают глаза, а?
Ну что ж, что и требовалось ожидать... Даже у паразитов присутствует инстинкт самосохранения, ха!.. хотя бы тихо.
Главный мясник всмотрелся в совершенно наглые глаза собственного отражения. И оно, в свою очередь, с вопросом и вызовом будто старалось проникнуть взглядом в самую его душу...
Его рука спокойно взяла прекрасно отполированную ложку, она отразилась изящным столовым прибором из серебра – трофей банкета этого вечера... Постойте-ка, нельзя отвлекаться!
"Хирургия – дело тонкое..."
Точно подмечено.
Выпуклый маталл, словно скорлупка от яйца, плавно, совершенно естественно, будто бы даже игриво лег на глаз. Почти профессиональным движением край ложки приподнял веко и, подгоняемый усилием тяжёлой, сильной, опытной мужской руки, мягко скользнул под ряд черных коротких ресниц. Тонкой струйкой покатилась и застыла, не дойдя до конца, нечто вязкое, иссиня-фосфорическое. И боль: физическая, всепоглощающая, заменяющее собой схожее ощущение иного рода... Единственное, что позволяет, что позволило последним рывком обрубить мышцы, которым уже никогда не направят взгляд темного, невыцветающего глаза ни в сторону чертовой синего зарева, ни вслед колышуйщейся юбке из грубой ткани...
"Не отвлекайся.
Точно. Поворот основания ложки на...
"Примерно на сто шестьдесят-сто восемьдесят градусов."
Именно.
.
.
.
Сжиженный свет, стекающий по щеке, который едва ли удается соотносить со всем прочим. И руки, сжимающие то, что до этого преспокойно находилось в его глазнице, но то, что язык не поворачивается назвать "глазом"...
– Почему "живчику" выкалывают глаза? Думаю, ты в этом разбираешься, правда, Марта?
.
.
.
И "презент" в коробочке. "Подарок", первый и последний. С приколотой запиской:
"Том, отнеси Марте. Скажи, поздравляю ее с днём, который она не сможет забыть."
Ах да, внутри записка на куске тончайшей телячьей коже, слегка иного содержания:
"Как думаешь, хорошо быть вирусом? Как бы сказать... Паразитом, пронзающим каждую клетку своего "хозяина", разносимым кровотоком, растляющим, медленно, но верно? Ну так что, миледи, хочешь поменять одно на другое? Выгодное предложение, да? А я вот накануне вечером, Марта, почти поверил, что это – лучший из возможных миров. О, я имел удовольствие выслушивать пространные убеждения в этом в течении примерно двух часов... Забавно, не правда ли, Марта?"
.
.
.
FINIS