Часть вторая. Марта
Заголовок, суливший, наивному читателю и ещё более наивному автору после себя массив текста: "Ганс Мельник. Мясник"
И пара слов, обманувшая любые возложенные на нее надежды и ожидания: "Фантомная (фонтомная?) боль - вероятно, сильная головная боль, возникающая без видимой причины".
Дороти, склонившись над этой жалкой парой строк, задумчиво рисовала рядом с ещё не высохшими чернилами вторую точку. Точку, стоящую рядом с результатом ее деятельности в определенной "области" за последний десяток лет...
- Идиот ты, Ганс Мельник. Вот что!
Она сдала в пальцах чернильницу - маленький округлый бутылек: первое, что попалось ей под руку. Бросить или нет? Хочется, однако на противоположной чаше весов стоит нечто довольно внушительное: отец. Разозлится, он же едва что не боготворит чистоту... Зачем его расстраивать? Чтобы темные синие, издалека даже черные, густые чернила пятном, дырой растеклись по стене напротив, рассыпав вокруг, словно звезды, мириады брызг? Ха, неужели не стоит оно того?!
Треск. Осколки. Пятно. Брызги. Как и желали. Поэтично, да?
- Вот я дура...
За стеной послышались шаги. Это было одно из тех мгновений, когда даже мельчайший из шорохов бросает в дрожь, ты боишься пошевелиться, а случайный звук, который ты все же можешь... понять, приводит в неописуемый ужас. Вот бы здесь был кто-то ещё. Хоть кто-нибудь. А все тело будто набухает, наполняется изнутри чем-то колким, словно щекочущим, парализующим любое твое движение - но нужно двигаться. Оттереть, хотя бы скрыть от посторонних глаз это уродливое пятно, заяющее на некогда девственно белых стенах!
Ручка двери опустилась. Дороти, будто загнанная в ловушку рысь, судорожно бросилась к злосчастному пятну...
- Доброе утро, отец. Как прошла ночь?
- Ты сегодня задерживаешься. Тебя просит один молодой человек - будь добра, поторопись. Нехорошо заставлять людей ждать.
Не заметил? Вряд ли. Решил оставить на потом - более вероятно. Как можно быть такой дурой, не знать, что на уме у человека, которого видишь с рождения, с которым живёшь под одной крышей?
- Знаешь, Дороти...
Она, уже было начавшая спускаться по крутой потемневшей от времени деревянной лестнице, протискиваясь между дверным косяком и массивной мужской фигурой, застыла. Медленно, стараясь не шуметь, приставила одну ногу к другой.
- Что знаю?
Одна ступенька вниз.
- Что-то эти самые "молодые люди" к тебе зачастили... С утра пораньше уже. Нынешним вечером, сейчас...
Тогда это был Ганс, сейчас... он ли? Сказал, чтобы она его нашла, а пришел сам - похоже ли это на него? Нет, особенно теперь. Или она его слишком плохо знала?
-... неужели ты, Дороти?..
Вторая ступенька вн... Ее горло перехватил локоть: широкая мужская рука, покрытая черными волосами, и запах - пот с примесью чего-то забродившего и того, что она нарекла "ликёром". Рука ее отца.
- Не убегай от меня, Дороти, - горячее дыхание, запутывающееся в волосах на ее затылке. - я же знаю: сама ты мне этого не скажешь, а ведь это лучше для тебя же, дочурка моя...
Рука, поднявшая запястье "Марты Ганса Мельника"... Остаётся лишь наблюдать, как она отработанным, привычным, давно ставшим обыденностью движением обнажает ее до локтя. Как короткий острый кинжал, - такой же, какой был у Дороти под корсетом, разве что слегка крупнее, - нежно проводит по ней, повторяя остриём едва уловимый изгиб. Как на прочерченной им линии выступают ярко алые капельки крови... Алые, ослепительно красные. Такие, какими и должны быть.
- Тебе следует больше мне доверять, отец.
И улыбнуться, легко застигая пуговицы на рукаве: подобная истинная леди должна прятать от посторонних глаз. Улыбнуться, просто и будто поддразнивая - а что же ещё остаётся делать?
- Я перестану присматривать за тобой, когда умру.
- Надеюсь, это случится нескоро.
И он тоже улыбнулся. Тихо, с нежностью смотря на свое сокровище. Какая же она у него все таки красавица. Как же, отчего бы не подозревать?
- Тебя можно понять...
- Да отпусти, пожалуйста: меня же ваш "молодой человек" ждёт, разве нет?
И он отпустил. Отпустил, словно лист, пойманный на ветру и тут же им подхваченный. И вот уже Дороти стояла перед невзрачной старой дверью, из-за которой слышалась брань, говор, плеск и... Что это? Ах да, то, что было "граммофоном" - было так названо однажды, остаётся им и по сей день.
Скрипнула половица, в дверном проёме возник женский силуэт - и тут же стена словно бы выравнилась. Это была одна из тех дверей, что видны любому, но которых нет необходимости замечать.
- Это вы меня искали, сеньор?
Это был не Ганс. Это она поняла, лишь войдя во влажное душное помещение паба. Однако, кажется, этот юноша как-то приходил вместе с ним... Он был младше. Весьма вероятно, тоже мясник. И весьма вероятно, что на той же должности, что был Ганс. Однако это был "сеньор" совсем иного рода - менее примечательного. Однако?
- Да, судя по... Вас же зовут Дороти, так?
- Да. Хотя, как выяснилось, не для каждого... А какое у вас ко мне дело?
- Ганс Мельник, вы, наверное, его знаете. Просил передать вам это.
При этих словах, будто бы в подтверждение своей невероятной исполнительности, он извлёк из недр глубокой кожаной сумки аккуратную коробочку из плотной бумаги, перетянутую тёмно-синей, при определенном освещении черной, лентой. Подарки, мой "монсеньор"?
- А кто вы, если не секрет? Мне любопытно, на чью же добросовестность мог рассчитывать такой человек, как наш, вероятно, общий знакомый. Кроме того, не хотите ли выпить: не могу не отблагодарить человека, который, отложив все дела, выполнил его просьбу и передал подарок мне...
- Нет, что вы, я не могу. Я, то есть, меня зовут Том, я, знаете ли, тоже мясник - работаю вместе с Гансом. Работаю с ним дольше, чем кто-либо: порой мне кажется, что я знаю его больше, чем любой другой - так что, осмелюсь предположить, что он он тоже, то есть Ганс, знает, что такому бездельнику как я ничего не стоит выполнить его поручение...
Все же странный выбор "посыльного". Хотя, кто его поймет? Ты у нас, Ганс Мельник, личность, овеянная тайной...
- До встречи в общем, Дороти. Не думаю, что вам доставляет удовольствие, когда у вас наглым образом отнимают время... Мне лично не по душе, дорогуша. Хорошего вам дня и, пожалуй, удачи. Ничего не имею против тебя, но очень удивлюсь, если он сделал вам приятный сюрприз.
- Вы так плохо думаете о своем друге?
- О своем начальнике. На моей памяти он никому не дарил подарков.
Вот как оно у вас делается, да, "монсеньор Ганс Мельник"? Ну что ж, отличная возможность проверить насколько хорошо новый знакомый Том знает старого знакомого Ганса!
Между тем, "новый знакомый" скрылся из виду. Навсегда? Кто знает? Она жила в мире, где его можно было сегодня же увидеть в луже синей крови с черными дырами вместо глаз... А можно и не увидеть никогда. Ничего, ровным счётом ничего определенного. Впрочем, потому и интересно жить, так?
- Эй, Дороти, хватит место простаивать!
И то верно. Впрочем, не мешает взглянуть, кто же у нас так тактично возвращает леди к тяжёлой трудовой реальности - она оглянулась. На нее совершенно наглыми, красными от многочисленных драк и, напротив, малочисленного сна глазами, смотрел некий сеньор. Снова "сеньор"... В чем-то отец и прав: вокруг нее слишком уж много мужчин. Хотя, права и она - трудно представить, чтобы было иначе. И снова он, однако, обращаясь уже не к "исполняющей обязанности официантки", а к своим товарищам-незнакомцам (трудно определить, кем они ему приходились), окружавшим его:
- Не вижу причин, почему бы благородным донам не начать сей прекрасный день с кружки доброго хмельного!..
С утра пораньше, да? Впрочем, как будет угодно - в конце концов, каждый имеет право поступать так, как ему вздумается. А ее задача? А ее задача - "быть улыбчивой, тактичной и обходительной"... Несомненно, хорошее жизненное правило, достойное того, чтобы заучивать его, как мантру.
Хотя... Пусть она вовсе и не гордилась этим, но сейчас любопытство приятно щекотало кончики ее пальцев, сжимавших заветную кремово-коричневую коробочку, и его удовлетворение представлялось ей куда более приоритетной задачей, чем потакание запросам какого-то пьяницы, расточавшего вокруг себя, извините уж любезно, не самый приятный аромат! Так отчего же не поручить это кому-то другому, который, несомненно, справится "улыбчивее, тактичнее и обходительнее"?
- Бармен! Не соизволите ли поднести этим "благородным донам" нашего лучшего вина?
"Лучшее вино"... Да, конечно-разумеется - и что за лицемерие?! Даже ребенок знает, что, по сути, "лучшее вино", "изысканейшее шампанское" и "самая последняя бражка" различаются разве что... Ничем. Практически ничем. За некоторыми, весьма незначительными исключениями.
В ответ бармен взглянул на Дороти начавшими уже выцветать голубоватыми радужками, в которых опытный глаз мог прочитать... нежность? Нежность отца, смотрящего на свою дочь? Пожалуй, куда больше это напоминало ехидство начальника, смотрящего на свою черезчур зазнавшуюся подчинённую.
Наконец, со своим обычным "да, сир", которое легко можно было перепутать с шумным выдохом, он подошел к длинному ряду бутылок в треть человеческого роста из толстого черного стекла, которые Дороти старательно начищала и полировала дважды в неделю - поддерживала "престиж заведения", как он выражался, приходившийся этому самому "престижному заведению" одновременно барменом и полноправным владельцем. Его длинные толстые ногти скользнули, постукивая, по стройным стеклянным бокам... К великому сожалению его дочери, они звенели как ряд медных колокольчиков - она, как и отец, давно уже научилась определять степень из наполненности "на слух" и сейчас они будто со злорадством кричали о том, что они "скорее пустые, чем полные". Особенно отличилась последняя в ряду, в которой, если ей не изменяла память, и хранилось "лучшее вино"...
И вот, в подтверждение худшим ее ожиданиям, до нее донёсся хриплый голос бармена:
- Дороти, дорогая, не будешь ли ты так добра принести из погреба вина нашему гостю?
Это был приказ. Очевидный приказ.
- Хорошо, сэр, будет исполнено. Постараюсь не заставить вас долго ждать.
- Постарайся уж, будь любезна.
Ну что ж... Она направилась к той самой незаметной обычному обывателю двери, из которой вышла с пол часа тому назад. Захлопнув ее за собой, Дороти, однако, не пошла вверх по лестнице, хотя на первый взгляд это был единственный возможный путь... Но она прекрасно знала, что отнюдь нет. Стоит ли удивляться тому, что сейчас "Марта" предпочла бы скорее "прекрасно не знать". Пожалуй, нет, учитывая каким ответственным делом ей представлялась наэлементарнейшая задача - принести вино из погреба. В том ли дело, что его отец начал поручать ей с самого недавнего времени и то будто стараясь всячески этого избегать? В глазах хозяина заведения Дороти представлялась чем-то бесполезным, хрупким, всем своим существом несущим хаос в его упорядоченный мир. Догадывалась ли она об этом? Отнюдь. Она была в этом более чем уверена. Почему? Кажется, это ей сказал Билл...
Резко втянув ноздрями воздух, она приложила белеющее в полумраке плечо к стене, ограничивающей узкий лестничный пролет, и всем своим весом надавила на нее, словно в надежде просочиться, навсегда стать частью тяжёлой каменной кладки... Только вот этой самой кладки там не было и в помине. Деревянная панель с лёгкостью поддалась и, отделившись от стены, едва не провалилась в мягкий полумрак того, что носило имя "погреба", однако была своевременно подхвачена внезапно довольно сильными женскими кистями рук.
И, - одним рывком, лёгким и точным, - стена вернулась к своему исходному, разящему своей целостностью, положению.
И это вы называете "погребом"? И почему в этой жизни названия идут вразрез с вещами, из носящими? Это, конечно, вне всяких сомнений помещение, наполненное по большей части однотипными бутылками и сосудами, хранящимися здесь, однако... Не слишком ли здесь просторно? Не слишком ли светло и... Запах. Легко представить погреб, пахнущий землёй, пылью, даже плесенью, но этот кислый, но такой манящий аромат? Так пахнут лимоны. Впрочем, почему же это нельзя назвать "погребом"? Потому что так сказал Билл?
Билл... Она быстрым шагом обогнула ближайший стеллаж и, оттянув назад одну из досок, составляющих пол, одной рукой извлекла из кармана, теряющегося в тяжёлых складках платья, коробочку кремового цвета и поместила ее вниз, в открывшуюся неглубокую ямку... Доска с протяжным скрипом облегчения вернулась на свое прежнее место.
Найдет ли? Исключено. Прятать безобидный, судя по всему, подарок было не менее глупо, чем искать его здесь. И действительно, зачем?
- Билл бы сказал, что я откладываю дозу удовольствия на время, когда буду в ней больше нуждаться, - сказала Дороти тихо, однако тут же с сарказмом усмехнулась своим же словам.
Билл... И какое есть дело до его мнения? С другой стороны, он всегда понимал ее лучше, чем кто-либо другой. Впрочем, не исключено, что она сама убедила себя в этом. Почему?
- Потому что он всегда находил мои тайники... Даже если не знал о них.
А между тем официантка в пабе собственного отца проходила между рядами таких же высоких и черных, но куда более пыльных (их она протирала не чаще раза в месяц) бутылок, всматриваясь в куски бумаги, привязанные к их горлам и предоставлявшие о них исчерпывающую информацию... Дату. Хотя даже "дата" - понятие относительное. Вон стоит "День, пахнущий розами", который отец открыл лишь однажды на ее памяти, а сам он был изготовлен, кажется, задолго до этого и потому она имела весьма смутное представление о содержимом. Зато большую часть она помнила превосходно. Вот, хотите знать, "День грозы, идеальной для поэта" - появился на этой полке ровно семь лет и двадцать семь же дней назад... Помнится, в тот день и правда выдалась великолепная гроза! Впрочем, вряд ли ее мог кто-то оценить по достоинству: в этом мире выживали только умы чисто практичные... Она с лёгкостью могла бы поспорить, что если и живы ещё на свете "поэты", то это ее отец - поэт "вин" и бокалов! И никто бы не смогла убедить ее в обратном. Итак, "День грозы" обладал плотным вкусом, обильно пленился и приятно потрескивал на языке - проще говоря, вполне сошел бы за "игристое шампанское". И, кажется, бесконечная череда дней прошедших застыла в столь же нескончаемом ряде "Дней плотного хлеба", "Дней хриплого ржания", "собачьего кашля"... "Дне Билла". Вот, собственно, то, что идеально соотносится с определением "лучшего вина".
День Билла. День, когда он исчез, а на его месте ряд себе подобных дополнила эта вот бутылочка. Она никогда его не пробовала, - ее воля и желание находились в милости ее отца, - однако она с полной уверенностью все эпитеты, произнесенные барменом в его адрес, перечеркнула и заменила коротким: "вкус настоящей грусти".
Дороти аккуратно, даже трепетно сняла с полки сосуд полный темной густой жидкости, стёрла с него все, до последней пылинки (акт поддержания "престижа заведения") и мягко опустила на деревянный вычищенный до блеска пол. Как заворожённая, она с лёгкостью могла бы смотреть как пронизанные светом крупные хлопья поднимались с темного стеклянного дна и закручивалась ленивым причудливым вихрем, прежде чем опуститься вновь...
Билл. Дороти, опустившись рядом, обвила руками холодную гладкую тару и принялась медленно склоняться из стороны в сторону, словно укачивая ребенка. Глаза ее были закрыты.
Билл... При странных же обстоятельствах мы с тобой встретились! Она прекрасно помнила тот день - она многое "прекрасно помнила": как она крикнула ему что-то вроде: "Она проклята!" - а что в этом такого? Тогда она сказала это маленькому ободранному карманнику - часто можно было увидеть его худенькие плечи, снующие между посетителями, казалось бы, без определенной цели... Конечно, не он первый - не он последний. Ну да черт с ним, с карманником! В ней жило твердое и непоколебимое знание, что у него с Биллом мало общего. Итак, было темно, улицы пустовали, а он лежал в луже своей фосфорической синей крови... Бедняжка. Испугалась ли она этого? Нет.
- Не ты первый, мой милый Билл, не ты последний.
Ганс Мельник. Что же это? Очередное "несчастное стечение обстоятельств" или же то, что называют "мановением Судьбы"? Кто знает...
Помнила ли она что было потом? Едва ли. Произошедшее... "Произошло слишком быстро", а главное, не смотря на свою "блестящую память", не в ее силах было запомнить то, что она не могла понять. То, что она боялась, пусть и подсознательно, понять. Однако, как сейчас она видела испуганные, совершенно пустые глаза помощника мясника и тощую фигуру, возвышавшуюся над ним. Фигуру, не нуждающуюся боле, да и никогда не нуждавшуюся в ее помощи. Фигуру с источавшими синий свет глазами.
Что ей стоило к нему подойти? Чего стоило поманить за собой, увести подальше от всего этого бреда? Куда - известно: мимо барной стойки, мимо распухших лиц "благородных донов", клубящихся бесчисленным сонмом, мимо лестницы, между блещущих в свете никогда не гаснущей лампы стеклянных бутылок, и вниз: оттянув пару досок, ничего не стоит разгрести руками влажную сырую землю и заменить экую бесполезную массу на кое-что поинтереснее. Наблюдать, как гибкие куски дерева с тихим стоном прячут невинный девичий секретик, как тонкий слой древесины заглушает ослепительный блеск мерцающих глаз... Зачем?
- "А потому что: а почему бы и нет?" - однако такой ответ слишком три-ви-а-лен, да, Ганс?
Звук собственного голоса словно вывел "Марту Ганса Мельника" из транса: как ошпаренная, она рывком вскочила на ноги и, приложив темную тару к ключице, как только могла быстро вышла из "погреба" - самое сложное: аккуратно поддеть деревянную панельку, проскочить навстречу такому родному влажному полумраку и, - лишь бы успеть до того, как она коснется пола, - мягко вернуть эту часть стены в исходное положение. Дороти прерывисто выдохнула, успокаивая колотящееся сердце... Кажется, "адреналин", так?
Наконец, возведя в возможный абсолют "спокойствие, грацию и приятность в общении", она вошла со своей ношей в разгорячившийся воздух паба. Бедра дочери бармена мягко покачивались, шелестя тяжёлыми складками грубой ткани юбки.
- Дороти, неужели ты? Я уж было подумал, что ты нашла занятие поинтереснее обслуживания этих сеньоров, им только вот забыла об этом сказать...
Улыбается... Улыбайся, отец - это значит, что все хорошо.
- Право, и как вы могли на меня такое подумать? Впрочем, в качестве извинения я смею предложить вам что-то, что сможет удовлетворить ваши вкусы.
Вкусы... Уместны ли подобные выражения, когда речь идёт о ком-то наподобие вот этих вот пьяниц? Хотя "такое пренебрежение подлежит порицанию даже в мыслях юной леди"... Как будет угодно.
Бармен протянул к ней свои цепкие узловатые кисти, принимая из ее рук абсолютно полный сосуд, скользя краем глаза по этикетке на его горлышке, исписанной мелким почерком.
Вдруг на мгновение его взгляд застыл на этом самом несчастном клочке бумаги, и самого его будто свело судорогой... С чего бы это? Впрочем, он тут же вернулся в свое исходное состояние "живой услужливости" и, привычным движением вынув пробку, налил дражайщему гостю "изысканнейшего вина". Последнее спустя пару секунд бесследно исчезло в недрах желудка "благородного дона".
Получив одобрение (решающим фактором которого стал, велика вероятность, не "терпкий насыщенный вкус", а немалый процент хмеля), серо-коричневая жидкость растеклась по пятерым, если не ошибаюсь, тут же подставленным стаканам... По струе быстро, слишком быстро пробежал электрический заряд ярко-синего цвета - и тут же эта искра, мелочное подобие молнии, закралось и потухло в бликах стеклянных граней. Показалось? "День Билла"... Помнится, как-то он сказал, что "их пойло весьма затруднительно назвать алкоголем - его там ни процента или же в ничтожных количествах. Это... скорее нечто вроде сильнейшего (как же он произнес? Кажется...) психотропинного (или все же "психотропного"?) вещества". Может он был прав, что бы это ни значило? Впрочем, имеет ли значение, как его нарекать? В конце концов, люди сами наделяют слова смыслом, не считаясь с мнением какого-то "Билла"... Но когда он говорил, с ним нельзя было не считаться.
Разливая по стаканам вино "благородным донам", бармен время от времени бросал взгляд на Дороти. Ее глаза были совершенно спокойны - они всегда такими становились, когда она что-то вспоминала. "День Билла", кхм... Кому же, как не ему, - изготовителю, расфасовщику и автору "названий дат" этих самых "вин" в одном лице, - знать, что под определение "лучшего вина" куда точнее подходят ещё пол сотни бутылок, но нет, она выбрала именно "День Билла"! В сознании хозяина паба это интуитивным образом соединялось с утренним молодым человеком. Он видел его раньше, однако никогда не замечал, чтобы Дороти вела с ним беседы... Нет, зато она часто мило общалась с одним мясником, в компании которого изредка появлялся и сегодняшний юноша. Что бы это могло значить?
Вдруг зрачки бармена судорожно расширились - будто внезапная, но очень правдоподобная мысль пронзила его разум. Или... будто он что-то вспомнил? Вспомнил, страшное или же невообразимо приятное - исключает ли первое второе?
Какая разница? Ощутимая. Но, прекрасно сознавая это, Дороти предпочитала забыть об этом... Пока. Пока это не коснется ее самым теснейшим образом.
- Эй, как тебя там... Что-то на "де", кажись... Дория какая-то-с... Дория, ду-шеч-ка-с, ты...
Опять голос того "благородного дона". Что он может сказать? Базовая просьба, элементарный вопрос - что же кроме? Но в ее душе тысячеструнным оркестром, пусть робко и неуверенно, но заиграл... ужас? От чего? От слов, произносимых медленно, по слогам. Даже слишком медленно. Отделяя каждое слово теплым, но таким ужасно тяжёлым выдохом - словно бы он дышал паром:
- ...ты, него-о-одница-с, зачем... Что ты спрятала под тон-ки-ми гиб-ки-ми досками-и-и?..
При этих словах заросшее мочалом бороды лицо "сеньора-Благородного-Дона" расплылось в мерзко-вежливой, совершенно пьяной улыбке.
- Не имею ни малейшего представления, Благородный дон, о чем вы изволили...
Нет смысла писать то, что невозможно услышать.
"Исполняющая обязанности официантки", что тебе стоило сказать что-то просто и разборчиво, подчинить свои действия собственной воле?.. А вам когда-нибудь было сложно исказить поток воздуха, вырывающийся из легких, до такой неестественной формы, как "речь"? При этом зная, прекрасно сознавая - никто не ждёт этого от тебя. Титанические усилия обращаются в прах. В свист. В бормотание. Ради чего?
Куда важнее: кто же мог спросить подобное? Интонация, с которой весьма проблематично что-то спутать. Манера речи, присущая временами Гансу Мельнику. Построение фраз, принадлежащее Биллу...
- Какой вздор.
Едва ли.
- Ка... <Провал. Звук, порожденный, но благоразумно решивший не покидать своего чрева> вз-зд... <провал> р! Вз-зд.
Расталкивая редких утренних посетителей, "миледи" поплелась в сторону незаметной, обещавшей такую же "незаметность" любому, кто войдёт в нее, двери. Поплелась, путаясь в ногах-складках-юбки (спроси: даже она сама не смогла бы в данный момент разобраться, в чем конкретно; все в ее глазах обращалось, смывалось и сливалось в единое целое) - заветная дверная ручка - долгожданная темнота. Панелька - доска... Она бы не удивилась, если бы под ней оказался не ее "маленький подарок", а пара мерцающих, кажется, никогда не смыкающихся глаз. Пара зрачков, следящих за ней, в которых каждый раз вспыхивала едва уловимая усмешка, когда взгляд Дороти встречался с ними - будто они наконец-то ее поймали после долгой игры в прятки... Нет. Там находилась всего лишь светло-коричневая коробочка из плотной бумаги - но стоило только взглянуть на нее, эту сущую безделицу, и она порождала необъяснимый жар, металл, который ужасно горячо и протяжно плавился где-то в желудке и растекался по венам и артериям, закупоривая их, делая невозможным любое движение. Словно ртуть, миллионами тяжёлых капель давившая на ее грудь...
Как глупо. Откладывать "на потом", растягивать "приятное ощущение интриги" - Билл назвал подобное (как же?) "мазохизмом". Странное, но словно родное слово.
Она суетно, скользя вспотевшими пальцами по промасленной ленте и плотным складкам бумаги, наконец обнажила содержимое заветного презента от "своего дражайщего друга".
- Ганс Мельник, что же ты делаешь...
Это было "претенциозно", как сказал бы Билл. Что же ты этим хотел сказать, почему... - словно жидкого свинца у Дороти... у Марты под ребрами стало слишком много. Глупая мысль, ужасно глупая, но такая до ужаса настоящая, ощутимая, - он всасывался в кровь, не оставляя ни малейшего места кислороду... Но вдруг он, казалось, начал занимать прежние позиции, а сплав же вязкой, кошмарно душной жижей начал подниматься по пищеводу - до смешного по-дурацки, надуманно, но... До какой степени ощутимо!
Воздух - улица, залитая жёлтым туманом... От чего жёлтым? Всего лишь свет от уличных фонарей рассеивался в плотной пелене неба, ставшего одного непроницаемо-серого... Нет, теперь жёлтого цвета. Земля и небо - как нечто единое неотличимое друг от друга, словно весь мир - прослойка, зажатая двумя подрумянившимися ломтиками хлеба, однако... Мелькнув взглядом по пустующей в столь ранний, почти ночной час улице, она плюнула в ровный желток снега - эта "прослойка" поносила мерзкой, склизкой кислотой.
Вперёд. Она знала, где его искать. Ганса. О, к нему ведёт проторенная, укатанная, утоптанная дорога - ничто так не обозначает свой маршрут, как "Марш Надежды" - ей остаётся лишь следовать ему. Предельно просто, да?
Снег. Местами выглядывают камни мощенной улицы. Но здесь, даже здесь ее душу скомкивало... предчувствие? Опасности. Даже сейчас, будто ее преследуют сотни горящих ослепительным синим пламенем глаз - но кто бы мог подумать, что на самом деле в куда большей степени преследователем является она, "Марта"?..
Ступени - скользкие и высокие. Кажется, это был первый раз в ее жизни, когда ее ноги почувствовали их под собой... Дверь. С молоточком и колоколом из позеленевшей бронзы - какое старье.
- Здравствуй, кажется, Том, если не ошибаюсь?
Том стоял в дверном проёме. Уже в накинутом на шею широком фартуке, украшенном засохшей кровью: темно-коричневой, некогда красной. И ни капли синей - что, Ганс, слишком ответственное занятие, чтобы доверять его прочим? Том...
- Зачем пришла, "Марта, если не ошибаюсь"?
Откуда...
- Вы, верно, все же ошиблись, сеньор: я Дороти. Впрочем...
И этот такой знакомый до боли спазм - словно голосовые связки слиплись между собой. Нет, только не сейчас. Невозможно быть до такой степени... неисполнительной. Бесполезной - ни за что!
- Что "впрочем"? Не бери в голову - он как-то раз назвал тебя... Хотя, может и не тебя, странный он стал - "Мартой". А все же ты, может, хочешь отблагодарить за "приятный сюрприз" своего "кавалера"?
Он никогда ему не нравился. И это было обоюдным - более чем очевидно. Тогда почему?
- "Приятный сюрприз", говоришь? А ты знаешь, о чем конкретно идёт речь?
- Ты думаешь, я бы стал вскрывать его передачки? Да вы плохо обо мне думаете, однако-с таки..
Спокойствие. "Провокатор"? Билл бы назвал его именно так. Не до него. Куда важнее свёрток, который она прижимала к ноге с отвращением и... страхом? Страхом потерять. Определенно...
- Где Ганс Мельник?
Продолжит ли юлить этот обладатель наглой, черезчур наглой гримасы? Нет?
- На своем рабочем месте. Где ж ему быть, по-вашему?
- Лжец.
Хватит тратить время. Она оттолкнула его от прохода, "однако-с таки" он оказался сильнее, вполне ожидаемо сильнее. Играет, значит? Идиот вы, мистер... Неужели ты не знала метода действеннее грубой силы, "Марта-Дороти"? Знала же.
- Ганс! Ганс Мельник! Не изволите ли встретить "миледи"?!
Глупо? Но стоит подождать, почему бы не понадеяться, пусть это и подобно тому, чтобы рассчитывать на чудо?..
- Эй, Том, не валяй дурака! Не думаю, что наша "тихая обитель" не заслуживает женского общества... Тем более приятного женского общества.
Это был голос Ганса. Невозможно.
Но это не было игрой больного воображения сумасшедшей официантки - покорный этому голосу Том, пусть и нехотя, отошёл с проёма, с выражением "высшей степени любезности" предлагая жестом ей войти, открывая проход к широкой спине Ганса Мельника, не почтившего за необходимость отрываться от работы.
- Ганс... Я получила ваш подарок.
Она подошла ближе. Так близко, что она могла четко разглядеть каждый волос на его взлохмаченной голове. Мясницкий нож с глухим стуком вонзился в деревянную разделочную доску, сопровождаемый словами:
- Какой подарок?
Притворяешься, Ганс Мельник? Снова.
- Тот, что должен напоминать юной леди о "дне, который она не сможет забыть". Кстати, Ганс Мельник, позвольте-ка узнать, что это за день?
- Сегодняшний, миледи... Марта.
Он обернулся. Его лицо почти полностью было скрыто за масляными потемневшими волосами - нарочно ли? Без сомнений. Однако...
- Давай внесём ясность в наши отношения, монсеньор, - быстрым, но в то же время аккуратным движением она убрала волосы с лица мясника... Не мог же ты забыть, что именно состовляло твой "презент"? Клочок телячьей кожи и глаз. Трудно ли было догадаться, чей?..
Веко, неестественно искаженное, выгнутое не в ту сторону. Веко, оберегавшее от света, пыли и грязи, увлажнявшее некогда то, что сейчас сжимали длинные бледные, перепачканные фосфорической жижей, пальцы. Пальцы Марты. То, что со стуком упало и покатилось по дощатому вышарканому полу.
- Тебе не кажется, что с подарками следует обращаться более осторожно, Марта?
Несомненно. Не смеет никто возражать очевидному. Но неужели ты, Ганс Мельник, господин старший мясник, собираешься до самого конца "сохранять интригу" - единственное, отличающее заурядную жизнь от необыкновенной, унылое, до крайности беспросветное существование и его же, но озаренное смыслом, неугасимый, такой естественной жаждой жизни?.. Впрочем, оно ли того не стоит? В любом случае уместна, хм, обоюдность.
- Ты прав. Однако, можете ставить мне в укор, но не могу не спросить: что это было - предсмертная записка? Хотел напоследок оставить мне... Прощание?
Клочок кожи, навсегда впитавший в себя аккуратные, матовые чернила слов: "<...> Паразит <...> Вирус" Что бы это могло значить, Билл?
- Я просто благоразумно рассудил, что нехорошо с моей стороны не исполнить просьбу, не увенчать наградой труды юной леди. Помнится, Марта, я обещал рассказать тебе то, что ты жаждешь узнать - я же, как и положено истинному джентльмену, удовлетворил ваше любопытство, мисс, в меру моих возможностей. Вы довольны?
Ганс...
- ..."почему "живчикам" выкалывают глаза?"
И, синхронизировавшись в едином порыве с этой фразой, ноготь "Марты" скользнул по полоске синей запекшейся крови, знаменующей глазную щель - рассек слипшиеся короткие ресницы. Из темного пятна, теперь пустующего, хлынула, как и ожидалось, сапфировая жижа - именно сапфировая. Будто состоящая из наспех раскрашенных мерцающих камушков.
- Сворачивается. Кровь. Она свернулась, - слова, больше напоминавшие резкий свистящий выдох, однако из чьей груди он вырвался? Том. Все ещё находившейся на своем рабочем месте, там, "где ему и положено быть". Том, прислонившийся к дверному косяку.
- Миледи, вам, если не ошибаюсь, уже пора идти? Впрочем, знаешь что, Марта... - Ганс, смотрящий на Дороти своей темнеющей дырой на месте глазницы, - такой "монсеньор", как я, сам прекрасно осведомлен, что от него требуется - можешь не беспокоиться, миледи. Не думаю, что нам сейчас есть, о чем поговорить: по крайней мере уж мне точно нет. Или ты об этом другого мнения?
- Ганс... Ганс Мельник...
Что ещё могла сказать Марта? Да ничего.
- ...до встречи.
Он улыбнулся. Нет, скорее это было похоже на что-то среднее между ухмылкой и оскалом. Означает ли это, что "все будет хорошо"?
- До более скорой встречи, чем ты можешь предположить.
И она пошла назад. Осторожно ступая по рыхлому серому, такому же серому, как рассветное небо, снегу. Огибая дома, повозки, просачиваясь сквозь поток сонных людей - снова к пабу, к дому, что для неё было одним и тем же. Снова к тому, с чего начала - она всегда возвращалась. И время ее отсутствия, казалось, никто не замечал, будто его не было вовсе - по крайней мере, оно ровным счётом ничего не значило. Кажется, даже для неё самой. И она снова вливалась в жизнь, такую простую и элементарную, прекрасную, но и ужасную "в своей элементарности": сотканную из овощных лавок, хмельных красных разбухших носов, незначительных разговоров, черных стеклянных бутылок, ее отца и приступов того, что нельзя было охарактеризовать, как "страх" - нет, Билл называл это, кажется, "паранойей" (или "панацеей"?)
"День Билла" плеснулся в стекло стакана, перекатился по его граням, прильнул к жадным неразборчивым губам очередного "благородного дона". Ближе к вечеру их славные ряды все пополнялись и пополнялись - кажется, им было все равно, что заливать в себя: "День Билла" и "День собачьего кашля" одинаково помрачняли их и без того не самые светлые умы... Хотя нет, все же "Билл" был в этом плане, если так можно выразиться, более эффективен. Во всяком случае она была уверена, что из него вышло отличное, как он выражался, "психотропное вещество" (или все же "психотропинное"? Кто ж его знает), пусть, признаться, и не до конца... Даже нет - она могла только догадываться о значении этого слова... Как мерзко. Не различая ничего, "лишь бы снять лишнее напряжение" - когда она, Дороти, смотрела на нечто подобное, то у неё создавалось впечатление, что все эти, извините уж, "любящие выпить доны" так безрассудно потребляют вовсе не "шампанское" с "бражкой" - нет, словно они пьют само время, разделенное на дни и обращённое в жидкость. Кажется, она говорила когда-то нечто подобное Биллу. Тогда он ответил, что "вероятно, это не так далеко от истины, как ты думаешь". Что он имел ввиду? Тогда она не поняла. Однако сейчас миледи инстинктивно чувствовала, что "не так уж и далека от познания истины" - только вот в чем она заключалась? Кто знает...
- Давай, девка, как там тебя... Шевелись там! Или ты заставишь сеньоров ждать?
- Ну что вы, и в мыслях не было!
И улыбнуться. Не это ли самый действенный метод? Все же она недолюбливала находится здесь на позиции бармена - напротив, она бы с радостью до конца жизни осталась официанткой, совершенно безразличной к "карьерному росту", "становлению во главе семейного дела" и прочим глупостям. Впрочем, в этом вопросе отец был с ней абсолютно солидарен: как он не уставал замечать при каждом удобном случае, что женщины, по его единственно-верному убеждению, "существа слабые и до крайности грязные", что, однако, он не ставил им в укор... Смотрел со снисхождением на подобные "врождённые дефекты". Смотрел. Лишь на взгляд распространялось его "снисхождение".
Она осторожно наклонила, не поднимая, тяжёлую черную бутыль, отмеряя очередную порцию.
Отец задерживался. Он мог время от времени покидать рабочее место, однако возвращался к нему при первой же возможности - ей ли, Дороти, было не знать его "повадки"? Как у старого пса. И она ли бы не догадалась, что последует за столь характерной задержкой? Даже слегка однообразно. Скучно ли? Отнюдь нет...
Дверь в конце комнаты, заставленной вполне изящными, но давно состарившимися и облупившимися столами, приоткрылась, хотя и немного - негоже было выставлять на всеобщее обозрение то, где заканчивался "паб" и, следовательно, начинался "дом".
- Дороти, дорогая, не могла бы ты пройти наверх?
Говорит вполголоса. Но слышно отчётливо. Невероятно отчётливо. По крайней мере той, кому это было адресовано:
- Хорошо.
- Можете идти, сударыня, мы уж порядок тут обеспечим...
Кто бы говорил - неужели эта опьяневшая отекшая морда? Даже смешно. Впрочем, этот "монсеньор" не лгал - ей это было прекрасно известно.
Рассекая воздух своими быстрыми, стремительными - нет, более уместно сказать: "своими суетными, дергаными и нервозными движениями", она прошла к двери и - вверх, по лестнице, сосредоточено перенося свой вес со ступени на ступень, ступая как можно... Тише. Почему? А как иначе?
Наконец, дверь, подчинившись движению ее руки, мягко провалилась в залитую желтоватым светом комнату. Комнату, лишённую окон. Намеренно ли? Кто знает?
И отец. Бармен, хозяин этого заведения, стоял, облокотившись запястьями о дубового цвета столешницу, однако его пальцы были выгнуты по возможности вверх - жест ли омерзения? Вероятно.
- Моя дорогая, вот хотел спросить, не слышала ли ты утром кой-какой шум?
Ожидаемо. Но эта "ожидаемость" не давала ей ровным счётом никакого преимущества - да и что она могла сделать?
- О чем это ты, отец?
- Звук разбившегося стекла. Вот я о чем. И знаешь что?
Дороти знала. "Марта" великолепно знала.
Стол протяжно скрипнул - слегка оттолкнувшись от него руками, бармен словно этим мимолётным движением передал себе импульс, перерастающий в скорость. Скорость, перерастающую в силу. Силу, грубую силу, из-за которой весь мир потух, тишина обратилась отвратительным звоном, а воздух - чем-то твердым и непоколебимым, сдавившим ей шею, отрезавшим тот сладкий душный приток кислорода...
Тонкая струйка слюны скользнула с посиневшей полной губы на узловатые, будто одревесневшие руки... Руки, сжимавшие, в очередной раз сжимавшие ее горло.
- Мерзость... Если бы ты могла обернуться, ты бы увидела отвратное чёрное пятно, растекшееся по стене - хотя зачем? Ты и так знаешь, что оно там есть, Дороти. Опять нагадила, тварь ты эдакая, ты хоть знаешь, как чернила впитываются в дерево? Проникают в самую толщу, что никакими судьбами не отмоешь - но ты отмоешь. Ты у меня все отмоешь...
Позвать его? Пообещать, что "подобное не составит для меня труда, сир"? Нет... Ждать. Долго - пускай. Сколько потребуется.
- Прости, дочурка...
И он ее отпустил. Давно усохшие руки мягко скользнули по ее волосам - "проявление нежности, родительской нежности, сир"?
- Ты же понимаешь... Я как для тебя же лучше. Кому нужны официантки - свиньи, а?
Да, сэр. "Ведь лишь вы прощаете мне бесследно и безвозмездно мои оплошности, сеньор". Конечно, вы не можете иначе...
Набрать в грудь побольше воздуха - словно силясь надышаться на годы вперед! Так легко... Хорошо.
- Ну что, милая, спускайся вниз?
- Хорошо... Да, сир.
И улыбка. Значит, все будет хорошо.
- Вот и славно.
Послышались удаляющиеся шаги. Она не обернулась - зачем? Она замечательно знала, что это за шаги и что за ними последует: порой ей казалось, что она слишком многое "замечательно знает".
Пару тихих, сладостно-пустых минут ее взгляд скользил по ряду почерневших, таких знакомых ступеней... Она ждала того, что вроде как наиочевиднейшим образом должно следовать друг за другом: шаги, скрип двери, в которую тут же ворвётся рой беспокойной болтовни - снова скрип и вновь благословенная тишина.
Как же ты ошибалась с высоты своей "всеосведомленности", "Марта"!
Какие шаги, какие к черту голоса ты могла бы расслышать в этом все нарастающем гуле, волной накатившемся и покрывшим собой все вокруг...
Земля едва уловимо загудела: он, будучи "весьма тактичной персоной", предупреждал о своем приходе - и эта вибрация перешла в звук. Звук... Нет, слишком уж "тривиальное" название! Во всеобъемлющую мелодию сродни старинной балладе, в которой утопали сотни голосов ее современников...
Глухо. Звонко! Глухо, глухо... Звонко! И снова, словно, как сказал бы Било, "заевшая магнитола" (магнитола же, да?):
Удар. Хлопок! Удар, удар... Хлопок!
Знаете, что это значит, в чем цель этой странной песни? Это сбор. "Не желаете ли взглянуть на "живкование", мисс?"
Прекрасная перспектива проведения досуга. Весьма. И в этом уверен каждый - каждый, кто вплетает собственные шаги в общий поток... Скорее, в шум этого потока, стягивающего свои воды из лавок и пабов, грязных дворов и душного жаркого побережья. Потока, пульсирующего одной и той же с детства всем знакомой манерой. Такой знакомой, естественной, как дыхание, до такой степени естественной, что многие давно уже перестали ее отделять от прочего шума, словно она стала частью их сердцебиения. Такой элементарной, что любого, кто перечил бы ей, сочли бы за сумасшедшего. Тем более, если бы он оправдывал это такой глупостью, как "неумение", "отсутствие опыта" и... Как же он сказал? "Бессмысленность подобных действий". Билл, каким же ты был дураком все же, извини уж. Хотя - не потому ли ты был столь интересен?
В любом случае... Что было интересного в этом вопросе? Одна раздражающая необходимость разжёвывать все и вся:
"Сначала - подними ногу. И - быстро опусти. Резко, до громкого глухого звука! Что-то наподобие..."
Тырп.
"Теперь, не будете ли вы так любезны, мой Билл, развести ладони - и резко сомкнуть. Примерно..."
Клац!
"...и снова первое. Дважды. Небольшая пауза..."
Тырп, тырп...
"...и второе! Быстро, молниеносно!"
Клац!
"И снова, Билл! Снова, и снова..."
Тырп. Клац! Тырп, тырп... Клац! Тырп. Клац! Тырп, тырп... Клац!
А что потом, моя прекрасная леди? А после, мой милый Билл, ты перстанешь это замечать.
Как перестала замечать Дороти. "Марта". А вместе с ней и сотни, тысячи, десятки тысяч людей... И тот мясник, Том, кажется. И Ганс когда-то не замечал. Впрочем, тогда она ещё не знала, что его имя - Ганс. Помнится, он был на редкость трезвым молодым человеком.
...Тырп. Клац! Глухо, глухо... Звонко! Тырп. Клац!..
И, словно тромб, гигантский непроходимый сгусток, залитая людьми площадь. Перед Собором. Закатное солнце весело стояло над головами, окрашивая мир в огненно-рыжие, такие живые тона: "Марте" нравился щебень, отливающий золотом, но не менее ей "приносили эстетическое наслаждение" и черные, нефритно-черные тени, залегшие между ним. Для контраста, монсеньор.
Впрочем, также ей нравилось смотреть... Нет, увольте, что за "неподобающая леди простецкая формулировка"! Дороти, не разочаровывай меня...
Конечно, ее "приводило в созерцательный экстаз" поглощение света, отраженного от грубой, вероятно, шелушащейся кожи, блестящих от жира волос и темной, совершенно матовой запекшейся крови - от прокаженного, неумолимо обратящегося в нового "живчика".
...Тырп. Клац! Глухо, глухо... Клац! Тырп...
И гул, настолько привычный, будто и не слышимый вовсе. Гул, наполненный сакральным смыслом противу цинизма какого-то "Билла" - ее Билла.
А прокаженный возвышался на своем постаменте, "сроднему гильотине", как сказал однажды кое-кто, спустя неделю уже смотревший на мир с его высоты - забавно все же вышло!
Его ноги поднимались и опускались, ладони сходились и разрывались - никогда ещё не стоило ему таких усилий следование одному-единственному, давно заученному ритму. Ритму, впитанному с молоком матери.
Это было странно - прокаженный сам сознательно отменял последние мгновения своей жизни посредством этой великой, но чужеродной "живчикам" пульсации (так, Билл?). Он словно самоубийца. Хотя... Почему же словно? Какое это имело значение. Это было слишком увлекательное зрелище, чтобы жалеть или осуждать его "главное действующее лицо" - кем бы он ни был.
... Глухо. Звонко! Тырп, тырп... Клац!..
Мир вошёл в азарт. Стремительно, словно в такт, за ним выросла тень... Нет. Скорее призрак. Осязаемый, облаченный в белый призрак движением руки низверг его на колени, будто с нежностью провел по лбу остриём кинжала и, подчиняемые ему, сальные темные волосы тяжело опали вниз, обнажив бледное лицо и совершенно безумный наглый глаз...
Словно шарнир. Под ее ладонью что-то повернулось, давимое тяжестью ткани юбки - что-то. Это был глаз. Глаз, желающий взглянуть на кончину своего обладателя... Бред. Ужасная, недостойная ее сознания мысль. Мерзкая.
...Тырп. Клац! Тырп, тырп... Звонко!..
Войдя остриём под кожу, нож беспрепятственно следовал под подбородоком, рассекая артерию. Из нее брызнула и потекла великолепная синяя... Но неужели с уродливыми комьями, слегка свернувшаяся кровь? Она струёй забила по дну своевременно представленного металлического корыта - призрак брезгливо фыркнул. Ганс - а ты оказался весьма второсортным "живчиком". Струя стала редеть, раздваиваться и вот обернулась лишь чередой редких капель...
...Тырп. Клац! Тырп, тырп... Клац! Тырп. Клац!..
Сильная жилистая рука подняла поникшую голову бывшего старшего мясника - по ней бежали струйки отвратительной синей крови. До чего же мерзко. И в этом жесте это было - отвращение. То же отвращение, с которым эта самая рука сжимала ее, Марты, горло... Сталь с нажимом погрузилась в глазницу.
...Тырп. Звонко! Глухо, глухо... Звонко!..
И - в соответствии с "последней волей" Ганса Мельника, волей, которую он так и не смог исполнить в полной мере, - кинжал привычным движением рассек, то, что привязывало прокаженных к этому миру. "Живчик" согнулся пополам и скользнул вниз - к толпе, жаждущей получить его, толпе, исполнящей ему заслуженный реквием. Реквием, направящий и укажущий ему дорогу туда, ему и следует быть - на его бывшее месте работы, господа.
Дрожание под ладонью Дороти в последний раз дрогнуло и затихло. Интересно - навсегда, да?
...Тырп. Клац! Тырп, тырп... Клац! Тырп. Клац! Тырп, тырп...
Исполняющая обязанности официантки с усилием сомкнула ладони. На уровне "безусловных рефлексов" (так, Билли?).
Она закрыла глаза - весь мир, белый мир, отражавший падавщий на него свет проникал сквозь зрачки, переставшие сужаться, в ее мозг и... Словно пытка. И тут же статичное мироздание обрушило свою упорядоченность, удаляя за собой могучую вибрацию: казалось, само сердце общества озаряет своим биением, сотрясает воздух! А сомн людей, ставший единой аморфной массой, нес его чередой тел, безумных по отдельности, но, вероятно, наделённых общим разумом - впрочем, столь же, если не более вероятно, что это лишь иллюзия. Реальность же заключалась в элементарной последовательности действий:
Первое: стоять. И пусть создавшееся вокруг движение ног и, что важнее, плеч этому всячески противится, но стой на месте, не поддавайся его очарованию, "Марта" Сейдер.
Второе: идти к "эстраде". Когда все уляжется, разумеется. Когда почти повиснет тишина, а "Марш Надежды" лишь раскатами далёкого грома будет напоминать о себе.
Третье: взять чашу. Принять ее из рук "призрака", ставшего, а может всегда и бывшего, отцом. Давай, пусть металлические бортики лягут тебе на руки, упрутся в них, отдавая морозом, обхвати ее, заключи в объятия и, смотри уж, не расплескай ни капли драгоценной небесного цвета жидкости...
Она словно комьями. От мороза ли? Том, помнится, сказал, что она свернулась, но сказал давно - нет. Невозможно. Даже думать об этом.
Четвертое: донести ее до паба. До "погреба", если быть точнее. Смотри, следуй за родной широкой спиной - не собьешься с пути. Тяжело? Но не тяжелее ли смотреть на отца, которому уготовил рок соприкоснуться с вонючей грязью этого мира? На его мучения? На его, переходящие в твои собственные, Дороти Сейдер?
Пятое: занести в "погреб". Дальше ты, полагаю, в состоянии без подсказки вспомнить, что от тебя, миледи, требуется.
.
.
.
Ух... Порой и не верится, что все происходящее случается с тобой на самом деле: да, несомненно, мне доводилось слышать, что люди обращаются "живчиками" и что, право мне кто-то рассказывал, кровь на "живковании" им выпускают неспроста... Врут, наверно. Хотя одна моя знакомая, за которой закреплена репутация правдивой девы, говорила, что видела молодую особу уносившую, по ее словам, таз с синей кровью... Ой, да ну мало ли что она могла нести! Кровь, скажешь тоже...
Однако в таких случаях довольно быстро вспоминаешь: а не ты ли та самая "молодая особа" и не это ли твоя работа, прямая обязанность? Именно. Поставив злополучное корыто на ближайшую табуретку, она зажгла стоявший посреди "погреба" чугунный очаг с баком, воздвигнутом на нем. Он представлял из себя нечто, вполне органично вписывавшееся в окружающую обстановку и, благодаря частично открытому пламени, мог даже служить в некотором смысле предметом интерьера, не находишь, Билл?
Она положила руки на бортики сосуда и рванула вверх, взгромоздив его на плечо. Холодный металл потел и склизко лип к коже - учитывая его натуру, "Марта" вполне понимала желание отца переложить на нее даже столь ответственную (читай: несоответствующую такой мелкой дряньке, как она) работу.
Подойдя к чугунному баку, она не преминула облокотить на него часть веса чаши и аккуратно, со страхом и совершенно без права дышать (лишние движения, сопряжённые с шумом - какой кошмар!), наклонила ее, а содержимое насыщенного, даже какого-то благородного бархатного оттенка, синее содержимое...
На мгновение время замерло. Или миг растянулся на тысячелетие - в любом случае это было одно и то же, так что называйте, как будет угодно.
Странно это, наверное: с таким холодным, чисто профессиональным интересом работать с кровью человека... Какого, собственно? Ганс - кто он ей, спрашивается? Как бы то ни было, счесть это "странным" мог лишь сторонний наблюдатель - прочим же было вполне ясно, что практически невозможно соотносить какую-то жижу, которой в итоге предстоит оказаться на этой вот полке, с определенным человеком. По большей части. Возможно, Билл был единственным исключением... "День Билла". Ты ведь тоже считал его исключением, отец?
Потекла струя... И вдруг исчезла, стала нитью и будто растворилась - что такое? Наткнулась на сгусток: свернувшаяся кровь мессивом, грудой лежала на дне. Как плотина. Что, плотина?! Все же физический труд - преграда к познанию прекрасного. "Его наличие, его решающая роль в нашем обществе является гарантией душевного равновесия населения" - интересные слова, но их авторство принадлежит не Биллу. Нет, отнюдь... Все же в компании заядлых алкоголиков есть свои плюсы.
Наконец, эта небольшая заминка фонтаном ниспала, волны темных вытянутых ошметков этой своеобразной тины легли по стенам раскаленного чугуна, и, какую-то долю секунды, в сим действе угадывались замершие, обращённые в стекловидный лёд струи горного водопада... Мимолётно и ненужно, но прекрасно: впрочем, людей при определенных обстоятельствах мало волнует, скажем так, эстетическая сторона вопроса. А уж положение статуи, сжимающей в руках ледяной металл, наполненный тяжестью, жидкой и дурманящей тяжестью, над очагом, кругом которого жар искажает воздух - возьмём смелость заявить, что подобные обстоятельства несомненно относятся к "определенным".
Ее рука дрогнула. Последний липкий ком шипя, как тысяча змей, лег на раскалённый чугун, а таз... Всего лишь упал, раскатами отдавая звон, оглушительный, омерзительный, кричащий звон, казалось, каждой идеально подогнанной друг к другу доске пола... Мисс Сейдер, ваши руки била крупная дрожь. Ошибка. Первая на сим поприще... Она может стать решающей.
- "Всего одна ошибка... Станет решающей. И мы выйдем в историю. Запомни меня на века!" - старик Клаус. И пометка, чуть ниже и более неровным почерком (простимо, от мороза пальцы двигаются хуже): "День расстроенной гитары".
Не об этом сейчас.
Замри. Топот ног, хлопок, с которым панель грохнулась на пол и крик, искаженный словами. И в каждом слове: упрек, жестокий упрек, порождающий чувство вины, неизмеримой и неискупимой... Только ли в сторону юной леди? Нет, и в сторону человека, посмевшего переложить столь значимый и, что важнее, тяжёлый труд на плечи хрупкой девушки. Разница лишь в том, что в последнем случае обвинения исходили из сердца самого его, пусть и оставались похороненными в своем первозданном виде. Рука, занесённая для удара...
Она понимала его. Потому что видела в нем отражение себя же самой. Была ли от этого практическая выгода? Кто знает?
Жди, Дороти. Жди сколько потребуется, Марта.
Да, несомненно, она испортила и без того не самый лучший образчик, наполнила зловонным ароматом гари помещение, воздвигнутое из дерева, как губка впитывающего любые запахи. Конечно, она не могла забыть, кто именно должен получить обещанный, теперь по ее вине бракованный, товар.
Она думала, что ее вины здесь немного, однако тут же отказывалась от столь глупых мыслей. И да, от нее "умных умозаключений" ждать не приходится, однако...
- Послушай, позволь, я сделаю все, что в моих силах, дабы свести ущерб к минимуму.
И "так точно, сэр", она сознавала, что у него нет другой альтернативы, как только поверить ей на слово, однако ответственность будет лежать на ней. Так будет правильно.
Панель поднялась с пола и с тихим хлопком встала на свое место.
А в баке, если не назвать его "котлом", тихо бурлила драгоценная, уже почти потерявшая былую синеву, жижа. Она вздымалась горными хребтами пузырей, с вершин которых появлялись из ниоткуда и соскальзывали пленки матово-черной накипи... Почему она свернулась? Впрочем, как и положено любой крови... Но не этой.
Из-за "подарка"?
Вдруг ей стало очень тяжело стоять. Невыносимо. Дороти села, а в ее ладони лежал округлый, странного оттенка серо-зеленый глаз. Глаз со зрачком, иссиня-черным, испещренным россыпью будто мерцающих белеющих точек... Как красиво. Зачем? Я все ещё не понимаю тебя, Ганс Мельник.
Машинально, не задумываясь, но точно зная, что он бы этого не хотел, Дороти Сейдер почувствовала под пальцами нечто выпуклое аккурат над зрачком и провела ногтем ровный полукруг, опоясывая его... На месте разреза выступили ровные капли мутноватой с электрическими бликами жидкости и... Запах. Свежий аромат лета, юности, и другой, впрочем, являющийся частью первого - лимонный. Или вроде того.
Роговица выгнулась и в, с вашего позволения, "котел" скользнула крупная капля: накипь рассыпалась мелкими клочками осадка, а по самому вареву будто пробежала волна - от центра к краям, волна, обращающая его в серо-коричневую, напоминавшую фактурой и плотностью молоко, жидкость. Очередное пойло. Такое, каким оно и должно быть.
Не для этого он собственными руками вырезал себе глаз. Но для этого он был использован. Ганс бы сказал, что напрасно и, впрочем, Билл бы с ним согласился. Пусть так. Пусть она об этом пожалеет!
Половник сделал круг и налил варево в стакан: нечто темное на треть и светлое на две трети. Возрадуйся, "Марта" Сейдер.
.
.
.
- Ну так что изволите думать, монсеньор бармен?
- Не зазнавайся. Считай, что тебе повезло, - произнесено с улыбкой. Все же хорошо, да?
Дороти отвернулась к внутренней части барной стойки и принялась бегать пальцами по всевозможным пузырькам и коробушкам в, как будто бы, поисках бирок, толстой шерстяной нити и пера. А может, стараясь спрятаться от оценки, даваемой ее верховным судьей.
Отец же, в свою очередь, не бросал на нее даже мимолётного взгляда: глаза, прикованные к дымящемуся содержимому стакана. Не верится, правда? Его веки сомкнулись, а губ коснулась обжигающая жидкость, которую он словно нехотя впустил к глотке, но тут же аккуратно, с расстановкой просмотрел на свет его частично оседающее хлопьями содержимое, и, наконец, с едва слышным стуком стеклянное дно стакана коснулось поверхности стола... Так.
Приказывайте, господин, ваша покорная слуга записывает.
- Слегка тягучий, с ярко выраженным привкусом, который сложно охарактеризовать в отдельности, однако оставляющим после себя сладкое, я бы сказал карамельное послевкусие. В общем... Я бы назвал это "жженкой"...
- Жженкой, сир?
- Да. Ром с жженым сахаром. Своеобразное пойло.
- Название?..
- "День желтеющего снегопада".
Вот оно как... Записано.
- Не задерживайся. Разлей и доставь часть по известному адресу.
"Известный адрес", монсеньор? Ну что ж... Как скажете.
Теплое стекло. Такое теплое, что, кажется, прижмешься к нему щекой, и не станет кругом обжигающего, разлитого во тьме ночи мороза, а ты окажешься в своем маленьком уютном мирке... Но плечи, прикрытые тонкой шалью, будто покрылись коркой и лишь боль вонзается в них ледяными иглами, напоминая о том, что ничего не исчезло. И не исчезнет. И невозможно оградиться от всего: какое глупое и бессмысленное до абсурда стремление.
Давайте-ка, мисс Сейдер, понаблюдаем за вами со стороны: вот движется фигурка между домов, обозначающих себя темными пятнами на фоне более светлого, не такого черного неба. Или нет? Или ничего нет вокруг, а она шаркающими шажками ступает в крошечной Вселенной, состоящей из белеющих во тьме обледеневших камней мостовой, возникающих под ее ногами, но тут же сливающихся с окружавшей ее непроглядной бездной...
И окна - лишь прорезь в плотной материи, скрывающей солнечный свет. Окна Собора. В очередной раз.
Ну что же, вот и "известный адрес", миледи. С минуту она простояла у огромной парадной двери, усеянной когда-то то ли ковкой, то ли лепниной - значения не имеет, да и много ли ты различишь, когда картины мира с закрытыми и широко распахнутыми глазами отличаются ровным счётом... Ничем? Ну же, давай, это риторический вопрос, подумай над ним, не спеши...
"Марта" вошла без стука - к чему он ей?
"Высший знак хорошего тона - это умение незаметно возникнуть и столь же незаметно уйти ровно тогда, когда это потребуется и не секундой позже".
Ну что же, моя юная воспитанная леди, проследуем "мантре"?
Ее лица коснулась твердая отдающая прохладой поверхность: маска. Она посмотрела в овал зеркала в тяжёлой металлической оправе, висящий перед ней - нет, не маска, а ее лицо. Новое лицо. А на столике чуть ниже зеркала стопкой лежало ещё полчище ликов, совершенно идентичных друг другу. Как гостевые тапочки. Ещё один "знак хорошего тона". Хотя нет, скорее "обязанность комфортного сосуществования".
Она ступала по скользкому, выложенному практически стёртой мозаикой полу, отражавшему тысячи свечей над собой, а ее взгляд мелькал с одного лица на другое, и казалось ей, впрочем, кто может утверждать, что лишь казалось, что всматривается она в свое собственное лицо, повторенное многократно. Марта, видишь ли ты себя лоснящуюся и с редким полукругом седых волос на голове, а себя же, нервно смеющуюся с быстрым беспорядочным движением пальцев? Ты видишь себя, встрещающую тебя же застарелой шуткой и дружеским хлопком по твоей широкой спине? Наслаждайся праздником, Дороти Сейдер.
Но не забывай одно: нельзя задерживаться на этом Бале Сатаны.
Наконец, она дошла до стоящего в центре зала круглого фуршетного столика, уставленного маленькими, до нелепого маленькими стаканчиками из белой, голубой, небесного оттенка глины... Из бутылки, высотой всего лишь в локоть, растеклись по ним струи, несущие с собой так любимые всеми счастье, радость и забытье. Покончив с этим, Дороти поставила полную на две трети тару в центр столика. Бон аппети, сеньоры.
С усилием стараясь, чтобы это выглядело естественно, а значит и незаметно ее безликим близнецам, которые, впрочем, таковыми не являлись, ее ладонь скользнула по прорези в шерстяной серо-коричневой юбке и опустилась немного ниже, следуя так знакомым ей контурам бедра... Ее ноша на месте. Сосуд, однобоко утяжелявший ее, лишавший и той ничтожной "грации", что она имела, что она так ценила.
Это не выглядело ни "естественно", ни "незаметно", ни "умно" - застывшая, давимая чуть дрожащим светом люстры над ее головой, мисс Сейдер ловила на себе взгляды, откровенно вглядывающиеся в контуры теней на ее юбке, в которых опытный глаз угадывал очертания... Чего же, карманница Дороти? Грязная воровка, забравшая то, что принадлежало не ей, а месье Сейдеру, ты, До-До?
Ее же лица, обращённые к ней. Или тысячи ликов, смотрящих на себя же.
Ну что, Марта, не желаешь ли ты, руководствуясь исключительно собственным чувством такта, "исчезнуть тогда, когда это потребуется и ни секундой позже"?
Жалкое создание, изгибающееся всем телом, чтобы никого и ничего не задеть, "проплыть бесшумно", и боящееся, знающее, что она ни за что не сможет ответить так, как это требуется, даже услышать то, что ей нужно слышать... Даже смотреть неприятно. Так, Билл? Хотя нет, Билл бы с этим не согласился: его не интересовали подобные глупости.
А вот и долгожданная дверь, Дороти. Ну же, осталось совсем немного...
Она как рыба хватала ртом воздух, в остервенении рвала с лица холодный фарфор маски и снова глотала колкий ледяной воздух, тут же закашливалась и снова глотала... Перед глазами "Марты" возникла ночь: воспоминание десятилетней давности. Ганс. Кажется, тогда он и стал "интересным объектом наблюдения", тогда его судьба и связалась с ней, с Дороти... И с Биллом тоже.
В это время всегда приезжала телега мясника. Они задерживались. Отчего же?..
Ведь ты знала, что так будет, Марта. И знала, пусть и не отдавая себе в этом отчёта, что захочешь удовлетворить свое любопытство. Не так ли, "миледи"?
.
.
.
Всего пятая часть часа и вы на месте. Ну так что? Присаживайтесь. И ждите. Пусть и не зная, чего именно.
Хлыст в руке извозчика звучно щёлкнул по костистым спинам пары поджарых кобыл. В путь. И не думай ни о чем.
Хотя... Это ли не повод предаться воспоминаниям? Лил дождь, а рядом с ней сидел Ганс, пьяный и странный... Нет, все же нет. Не стоит.