Живчик mortuus est

Бледная грязная ночь, не кончавшаяся для Тома уже с неделю, кажется, оказалась не такой уж и "ночью" - скорее сумраком в преддверии рассвета. Именно, что в преддверии, а пока лишенный зимнего какого-никакого, но солнца, мир принимал редких чудаков, бредущих по улицам, довольно прохладно. Том не чувствовал холода - хотя нет, это была ложь, в конце концов он всё ещё оставался теплокровным существом, более чем способным ощущать разницу температур окружающего воздуха и собственного тела, тем более, что разница была не малой - он чувствовал холод. Но ему нравилось его чувствовать, он едва что не упивался им, задирал подбородок, предоставляя гладковыбритую шею на милость от чего-то застоявшегося, плотного, как холодец, воздуха, разевая пасть, чтобы кожа на скулах трещала, и дыша всем корпусом, взахлёб, чтоб закашляться... Он чувствовал холод, но так же ясно он чувствовал, как что-то раскалённое давит ему за уши, а в желудке хлюпает нечто вроде переслащенного застывшего чая с молоком, с укрывающей его эдакой жирноватой пленкой - он всплыл в памяти, а эта самая треклятая пленка стала зачтиласть ему глаза, обволакивая мозг, любовно и тщательно пронизывая и укрывая каждую извилину. Его вырвало. Но он дышал, сводило зубы от свистящего между ними ледяного воздуха. А знаете, что ещё? Он не думал об Инке. Он думал о чем угодно, но только не о нем; он боялся о нем думать, ибо думая о чем-то ты невольно признавал реальность, действительность всего, что касается объекта мысли - вот этого он и боялся.

Его ноги, а под ними и кривой обледеневший булыжник, попеременно мелькали перед его глазами. Все вокруг становилось каким-то мутно-молочным: нельзя было точно сказать, взошло солнце или ещё нет. Если долго всматриваться, то не менялось, вроде как, ровным счётом ничего, но несомненно был уже скорее день, чем ночь. Чаще встречались прохожие, от которых наш мясник невольно шарахался и задерживал дыхание, когда они проходили мимо него. Зачем? Он печенкой чувствовал, что по дыханию его могут вычислить. Вычислить что? Что он сделал такого? Кажется, что-то плохое, преступное, недостофнное честного человека. Он никак не мог вспомнить, что именно.

Булочная. Она возникла внезапно,пусть он и старался всеми силами следовать маршруту, конечная цель которого находилась именно здесь. Потому что у любого маршрута должна быть конечная точка.

Он надавил на стекло, вставленное в дверь. Она поддалась, а в пальца будто бы вонзились маленькие лапки подбежавших клещей. Что за нелепое сравнение... Но из-за него вспомнилась стрекоза. Только сейчас он подумал, что стрекоза зимой - это как минимум странно. Тем более здесь. Тем более такая стрекоза. Огромная. Наглая. Сейчас до него дошло: она была потрясающе красивая, насколько он мог судить о красоте. Даже для него теперь это было очевидно. Но все же... Инк?

В булочной все же оказалось несколько человек. Все закутанные, все вроде как и торопящиеся, но все же желающие остаться в этом храме, пропитанном запахами выпечки и гастрономических соблазнов, чуть дольше, чем это требовалось для покупки хлеба... Или так казалось суетливому взгляду Томаса. Вываливается из кармана последние затертые донельзя куски металла в чью-то руку, он ждал, когда взамен ему сунут что-нибудь съестное. Эта рука вся была будто масляная, да и изнутри залитая мягким (которому, впрочем, чуть позже суждено застыть, да так, что разрезать его будет весьма проблематично) жиром: пухлые короткие пальцы, как инковские. Какую-то ничтожную долю секунды он был уверен, что он поднимет голову встретится глазами с маленькими светленькими эхидными, но такими знакомыми радужками: они, глаза, находящиеся перед ним, в самом деле были такими, разве что без ехидства. Противно слезящиеся. Окружённые складками старой кожи с какой-то красноватой сыпью глаза были частью этой "торгашки со стажем", старающийся быть невероятно милой и услужливой, с вечным причитающимися голоском, в изобилии произносящий целую сотню уменьшительно-ласкательных суффиксов после каждого слова, что невольно чувствуешь себя обязанным за столь радушный прием. Но что-то в ней говорило, какая-то сущая мелочь, сквозившая во всем ее облике, что для всех кроме "господ-покупателей" она сущая бестия.

Она буквально вложила в его руки что-то... Мокрое. Не хлеб и, на худой конец, даже не лепешка: пирог или вроде того. С пропиткой-прослойкой-начинкой... Он был далек от этих кулинарных тонкостей, да это явно было "лишней информацией". Почему именно это? Зерна мало - это он сам понимал, зато фантазии у пекарей, напротив, - в избытке, он даже смутно догадывался, кто приложил к этому руку. Про себя он отметил, что тесто имело какой-то зеленоватый цвет. Что ж, спасибо и на том.

Для выхода на работу (в конце-то концов, какой бы он молодец не был, сколько можно пропускать) было ещё очевидно рано, да и улица была последним, что его сейчас привлекало (с чего бы вдруг?). Так что Том решил благоразумно прислониться к отделанной деревом стене напротив прилавка и простоять в таком положении близлежащие пару часов. Не то, чтобы ему было некуда идти (где-то же он жил, пусть пока и не мог вспомнить, где именно: это его даже не настораживало, так, обычное явление в подобные времена), но он решительно не видел причин, почему бы не прийти сюда. Тем более, что сюда он уже пришел, а энергию не следует расходовать на прочие лишние телодвижения. Он принялся жевать. Сначала во всю пасть: чтобы сладковатая вытекающая оттуда масса касалась уголков рта, а потом медленно пережевывавая, растягивая внезапно открывшееся ему удовольствие от поглощения этого... Эмм... Пончика? Пышки? Сочня? Один его знакомый пекарь любил сыпать подобной "терминалогией", сакральный смысл которой отскакивал от нашего бравого мясника, как от стенки горох, да так отлетал, что последний даже не мог быть в должной мере уверен в его наличии в принципе.

Он всё ещё жевал. Было приятно ощущать, как некоторая субстанция обволакивает погружаемый в нее челюсти, упруго слегка пружиня под ними. Люди приходили, получали что-то и уходили. Для него они представляли сомнительный интерес, а вот у них он возбуждал пылкое непропорционально смешанное (с ощутимым перевесом в сторону "примеси") с негласным ужасом любопытство. Не смотря, а даже вступая в противоречие с этим, именно Том время от времени реагировал на входящих в булочную резким, с отчётливым щелчком в шейных позвонках, вздергиванием головы. Словно найдя и внезапно узнав человека, которого он долго искал. И каждый раз готов был поклясться, что нашел его, и каждый раз жестоко разочаровывался. Милая и услужливая продавщица стала бросать на него косые взгляды. Но он был мясником. Как и все, она его боялась и потому, опять же как и все прочие, не могла сказать ему ни слова, как бы ее это ни раздражало.

Зубы Тома перестали ритмично смыкаться и размыкаться. Теперь лишь пальцы слегка липли друг к другу и хотелось пить, ну уж это точно стоило приятного ощущения теплой заполненности желудка. Не зная, куда деть временно бесполезные руки, он для начала как-то странно провел ими по ткани, лежащей вокруг бедер - попытался засунуть ладони в несуществующие карманы. В итоге ограничился тем, что подложил их под поясницу и закрыл глаза. Резко открывал, все так же задирая голову, и, в очередной раз не обнаружив ничего, вновь закрывал. Он не дремал, он ждал кое-кого, пусть сознательно этот "кое-кто" был очевидно последним, кого он сейчас хотел видеть (если, конечно, его "ожидание" было направлено только в адрес оного. Но так ли, Том, а?)

Рядом стих звук шагов. Шагов Марты. Без сомнений, это была она. Как-то некстати он вспомнил, что недавно условился называть ее так. А может и давно, что значит время для человека, безнадежно выпавшего из жизни по крайней мере последнюю неделю?

Марта стояла и смотрела. И Дороти Сейдер. Они обе стояли, смотрели на него и молчали.

- Ну что-ли здравствуй, Марта. Как жизнь?

Дороти приподняла брови (совсем немного, в рамках "хорошего тона") и улыбнулась (опять же, "в разумных пределах").

- Что же это? Неужели пытаешься выпытать у леди подробности ее личной жизни? - говорила До-До, а вот было, что сказать, Марте. Которая молчала. Дура.

- Личной?

- Раз уж моя жизнь принадлежит мне, то она моя: моя личная. Разве нет, монсеньор?

Тома коробило. Он решительно не понимал, для чего она это говорит. И это его раздражало.

- Могу не интересоваться. Обычно людям нравится, когда кому-то как будто не все равно на их персону, но вы же не "все".

- ...да и не человек, да? И это верно, в этом мире никого никто не интересует, кроме, разумеется, себя-любимого...

Он всё ещё не понимал. И его, если не она, ну так ее манера вести диалог откровенно выводила из душевного равновесия.

Дороти Сейдер все ещё сдержанно улыбалась. Но ее нельзя было назвать "умиротворенной": вдруг он понял, что его раздражало больше всего прочего (если это "прочее" его вообще хоть сколько-нибудь раздражало) - ее дыхание. Она не сбивалась в речи, но она неправильно, дико и неестественно дышала. Слишком часто, слишком маленькими глотками, но стараясь, чтобы никто этого не заметил. Она задыхалась, как рыба. Ей не хватало воздуха там, где его, кажется, было предостаточно.

Все равно было уже пора куда-нибудь двигаться. Ну хоть куда-нибудь. Ты ведь этого хочешь, Марта?

- Помолчи уже. Хочешь, я провожу тебя немного?

Дороти Сейдер возмутилась, это явно ущемляло ее самолюбие: с ней, с До-До, так сблизиться, да ещё и "оказывать знаки внимания" - это явно было что-то неслыханное. Только вот эта "неслыханная" буря в стакане и в сравнение не шла с проницательной уступчивостью, проявленной в адрес Марты.

- Что я слышу, мистер? Неужели хотите столь нагло навязать леди свою компанию? - съёрничала Дороти, поддерживая репутацию более чем целомудренной особы. - Впрочем, стоит ли мне отказываться? - шепотом, словно одними губами прибавила Марта. Ехидно сверкнула глазами мисс Сейдер.

Она медленно повернулась по направлению к выходу, не отрывая взгляда от Тома. Видимо, говорить что-либо прямо в ее планы не входило. Ее тело, облаченное в платье с неизменно с черезчур уж открытым, обнажавшим синеватую, испещренную мелкими венами, будто застывшую кожу груди, воротом. В голову Тома, пользующуюся в плане "светлости" не лучшей репутацией, пришла странная мысль: такая мраморная (во всех смыслах, кроме буквального) кожа не может расти или срастаться, должно быть, она сбрасывает ее, как змея. "Змея" уже подошла к выходу, успев за эти несколько секунд уже несколько раз переложить из руки в руку кусок какой-то выпечки, замотанный в накрахмаленную тряпицу - не знаешь, как "поизящнее" взять, да? Том тоже направился к двери. Когда он спускался с крыльца, мышцы на бедрах подчинялись ему неохотно... Нет, это уже было совсем неточной и не правдоподобной фразой - они болели, их тянуло, протяжно, будто со скрипом. Вот что. С чего бы?.. Он не мог вспомнить хоть что-нибудь, сошедшее бы за объяснение. Вопрос был в том, что именно он помнил... Противная мысль. Почему-то хочется связать ее с Инком.

По ровной поверхности мостовой идти было куда легче. Марта ждала его.

- И как вам не стыдно, негодник, заставлять даму ждать!

Он не имел желания более участвовать ни в чьих спектаклях, помимо своего собственного. Это было мерзко и бездарно - во всяком случае, ему искренне так казалось.

- Нашлась "дама", тоже мне, - это была его последняя "реплика", или он: не он. - Это ты искала меня, а не я тебя. Зачем? Твое, видимо, дело. Не в этом суть. Ты нашла, - молодец, - однако почему тогда говоришь всякую чепуху, когда тебе есть, что мне сказать? Я слушаю.

Улица была пуста. По крайней мере, Дороти хотела верить и верила в это.

- Не много ли чести? С чего ты взял, что я тебя искала?

- Точнее, как догадался? Ты предсказуемая. И я слушаю.

Ее самолюбие было уязвлено. "Предсказуемая", да? Ну и ладно, пусть, черт (она уже почти привыкла к этому слову) с ним!

- Я, может, просто хотела узнать, придёшь ты или нет.

- Куда?

- В наш бренный мир, - последние слова прозвучали, как мурлыканье... Бурчание. Урчание. Разницы нет.

- А что, думаешь, зарежусь от "безвременной кончины" этого идиота? - от последнего слова она нахмурилась. А хмуриться вредно, До-До, быстро состаришься. - Или отравлюсь?.. Последнее, кстати, довольно вероятно, - добавил он чуть погодя.

- Ты неделю, если не больше, не появлялся на работе.

Неделя. Мысленно он подметил себе это слово. Неделя прошла, значит. Долго как-то.

- А как узнала? Рассказал кто или сама проверяла? - была очередь Тома ехидничать, но этого он, честно говоря, не умел. Так что это прозвучало скорее как вопрос о погоде.

- Может и проверяла...

- Зачем?

Действительно, зачем? Она как-то не задавалась этим вопросом. Просто потому, что хотела. А почему она хотела?

- Наверное, потому что мне понравилось там сидеть.

- Где? - не понял Том.

- Там. В мясницкой, - в глазах своего собеседника она так и не встречала отклика понимания. - На лавке, ну, которая...

Хотя эти подробности были уже излишеством.

- Ладно, понял, - врёт, ничего он не понял. Да и понять не мог. Не потому, что у него на голове хоть кол теши (это он отвергал ещё до того, как успевал основательно так, сознательно обдумать), а потому, что это понять вообще не представлялось возможным.

Она отвела руку со свертком за спину и придавила его другой рукой. У нее был вид человека, который очень хочет, но совсем не может, пусть и тщательно обдумывает, что сказать. Спросить, точнее. Она открыла рот, провела языком по губам и закрыла. Воздух был холодный (зима все же), и потому через пару мгновений она их поджала и спрятала за зубы. Но все же сказала:

- Когда ты сказал "отравиться", ты... То есть, ты съел его?

Дура. За кого она его принимает? За обжору или местную "элиту"? Дура, не иначе. Но успокоим тебя, так и быть.

- Нет, конечно... Так, частично. А что? Презираешь? Думаешь: "Вот же пёс, мяса ему не дали, так он объедками питается"?

- А остальные, что, так думают?

- Кто так думает, у тех я мнения не спрашиваю.

- А у кого ты его спрашиваешь? - справедливо. Можно подумать, он с кем-то помимо своих "коллег" в разговоры вступает. Разве, что... Иннокентий, и почему, скажи мне на милость, все к тебе сводиться, а?

Она снова задала вопрос. Для нее - логичное продолжение предыдущего, для него - бред собачий.

- Слушай... На этой неделе у тебя не возникало ощущения, что в твоей голове кроме тебя есть кто-то другой?

За последнюю неделю у него возникало только одно ощущение: что не было никакой "последней недели", и она ему наглым образом врёт. Но ей он это говорить, конечно, не будет. Ещё чего не хватало.

- Нет. В моей голове или я, или никого.

Он готов был поспорить, что она скажет что-то наподобие: "последнее в приоритете". Но она не сказала. Вместо этого:

- Голова не болит?

Глупость какая. Опять всплыл в голове Инк, как он видел его последний раз, уходя. Но он снова отогнал его. Даже головой тряхнул.

- Нет, спасибо за заботу.

Для Марты последняя часть разговора грезилась какой-то... Ценной? Но все же ей казалось, что она не то спрашивает. Или не у того. А он, следовательно, не то отвечает. Совсем, совсем не то, что требуется.

Они попрощались. Дороти выпросила разрешения как-нибудь зайти. Потом. Они снова попрощались, теперь уже окончательно.
.
.
.
В тот день в "Дневнике" появилась пометка. В скобках: "неделя"; а после ещё одно, так же в скобках: "проверить окружение", с восклицательными знаками по обе стороны, сиротливо жавшимися, едва умещаясь, к каждой из скобок - их поставили уже после. И обвели пожирнее. Чтобы не забыть, видимо.

Том работал в те дни так, чтобы не оставалось времени, да и сил на что-то, помимо этого - или спать, или работать, с короткими, но регулярными перерывами на еду. Такая жизнь была проста - умещалась всего в пару предложений. Проста, не требовала объяснений и уточнений, не оставляла недосказанности. Такая, какой и должна быть жизнь, видимо, счастливого человека. Не разделенная на дни и даты, однородная, как похлёбка.

"Прекрасная в своей гомогенности" - пожалуй, единственный присутствующий в ней комок. Марта. Ей, мягко говоря, очень нравилась... Или она ненавидела эту фразу. Она была интересной, но чужеродной для любого живого существа, записанной на изжелта кремовой странице и обведенной волнистой рамкой.

Для нее дни не были "гомогенны" - нет, кажется, она жила с одной целью: не допустить, чтобы они стали такими. Дура. Любить стабильное постоянство и отрицать однотипность - ну что за идиотка?.. Как бы то ни было, она ненавидела объединять отрезки своей жизни общими фразами. Дочь своего отца, До-До.
.
.
.
Она вошла и села напротив стола с тушей, кажется, свиньи. Примостилась все на ту же лавку. Приперлась на рабочее место, не изменяя своим просьбам. Нравится, видите ли... Впрочем, она молчала, а "коллеги Тома по цеху" были солидарны с последним - она не мешала. Странное единодушие. Но для Дороти оно было естественным. Да ну?

Зима тянулась... Нет, текла так, что будто не было у нее, что называется, "истока", начала. Полгода? Дороти от нечего делать достала из сумки, не покидавшей ее рук с недавних пор, что-то вроде записной книжки и черканула по одной из сонма ее страниц куском угля. Четыре раза, с хрустом. Заключила в рамку два слова: "фенотипическая зима". Но то, чтобы она точно знала, что эта ересь должна означать - просто было в ней что-то от бесконечности. Идиотизм, но ей это, видимо, доставляло удовольствие.

То же удовольствие, что от пребывания подле, от прикованности взгляда к мяснику, Тому. Или к чему еще. У нее был талант глядеть на все подряд и не видеть ничего. Защитная реакция, можно сказать. "Вроде аллергической", - мысленно прибавила Марта.

- Чёртом все дери, да у этого быка задница пожирнее, чем у той "аптечной" потаскушки! Эй, мелкий, ну скажи же, а?

На "мелкого" откликнулись двое:

- Да ну тебя...

- А что, проверял?

Раздался смех, в одинаково лошадином исполнении трёх персон. Том в этом не участвовал, но сморщился и то ли одобрительно, то ли с какой-то другой непонятной, но располагающей интонацией хмыкнул. Дежурная шутка. "Потаскушка" же мотала на ус: скоро она научилась плюсом к прочим дарованиям ещё и слышать, не слушая - не то, чтобы ей было противно. Скорее слушать прицокивание, свист в зубах, сопровождающий вибрацию баритона в воздухе, было куда приятнее, не особо-то разделяя на слова: все равно, ничего слишком уж любопытного здесь не было и быть не могло. Почему? Довольно трудно скрывать цвет крови в жилах, будучи криворуким мясником. А уж то, что присутствующие здесь определенно относятся к этой категории, сомнений не вызывало. По ряду причин и длинной череде практических наблюдений - только "дневник" зря с собой таскала. Но все же таскала: дура, что поделать: принадлежность Марты к этой "категории" была неоспорима в картине мира Тома. Удар засчитан.
.
.
.
Это уже превратилось в привычку. Давишь на чертово лезвие обеими руками, так, что след остаётся; иногда руки коченеют, что согнуть невозможно - есть верный способ избавиться от этого. Засовываешь пятерню в пасть и дышишь медленно и тепло, во все брюхо. Потом, правда, привкус такой противный остаётся, металлический, словно фонарный столб лижешь - осточертеет все это, уж поверьте на слово. А знаешь, что если глаза от стола поднять, то встретишься с парой неестественно расширенных угольно-черных мартовских зрачков. Отражается твоя мордашка в них: смотрит, как будто на "живкование" (или "живульку", если по-простому) приперлась. Не отрываясь смотрит. А под ними красноватая линия рта на фоне бледных губ, и ещё что-то вроде оврагов, в которые жижа такая фиолетовая заливается, с каждым днем все больше - синяки. И вены на щеках разглядеть можно, если всматриваться - кожа как промасленный пергамент. Сама как прокаженная, больная какая-то. Глупо, но смотря на нее как-то жить хотелось что-ли. Идиотизм полнейший. Вроде: "Могло быть и похуже, чем у тебя, видишь же, да?" - ага, конечно... А вокруг лица длинные тонкие ладони - готов поспорить, чуть сожмешь и уже сломаются. Но лишь поначалу она держала их так - позже они начали отбивать мелкую дробь - теперь она прятала их между колен. Наверняка, тяжело приходится официантке с трясучкой в руках: Марта стала приходить к Тому чаще.

Однако как-то перестала появляться совсем. Какое-то время. Может неделю, может год - вряд ли они имели существенную разницу. Одинаково глубоко было наплевать ему на нее. Но проблема в другом: что-то это да должно было означать, селезёнкой чувствовал наш мясник. Нутром. И это ему не нравилось.

- Бывай... (А может: "пока"? Или "свидимся"?) - буркнул кто-то напоследок, оставляя Тома в гордом трудовом одиночестве. Хоть ещё и не поздно: птички, конечно, не поют, но вроде светло. Конечно, насколько отличаются "день" и "ночь", "свет" и "тьма" при луне, растягивающей свой свет в каждой нависшей водяной капле. А их тысячи. Миллионы. Миллиарды. Застилают полнеба фосфорицирующей пеленой, что и свободным от вероятности попасться на глаза какому-нибудь зеваке (или не ему) себя не чувствуешь, вот ни разу. Не смотря на это энной молодой особе все ещё приходится таскать в охапке невесть куда накаленный от мороза таз, о содержимом которого говорить попросту неудобно; а опять же энному молодому человеку проявлять полное безразличие, что к луне, что к солнцу, ибо в душной комнате, - его основном местопребывании, по части долга, конечно же, - не видно первого, равно как и второго. А что видно? А видно жуткую несправедливость ("суеверный ужас", ага), облаченную в "живчикову" тушу. Но он был вроде как и не против. И имел от этого всеобщее уважение (или страх - симптомы схожи, а не в различии суть) и более "вещественные" плюсы в придачу.

Даже Марта не соизволила явиться. Снова. Ладно, от нее-то точно толку немного. "Хотя сегодня должна была прийти," - вот, что он думал, вот, что ему казалось, в чем он почему-то был уверен. Кажется, ошибся. Он закрыл дверь и задвидул засов (противный такой скрип) и, что-то напевая, подошёл к "предмету приложения труда". Замолчал, со злостью щёлкнув зубами и прикусив язык - в голове мелодия была гораздо приятнее, чем в его бездарном исполнении. Мелодия, которую он когда-то слышал, точно, но вот где?

"Живчик" в этот раз был замечательный: хотя бы потому, что был мелкий. С темными, залитыми чем-то липким колодцами в глазницах и бугристой, изъетой оспой кожей. И жира почти не было - немногие к семилетнему возрасту могли его наесть. В общем, работа обещала быть быстрой.
.
.
.
Марта ждала. Ее любопытство... Нет, она-то знала, что это такое было: жажда разнообразия, интереса - стоила ей кое-чего. А потому она не могла не ждать. Все чесалось, хотелось смеяться или тонко визжать, силясь хоть как-то вымостить нервное напряжение, этого червячка, извивающегося в ее синюшной неизменно полуобнажённой груди... Она ждала. Понятия "час" и "секунда" стали взаимозаменяемыми, ибо не измеряли боле течение жизни - во всяком случае, ее, Дороти, жизни.
.
.
.
Дверь не желала быть закрытой. Впрочем, Том этому "поспособствовал" и с неожиданно весёлым видом направился в проулок, слегка помахивая своей неизменной в подобные ночи холщовой с относительно интересным наполнением ношей. Нельзя исключать, что это была напускная веселость, означавшая одно - он чувствовал приближение. Чего? Того, на что он уже в любом случае не мог повлиять.

Он не петлял, как заяц: в отличие от последнего, по итогу у него был один возможный пункт назначения. Но это не мешало ему пытаться, хотел он этого сознательно или нет. Те же заборы, те же одинаково убогие дома, та же дверь, за которой тут же была ещё одна... Чего же ты не бежишь к ней, не стучишь, не заходишь, зачем иначе ты сюда приперся, спрашивается? Нет ответа.

А чем же ты лучше, Марта? Зачем ты преследуешь его, почему идёшь след в след, стараясь не издавать шума (ох уж этот проклятый скрипучий снег!), что будешь делать сейчас? А когда дверь распахнется, а Инк, в привычной полушутливой манере упрекая его за поздний визит, увлечет, утащит его вглубь комнаты? Останешься стоять, так же, забывая чувствовать, осознавать находящийся вокруг твоей синюшной фигурки, обволакивающий ее мороз? Она знала, что если сейчас не приблизиться к нему, Тому, то уже не сделает этого никогда. Кажется, ей это кто-то когда-то сказал. Кто-то, чьим словам можно верить, наперекор "мнениям" прочих... Когда она вернётся, надо будет перелистать "Дневник". Освежить память.

Их разделяло расстояние шагов в пятьдесят. Это была слишком соблазнительная возможность разнообразить свою жизнь, чтобы отказываться от нее. Томас не мог ее не слышать: сначала спотыкающиеся шаги, а затем шумная отдышка за спиной, долетавшая до голой шеи влажным жарким, каким-то чахоточным паром. Не то, чтобы он знал ее "источник": его он мало интересовал. Последний же не решался предпринимать что-то далее. А что, если после этого станет просто невозможным возвращение к тому, с чего она начала, к чему приходила, пусть и с переменным успехом?.. Марту это раздражало. Вот о таких мыслях в последствии и жалеют - отдышка не утихала. В нее стали вплетаться жалкие, окрашенные голосом стоны - раздражение стало обоюдным. Том резко и как мог неожиданно обернулся и схватил что-то. Убежит ещё.

- И что ты здесь делаешь? Дура, думаешь, ты можешь преследовать меня, а я и не против, скажу: "Молодец, аптечная шлюшка, это то, о чем я мечтал"? - "чем-то" оказалась рука: неестественно тонкая и холодная. И правда, проще простого сломить. Том на ощупь был мокрый и горячий, - Я понятия не имею, за чем ты пришла...

Дороти уже не слушала. У нее была более важная задача: придумать, что сказать в ответ. Четкое и убедительное, милое и невинное.

- ...но иди-ка ты домой.

Твердое и, самое главное, не путаться в словах.

- Здесь тебе делать нечего, Марта, - он перестал говорить. Слишком рано, чтоб его.

- Я тебе что, мешаю? - глупо. Да и точно ли он понял? Она, Дороти, прекрасно понимала: если он сейчас переспросит, не согласится, накричит (любое из трёх, возможны комбинации, сир!) она и правда пойдет домой. Ты сама-то понимаешь, чего хочешь?

- Да, - Тому задали вопрос: он на него ответил. Нельзя позволяиь ему говорить, отвечать, задавать вопросы: как это было просто. Проще, чем что-либо!

Том лаял. Дороти не слушала. Она улыбалась во всю свою дурь. Даже давалась смехом от удовольствия: как же это было прекрасно, видеть выход, знать то, о чем и догадываться, и представить себе не мог этот дубина Том!

Он видел, что она его не слышала.

- Ты что, ненормальная? - он уже не знал, что ей сказать.

Она улыбнулась во весь рот, выдавая и обнажая все скромные возможности мелких желтоватых зубов. Она давалась от смеха, от счастья:

- Смотря, что подразумевать под...

- Заткнись, дура полоумная!

Это было обидно. Самое время выпустить на волю снизошедшее до нее озарение, ликуй, Том! Возрадуйся, Ганс! Смотри внимательно, Билл, мой милый Билл...

Она оттолкнула его (впрочем, "от" - приставка громкая, учитывая хлипкость ее физических возможностей... Во всяком случае, юркнула ему под мышку, протискиваясь к тому, что находилось за ним) и постучала в дверь. Затарабанила. Том пах отвратно, но оно ли того не стоило, ась?

- Ты... - с противоположной стороны, где-то далеко-далеко, щёлкнул засов. Том отпрыгнул от нее, шарахнулся. Дура... Ей повезло. Она придумала весьма рабочий ход. Идиотка. Догадливая идиотка.

- Мисс, чем могу служить? - открывший дверь не замечал Тома, что и неудивительно. Нет, не открывший, это был и близко не Инк: открывшая. К прочему, отличавшаяся не просто бледностью (она-то как раз была явлением распространным), скорее общей блеклостью, как дым: своего цвета не имеет, но и сквозь себя мало что пропускает. Так, из разряда тех "женщин", которые и в теории для кого-то там симпатичными не представляются. До-До ее не знала: она никогда не запоминала людей вроде нее. А вот Том знал: жена Инка. "Вобла", - то, что всплывало в памяти. Как же ее зовут-то хоть?..

Марта повернула голову к своему "предмету наблюдения", чтобы, хм, не смотреть, ни за что не встречаться глазами со своей "внезапной собеседницей"?

- Том, неужели, ваша личная жизнь оказалась более интересной, чем я могла предположить... ввиду ее наличия, - кажется, ее это забавляло. Что она знает, с чем играет, о чем говорит?! Форменная дура. Впрочем, До-До не могла бы утверждать, что присутствующие здесь были способны понять, что она имеет ввиду, хотя бы частично. Как бы то ни было, инковская жёнушка дернула щекой - более чем очевидно (даже для не отличавшегося проницательностью Тома), что теперь она абсолютно навсегда планирует делать на обращении "мисс" особое ударение. Примерно такое же, какое она использует к слову "Томас". Эдакая утонченная форма личной неприязни.

Наконец, она увидела Тома. А что хуже, узнала:

- Что тебе нужно в этом доме? - она не смотрела ему в глаза. Нет, ее взгляд был прикован к тому, что находилось чуть ниже.

- Я пришел к Инку, уж вам ли не знать, - тон голоса вполне доброжелательный. Пожалуй, слегка слишком.

- Убирайся отсюда, и вас, мисс, - ожидаемое особое ударение, - я так же попрошу уйти. Нечего тебе, Томас, здесь делать. Больше нечего. И так сделал все, что мог. - она, видимо, не имела желания участвовать в томовских спектаклях "подчеркнутого дружелюбия". Он наконец-то понял, что она так внимательно разглядывала: сумку. Узнала, значит.

Она была всего лишь женщиной, более того, весьма тщедушной женщиной, у которой даже при всем желании не хватило бы сил остановить здоровенного работника физического труда, пожелай он войти. Она не была глупой и прекрасно это понимала. И не была самоуверенной, но ей не оставалось ничего, кроме как кричать всем своим поведением, что это не так. Ведь поэтому ты уже не скрываешь (едва что не подчеркиваешь) в своем голосе "пренебрежение по отношению к стоящему перед тобой молодому человеку", не так ли?

- Что с Инком?

Она посерела. Это было заметно даже при таком освещении лишенным красочности... Постойте-ка, при каком это "таком"? Том не замечал этого раньше: за ее довольно костлявой неопределенных геометрических очертаний спиной густел багровый полумрак. Красный, как если бы весь мир вокруг заполнился алой пульсирующей жижей. Он повторил вопрос:

- Что с Инком?

- Он отдыхает, вернется нескоро, - ее взгляд не просто не поднимался: он увлек за собой и ее голову. К земле, вниз. Вот-вот согнется и просочится сквозь обледеневшие камни, заменяющие порог.

Дороти, кажется, что-то всё ещё приносило необъяснимый восторг:

- Так отдыхает или ушел куда-то? - впрочем, этот бессмысленный по ее мнению диалог слишком уж затягивался. Явный перебор, как игра в гляделки. - Всем же понятно, никуда он не ушёл.

Дороти попыталась отодвинуть застывшую в проёме женщину (хотя кто-то мог считать ее и девушкой... Если ему не изменяла память, она была немного старше Инка) в сторону, но та лишь расставила руки и короткими, от чего-то лишенными ногтей пальцами вцепилась в дверной косяк.

- Не пущу! Кому сказала, уходите от него, - голос пытался быть спокойным. Но был в полушаге от того, чтобы сорваться.

- Что с Инком? Я не собираюсь причинять ему вред, - дипломатия, Том? Неужели эта рыба для тебя препятствие, Том?

Она лишь потрясла головой, быстро, из стороны в сторону, а будто совсем лишенные хрящей ушные раковины поддрагивали вслед за ней. Нет. Нет, собираешься! Уже собрался, уже давно, ей ли не знать?! А ведь она говорила...

- Том, ты мужчина или кто? Неужели ты не способен взять и войти: ты же видишь, - Марта порой была довольно импульсивной, - она сама не знает, чего хочет! Так ты ничего не добьешься, для нее, нет... - "неуважительно говорить о человеке в третьем лице в его присутствии", так что Дороти все же подняла ее безобразно неподобающе для "мадам" поникший подбородок и обратилась к ней. - для тебя же будет лучше, если ты уйдешь с прохода прямо сейчас.

- Да ты даже не знаешь, о чем говоришь! - неважно, права она или нет, но она уже точно не имела права лезть в его, Тома, дело. Никакого права. Равно как и необходимости.

- Почему ты так думаешь, сеньор? - к ней вернулся приподнятый настрой. Кажется, он придавал ей наглости. - А если так: почему ты думаешь, что знаешь, о чем говоришь? А вы, "мадам"?

Это было так очевидно, что Том и представить не мог, как это объяснить. Да и не успел бы.

- Мадам, я попрошу вас отойти, - Дороти не кричала. Она просто спрашивала разрешения, из принципов вежливости.

- Нет, - "мадам" опять затрясла головой, плотно, до слез, сжав глаза.

- Почему вы не хотите нас пропускать? - Дороти продолжала.

- Нет, нет! - и тот же жест.

За ее спиной кто-то возник. Кто-то низкий и очень лохматый. Инк.

- Марта, что ты здесь делаешь? - Том первый раз в жизни услышал, чтобы он обращался к жене по имени.

- Инк, ну здравствуй, что ли! Как жизнь? - Том улыбнулся в шутливом жесте потряс в воздухе своей "ношей", всё ещё находящейся в его руке. Повел себя так, как ведут себя идиоты.

Инк поднял глаза. Слезящиеся, с краснотой вокруг, как от мороза. Он смотрел и не видел. Он не узнавал Тома, это было очевидно.

- Мата, к тебе гости? - он, кажется, даже не слышал, к кому конкретно эти "гости" обращались. Или не хотел слышать?

- Томас, - очередное особое ударение, - оставь сумку у входа. В этом доме больше не будут есть... - она слегка поколебалась, подбирая нужное слово, - людей.

Видимо, выбрала наименее ругательное. Она ушла с прохода. Больше не было смысла что-либо делать, чему-либо препятствовать. Какая-то мысль возникла в ее порядком измученном сознании. А может, ничего и не возникало, ибо "не может дерево вырасти в выжжённой пожаром пустыне".
.
.
.
- Том, как всеобщее самочувствие, состояние души и тела? - Инк просидел пару минут с упертыми в глазницы руками и вот теперь это было первое, что он сказал. Том все ещё стоял прислонившись к двери, не решившись войти. - Последнее, наверное, лично мне даже больше интересно...

Том уже не понимал, с кем имеет дело. Вроде как с Инком, но с ним ли на самом деле? Этого он не мог понять. Оставалось просто обходить стороной.

- "Том", говоришь? Ты меня узнал?

- Не сразу, - ответил он, немного помолчав. - Не увидел...

- Ты болеешь?

- Не знаю.

- На работу ходишь?

- Нет...

Он не знал, о чем с ним говорить. Конечно, это был Инк - кто ж ещё. Однако, какой-то не такой, как будто ненастоящий Инк. Он слышал его голос, и это был голос Инка. Он знал его. Но что-то в нем было не так.

Повисло какое-то нехорошее молчание, неуютное. Но нарушить которое боишься. Лишнее тому подтверждение: никогда ещё с Инком не возникало такой тишины.

Дороти тоже зашла. Она осматривалась, так, от нечего делать. Керосиновая лампа на шаткой тумбе - видимо, единственный источник света - была накрыта чем-то вроде одеяла. Шерстяного, красного, через которое свет еле просачивался, так что составить полную картину об этом человеческом обиталище возможным не представлялось.

Том тоже, хм, осматривался. Хотя ему и нечего было рассматривать, выискивать глазами то, что он и так знал. На первый взгляд не было никаких более-менее существенных изменений, за исключением атмосферы, как сказала бы Марта, "осмысленного бардака". Рядом с дверью висело зеркало. В нем были темные глаза. А над ними такая же шевелюра. А ниже - тьма, стенка. За его спиной скрипнула дверь, а через пару мгновений, как следствие, волна ледяного воздуха, от которой волосы на загривке дыбом встают. И дверь захлопнулась.

- И куда это... Эмм... Марту понесло среди ночи? - у Тома появилось хоть какое-то событие, которое можно прокомментировать.

- Кто? - Инк отнял руки от лица и покосился на Тома. Именно, что покосился, не поворачивая шеи, но все же направив тяжёлый взгляд темных глаз в сторону единственного "источника звука". Тому казалось, что у него были голубые глаза. Или они всегда, как сейчас, были какого-то грязного цвета?

- В смысле: кто? Ну, Мата, жена твоя, - неужели ему так хотелось показать, что он запомнил ее имя?

Кажется, Инк понял.

- А... "Нимфа"-то, - он снова не смотрел на собеседника. - Так ее не так зовут.

- Ты сам ее так назвал.

- Да? Назвал? Ну, может быть, - он потер виски. Голос у него был... незаинтересованный что-ли? Как будто он через силу заставлял себя произносить слова, хоть какие-то. Только Том это уже потом понял, когда основательно все припомнил и обо всем подумал, а пока Инк просто "был как бы странный".

- Кто ее знает... Может, пойдет утопится, здесь так-то недалеко, - это была шутка. Только в устах Инка она почему-то не звучала, как шутка. Скорее, как интересное, но а целом бесполезное предположение.

Том опять не знал, что сказать. Зато знал Инк и, кажется, знал уже давно.

- Том, куда она пойдет, если меня не будет?

- Куда ж ты денешься с подводной лодки, - это была попытка придать беседе более дружеский характер. - Ну, дав...

- Мне страшно, Том, - он не ждал ответа, и потому просто перебил. Потом бы он скорее всего не смогу быть сказать нечто настолько, хм, "инфантильное"?

- Почему?

Инк посмотрел на него, как на идиота. Или нет? Ну уж выражение лица он точно был не в состоянии "запомнить и проанализировать".

- Если бы знал, если бы мог объяснить... - он весь сморщился, ему было противно от собственных слов.

- А ты оказался довольно слабым... Инк, если не ошибаюсь? - Марта, до сих пор с заинтересованным видом изучавшая "агрегат", словно бы снова возникла из ниоткуда. Лучше бы не возникала. - Молодец.

Это было настолько неуместно, настолько не вязалось ни с чем, что Том даже придумать не мог, что ответить.

- Да, Инк. Ты не ошибаешься, - видимо, он только сейчас ее заметил. Но ему было вроде как бы и все равно.

- Ну так вот, Инк, есть у меня к тебе один вопрос, - она приблизилась и села на край стола, за которым все ещё сидел "Иннокентий". - Тебе никогда не казалось, что в твоей голове кроме тебя есть кто-то другой?

Первый раз в жизни Том почувствовал, что все это что-то ему напоминает, что-то до боли знакомое, но он и представить не мог, что именно. Иными словами, это было "де-жа-вю".

- Ты что, совсем больная? - Том явно не понимал, к чему это она.

- Здесь больна совсем не я...

- Кто ты? - зато Инк, кажется, понимал. Даже из-за стола вскочил. Его тучное тело била крупная дрожь. - Кто ты? Что ты знаешь?!

- Я - ничего, - "но очень хочу знать". Это она говорить вслух не стала: ее могли неправильно понять. Да и нельзя, просто невозможно было понять это "правильно". - Однако, я могу помочь тебе. У тебя особая болезнь, Инк...

"Паразитическая".

- Да что ты несёшь, шлюха ты эдакая, аптечная... - Том прямо таки кипел. Ещё немного и "Бам!" взорвется.

- Вот именно, что "аптечная", - предыдущая реплика, видимо, ее не особо интересовала. - А кто работает в "Аптеке"? Лекарь. А кем я ему прихожусь?

Бред. Это был настолько очевидный бред, что говорить об этом вслух было попросту глупо.

- Что ты хочешь взамен? - Инк, кажется, не видел в этом ровным счётом ничего бредового, никакого противоречия... Да ты и правда болен.

- Взамен? Ничего, - "ничего такого, что ты не можешь мне дать": пожалуй, тоже фраза не для их ушей. А не говоря ее вслух, она и сама готова была поверить в собственную бескорыстность. - Ну что ж...

Она соскользнула с края стола и "грациозно виляя бедрами" подошла к порогу - взяла то, что оставила там при входе. Сумку или кошелку из превосходной телячьей кожи. Том ее узнал: она часто носила ее с собой в последнее время. В ней что-то звякнуло: явный удар стекло о стекло. А затем: и тонкая струйка жидкости из одного в другое. У нее даже руки почти не тряслись, против обычного. Профессиональный навык, До-До?

- Вот и лекарство от многих, если не от всех бед, - она разжала сцепившиеся в замок руки и Инка, вложила в них стакан с серо-коричневым (вроде знакомым, а вроде и нет) пойлом, завела оба его больших пальца назад, в обхват холодного, ещё запотевшего с мороза стекла. - Не сопротивляйтесь, сир.

Она сказала это у самого инковского уха, обдавая его шею влажным дыханием - но тому было не до того. Совсем не до того. Он выпил, как только мог, взахлёб. А после опустил стакан, прижал к столу - под его дном что-то хрустнуло. Том успел увидеть (или не успел, а его больному сознанию лишь привиделось, черт его разберёт) нечто блестящее, разделенное на грани, длиной где-то в пядь... Крыло. Что, неужто и его ты где-то видел, а, Том? Даже не то, чтобы откровенно хрустнуло, скорее смялось с эдаким шуршаньем.

- Как целофан, чтоб ее, - сказал Инк. Да, Том покрутил головой, но сомнений, кажется, и не было: его слова. Что?

- "Целофан"? Это ещё что?

- Прости? - Инк, видимо, честно не понимал, о чем это его спрашивают. Подводит слух?

- Ты только что сказал: "шуршит, как целофан".

- Я сказал? Возможно, - он задумчиво крутил стакан, следя как его грани наливаются и тают, отражая единственный источник света. - Но уж точно, что это такое: знать не знаю, Том.

Он поставил сосуд дном кверху. Как следствие, гладкое отлитое стекло со стуком сравнялось со столешницей. Чья-то рука легла Тому на плечо.

- Не беспокойся: он ещё узнает, - кажется, Дороти в этом совершенно не сомневалась.

- И что ты имеешь ввиду, позволь спросить? - он отошёл: ее рука перестала до него доставать. Поразительная развязность, "юная леди".

- Так что, мисс будет приходить ко мне почаще? - это звучало, как прощание. Заслуженно, "мисс" уже закупоривала почти полный сосуд из черного стекла и, судя по всему, действительно собиралась уходить.

- Только, если ты этого захочешь. Впрочем, - она разговаривала с ним так, будто они давние знакомые... Хотя эта "манера вести диалог" уже стала обоюдной, - для тебя же это будет только на пользу. Вы довольны лечением?

"Это уже не лезло ни в какие ворота. То есть до такой степени не лезло, что не имело смысла ни говорить, ни кричать, ни молчать", - одна из первых записей, а потому отличавшаяся особой старательной каллиграфией. Забавно, правда, Томас?

- Если оно окажется в должной мере эффективным, - наш мясник просто ушам своим не верил. И потом не поверил, нещадно вырезая это из своей памяти: бедняжка, ох как много ему пришлось "вырезать"! - Впрочем, есть ли к меня основания в этом сомневаться?

- Я бы сказала, что нет, - она почти пела. Она улыбалась. И Инк, вместе с ней, тоже улыбался: лыбился во всю дурь, радуясь непонятно чему... Хотя, вполне понятно: всем (им двоим-то в особенности), кроме Тома. Ему это не нравилось. Но почему-то он подумал, что, видимо, придется смириться - так будет всегда. Идиотская мысль. И почему в его светлой башке преимущественно идиотские мысли не забывались, в отличие от всего прочего, никогда? Ганс, может ты знаешь, а?

Дороти... Нет, Марта вышла. Тому должно было стать лучше. Но кому должно-то?

- А эта твоя... Вернётся?

- Кто?

- Ну...

- А-а, - Инк понял, да? - хммф...

Больше он ничего от него не услышал. Им все же не о чем было говорить и Том ушел. Инк, кажется, и не заметил: слишком он был ослеплён собственным, одному ему понятным (или им двоим?) счастьем... Опьяняющей эйфорией.

Том не собирался верить в происходящее... Это был бред, это был кошмар, это была горячка, это было что, черт подери, угодно, но только не реальность, в которой он вынужден существовать. Поднялся ветер, от этого слезились глаза. Дороти исчезла. К стене едва покинутого им дома примерзла какая-то тряпка: он ее отодрал. Это был лоскут оставленной сумки, растасканной, разодранной кем-то, размазанный вместе с содержимым по всей улице - быстро, гадина. Собаки, наверное...

- Или стрекозы, - сказал он самому себе. Стоило закрыть глаза и на внутренней стороне век сновали туда-сюда огромные, просто гигантские тропические стрекозы. Они звенели в ушах, щелкали и клокотали, шурша целофановыми, отлитыми из какой-то непонятной Тому (зато Марте, видимо, понятной) массы, раздирали в клочья, соскрябывали эпителий с чего-то внутри, с ушных проходов и пищевода... Том был бы счастлив выгнать их, вытянуть из-под кожи за длинные цельные вихляющие брюха, но только толку немного вытаскивать того, кто уже нагадил в самую душу, заложил кладку, из которой проклюнутся личинки и съедят его изнутри, всего, без остатка... Ему даже не хотелось говорить, какая это была "идиотская мысль". Кажется, когда он был маленьким, совсем-совсем маленьким, но уже неприятным каким-то мальчиком, он... Что-то произошло. Только вот он никак не мог вспомнить, что именно. Да и происходило ли? Было ли на самом деле то, о чем никто уже и не вспомнит, хоть трижды оно будь "важным"? Он бы сказал: "А какая тогда разница?". И был бы прав. Тогда, когда-то там...
.
.
.
Жизнь потекла странно. Он пил, ел, работал и спал - жил, как жили до этого, как будут жить после этого, как живут сейчас. Даже Марта не нарушала однородности похлёбки под этим самым гордым названием - жизнь. Кажется, это было просто. Бессмысленно, как было до этого и как будет и впредь. Так ли это плохо? Так ли это хорошо? Это просто. Так ли тебе хочется это изменить, Том?

"Простое стремится к сложному, сложное - к простому", - запись, совокупность, сплетение слов прямиком с первой же страницы "Дневника". Многострадальной, залитой водой, выбеленной то ли солью, то ли ещё чем, страницы не менее многострадальной книженции... "В таком начале любому разумному человеку не усмотреть иного конца", - но это уже выхваченное из середины, где и чернила ярче, и почерк разборчивее. Интересно, да?

Но черт, как же это было давно, как едва не утратили смысл кривые заголовки, желчными протоками связывающие все эти многочисленные, но отчего-то, кажется, бесполезные словоизлияния с более чем "полезной", возможно "вынужденно-полезной" реальностью. Но лжец тот, кто сказал бы, что автор этих строк не готов был продать да них душу, ибо они заключали в себе нечто более значимое - навязчивая мысль, ставшая мантрой, главенствующей, превосходящей в значимости все прочее. Однако, временами "Дневник" содержал что-то, неотделимое от первоисточника: возможно, потому что слишком старое (да, Билли?) или, напротив, слишком свежее (спасибо, Том!). Наверное, последний был в некотором смысле прав: Дороти была просто поверхностной особой, Марта была дурой. Марта...

Кем ты являлась, а, мисс Сейдер? Дороти для того, от кого ты при всем желании не можешь кое-что скрыть. Мартой для тех, кто дал тебе это имя. Для Билла, для Ганса Мельника, для Тома. Билл. А ведь и ты "Билл" - для Марты. Почему?

- Билл, - все также бледные, почти белые губы с красной линией рта растягивались, произнося это имя, в некое полу-подобие улыбки и искажались в отражении черного глянцевого стекла. С противоположной стороны в стекло вплелись пальцы. Широкая и короткая, здесь эта пятерня длинными когтями убегает по цилиндрическому, слегка зацарапанному боку.

- Что вы сказали? - кажется, его собеседница, "миледи", не слышала, не хотела отвечать, а может и хотела, но не могла придумать, что ответить: один черт. - Мисс Сейдер?

Марта довольно мило, собрав щеки кверху, улыбнулась. Будто спохватившись.

- Оу, ничего, сеньор, сущая безделица, - гранёный стакан вновь заполнился наполовину. "Источник наполнения" же был закупорен и в силу мер предосторожности убран в сумку.

- Кто такой Билл?

- Какое это имеет значение? - слегка прикусив нижнюю губу (самый "изысканный" прием из ее довольно скромного, пусть она бы это и не признала, арсенала), она поднесла чудодейственный напиток к инковским губам и наклонила стакан. Он выпил. Это было тяжело, это было только начало, но скоро должно стать проще, но это ли того не стоило?

- Вы так любезны, душечка... Марта.

Марта. Снова Марта. Вновь она. Она прекрасно знала, что у него не было причин так ее называть, пожалуй, за исключением одной - изменяющей многое, причины, по которой она и находится здесь, причины, оставляющей в ее жилах едва что не на четверть меньше положенного объема крови... Причине, по которой это стоило записать. По крайней мере в виде вскоре, велика вероятность, неизбежно утративших ценность заметок.

Инк, кажется, уже не видел ничего вокруг. Это был хороший, просто замечательный знак.

- Кто же такая Марта?

Он улыбнулся:

- Вы, миледи? Или же нет? - видимо, он что-то вспомнил. Ох, и часто же это выражение будет застывать на твоём лице, Инк! - Знаешь, когда я... Говоря о том, что леди пойдет и утопится, думал ли, хотел ли представлять, как это будет на самом деле? Но говорил и видел..

Этот пекарь был особым случаем: нельзя было его упускать. Очень податливым - нельзя упускать, совершенно, Дороти, нельзя!

И сотни, тысячи букв, складывающиеся в слова, текшие ровной рекой из глотки "источника", заставляющие впопыхах дергать грифелем руку "приемника" (терминалогия, нагло выдранная откуда-то из первых двух десятков страниц):

- ... соскальзывают, как эфир, туман, окутывающий скалу, обращенную в человека, тело, изваянное из мрамора...

"...что за грубый фанатик вообразил, что ветра рождены разностью (атомосэфирного? Атомосферного?) давления: нет, скорее я готов поверить, что..."

- ...нет, сир, ваши рассуждения в разы более тривиальны, чем, - дальше разобрать что-то было совершенно невозможно: Инк выкрикивал отдельные слова, булькал, захлебывался ими... Та, которую, кажется, он так отчаянно воспевал, та, единственной из которых он он был нужен, "нимфа", ревела, не срываясь на крик, обхватывала его руками и шептала ему что-то, успокаивая то ли его, то ли себя, - так, как могла делать это мать безнадежно больного, страдающего, невыносимо страдающего ребенка... Так была надо, Инк, правда?

Маленькая пометка на полях: "Марта". Подпись? Нет, что-то другое. Что-то. Для Дороти это были бесконечно интересные дни. Дни, счастливые для Инка. Дни, неразделимо страшные для его спутницы. Так какими они были, а?
.
.
.
Кажется... Нет, можно было с полной, подкреплённой соответствующими "наглядностями", уверенностью сказать, что автор уже даже и не пытался "выуживать" что-то общее, основное, хм, концентрированное. Нет, она записывала все, что достигало посредством "вибрации воздуха" ее ушей (и, черт, какое же неописуемое наслаждение приносили ей подобные формулировки): о, она даже с гордостью принимала тот факт, что подобная неразборчивость стоила ей мозоли на безымянном пальце - от карандаша, видимо. И, нельзя не признать, порой ее "труды" и правда представляли из себя нечто... Любопытное. Преимущественно для нее, но для нее ли одной? Как бы то ни было, как же ты полюбила сам процесс, детка, какую же не сравнимую ни с чем прочим страсть, все более не отягощаемую ничем, ты испытывала к этим страницам!

"...вся наша жизнь лишь сну подобна и сном окружена, правда же?"

Черт, это уже было слегка не то. Ну что ж: Дороти ничто не мешает зачеркнуть последние полтора слова, за исключением, разумеется, поразительного перфекционизма. Что ж...

- Правда же? - Инк принялся сновать по грубой сухой простыне правой рукой, как был, со взглядом, устремленным в потолок. Что-то ищешь? Поддержки, утешения? Кого-то? И кого?

- П-правда же? - все тот же бессмысленный вопрос. Конечно, в сопровождении все того же бестолкового жеста. Все в том же беспомощном, лишенным возможности даже встать на ноги, положении. Он так совсем, что называется "загнётся". Дороти этого не хотела. Впрочем, она была почти уверена, что знает верный способ во всяком случае отстроить это пренеприятное событие... Но это шло вразрез кое с чем другим. Так что нет, увольте. И извините.

- П-правда же?.. - кажется, он задыхался. От чего, что тебе давит на грудь, Иннокентий? - Марта? Марта!..

Кого же ты звал? Ту, которая сидит к изголовья и с заботой приподнимает твою головушку и поит тебя чудодейственным лекарством или все же ту, которая лежит там, у стенки, беспредельно устав от вас обоих: себя и тебя, глупенького, не осознающего, какая пропасть разверзлась под твоими ногами? Ага, Инк, "нимфу", на присутствие, равно как и на отсутствие которой с некоторых пор тебе откровенно наплевать - ну же, признай это, дорогая, не мучай себя!.. Так есть разница?

- Марта... - кажется, он готов был расплакаться от "одиночества и беспомощности", я полагаю. Она взяла его руку в свою.

- М-марта... - впал ли ты в беспамятство, Инк, чёртов пекарь, или же напротив: внезапно очнулся после долгого сна? Надеюсь, что второе. Оно должно пройти быстрее. - Мне так страшно, мне так страшно, Марта...

Она влила ему в губы ещё пятую часть стакана. Он морщился, его глаза слезились: но так было надо.

- Вы не лгёте, сир? Вам, извините за неуместную прямоту, страшно?

Кажется, ему стало лучше. Ведь лучше, Инк, ведь обязательно же, Инк?!

- Страшно... Что есть страх?

"...животный инстинкт, верховная цель которого - сохранить жизнь испытываующего его..."

- Но неужели человек не знает несравненно больше зверя?

Это было что-то знакомое. До боли знакомое.

- ...что за извечная демагогия? Уподоблять человека псу или пса человеку, ставить ли, разбрасываться ли... - лицо Инка исказилось выражением, к которому слишком уж оно было непривычно, ибо это было чистейшее отвращение. - Что за идиот удостоился вечной жизни?.. Хм, видимо тот же, который возомнил себя вправе говорить о чем-либо "вечном".

"...я не люблю, когда вечностями разбрасываются..."

- ...что вы видите...

"...вечного?" - Марта вспомнила, что же ей это напоминало. Перо (оно было меньше приспособлено к "кочевому образу жизни сиделки", но более привычно) скользнуло к полям: приписка (или заметка?) "Билл. Том (?)"... Нет, ну что же это она в самом деле. "Том" - зачеркнуто, а вместо него выведено "Ганс (?)". Вот так более правдоподобно. "Вечная жизнь", да? Ну что ж, она вполне рационально полагала, что это также заслуживает отдельной пометки. На полях.
.
.
.
На полях... Кажется, они и соединяли это графоманство с, извините за громкое слово, "реальностью", его породившей. Следующая заметка: "Скала, море и плоть - утопленница (?)". А спустя пару страниц автор, видимо, вернулся к ней и зачеркнул вопросительный знак... А позже вновь поставил. "Ни в чем нельзя быть уверенной до конца", Марта - или ты не веришь тому, что пишешь, а?

- А должна верить?

- Что, Марта? - спросил Инк. Видимо, она едва что не последнее, на что он ещё мог... Или ещё хотел реагировать. Ну что ж, пускай, достойному вопросу нужен достойный ответ! Да?

- Инк, ничего, совсем, ничего, - последнее слово она произнесла по слогам. Ах да, и ещё провела ладонью по липкой колючей щеке, дабы уж точно в полной мере удовлетворить жажду общения своего собеседника.

- Да, Дороти, - он заснул. Что же менее привычно: Марта или До-До? А может, мисс Сейдер?

"Нимфа" в тот день ушла и не вернулась. И на следующий тоже. Устала, моя дорогая? Все же она оказалась сильной, не правда ли, мой милый Билл?

"...а взгляд ее устремлен вниз и страх живёт в ее неспокойном сердце. Но что есть сердце под этой изуродованной, нашедшей в собственных глазах лишь временное утешение, оболочкой? Оболочкой, требующей свободы... От своего наличия. "Оболочкой", вошедшей в мнимый, май чере (?), конфликт с тем, что снабжает его жизнью, гонит кровь, заставляя существовать. Ну что за тривиальность".

(Что конкретно?)

- Бездонный ли ты сосуд, Инк?

- Неуместно "без", - соответствующая пометка... Недописанная. Это было слишком уж бессмысленно, что уж там. Но с некоторых пор это стало любопытной игрой, правда, Билл?

- Что ты думаешь о Томе, Инк? - глупый вопрос, но почему бы и нет? Только вот он не спешил на него отвечать. И не поспешит: он не понимает его сути. Она знала, где ее промах: имена. Едва ли он различал людей. Почему?

- Что ты думаешь о мяснике? - мгновенная ассоциация. Готова поспорить, это уже было куда лучше.

- Веревки... Нет, лианы, по которым скачут безголовые свиньи. Если ты, мой друг, спросишь меня о мясной лавке. Ха-ха, - не смех, просто лишённое какой-либо интонации произношение этих четырех букв (впрочем, "лишённое" в той же степени, что и все прочее). Он словно намечал реплики, но не отыгрывал их.

- Свиные туши?

Неразборчивое бульканье. Да в нем, кажется, и при всем желании разбирать было нечего.

- Марта?

- Марта, - видимо, это был конец "реплики". Максимально возможная смысловая нагрузка. Не объяснишь? На тебя это похоже.

- Девушка?

- Ничто, наделяемое всем. Обрастая прочим, оно само представляет из себя совокупность... Чего?

"...огня и ладьи, текущей по чему-то глубоко аморфному..." Продолжай, Инк.

- ...едва имеющему к ней отношение, но все же имеющему, не так ли, мой друг? Нечто, то ли отраженное, то ли воплощенное в снах и в них же, но изваянных в нечто осязаемое...

"Суб-ли-ма-ция", - До-До не до конца была уверена, что запись правильна, однако весьма близка к оригиналу. Только чем?

- ...о, вы изволили говорить о сновидениях! О, этих песнях прямиком из загробного мира, нареченного подсознанием. Царством, фундамент которого отлит из желаний...

"Только вот из каких? Насколько тривиальны они могут быть? Насколько первозданно-нетронутыми они являются на самом деле? Насколько мы можем им доверять?" - он очень быстро говорил. Благо, Марта тоже была способна быстро, до скомканной боли в кисти рвать бумагу чертовым пером...

Инк почти кричал. Хотя, для обладателей нежного слуха, это было далеко не "почти":

- ...есть ли этому конец? Какие выводы, мой глубокоуважаемый, можно делать, какие доводы приводить в области, само существование которой не отвергается, но ставиться под сомнение: нет, вопрос стоит о целесообразности подобных измышлений! Доказательства дьявола...

Как же это стоило записать, мой сеньор!

- ...но нельзя и опровергнуть. Почему, спросите вы, мой друг? Как раз это-то можно подтвердить... С той степенью относительности...

"...с которой мы можем это допустить". Продолжай, Иннокентий, не останавливайся.

- Не пускайтесь в демагогии. Да-да, в конце концов, вы правы: верховный судья любой теории - эксперимент. Только вот... Только что́ ему препятствует, говорите? "Пока жив, ты можешь многое" - как глупо и тривиально...

"...как располагает к отхождению с позиции теоретика," - почему-то ей не хотелось дописывать это предложение. Хотелось... Бежать? Нет, нельзя отказываться от такого шанса, Марта, просто непростительно, Дороти.

Инк замолчал. Кажется, он не договорил, нет? А если и да... Как-то странно он замолчал. Словно заставил себя уснуть через силу. Или проснуться. В такие минуты всегда становится жутко неудобно оставаться в прежней позе, не правда ли? Иначе зачем ворочаться? Зачем так шумно втягивать воздух и выпускать его сквозь зубы, с рычанием? Что конкретно ты хочешь "применить на практике", Инк?

- Пить... Дай пить, миледи... - будто и не было прошлого крика. Одна хрипота, одна сиплость, граничащая с удушьем.

- Пить, Марта, пить... Пожалуйста...

Некому было уже прижать твою голову к груди, Инк, шептать на ухо, что все будет хорошо, лить слезы, смотря на нечто подобное... Оставался тот, в ком это вызывало отвращение. Страх. Ужас... Чего ты испугалась, Марта? Разве не этого ты хотела? Конечно, не этого... Но ведь это следствие, так?

- Прошу... Одну кружку, М-марта...

Она наполнила стакан серо-коричневым пойлом. Он смотрел на нее прося, умоляя лишь о сущем пустяке. Ей противилась сама идея приближаться к нему. Она не могла это объяснить. Но могла подписаться под каждым словом.

- Пожалуйста... Прошу...

Она подошла, протянула стакан двумя руками, видимо, для устойчивости. В него уже не было необходимости его вливать - он выхватил его. И выпил. Махом. Сел... Хотя нет, кажется, для него это всё же было весьма проблематично: приподнялся на локтях, уронив голову на волосатую, потную, розовую грудную клетку.

- Что такое, Иннокентий?

Она вновь села у изголовья на шаткую тумбу, взяла его за руку. Успокаиваешь буйного больного? Поддерживаешь его черезчур чувствительнуб натуру? "Жест альтруизма", Дороти Сейдер? Нуждался ли он в нем на самом деле? Нуждался ли. Так ли, как ты могла это представить себе, Марта? Так ли.

Он выдернул свою пухлую короткую кисть из ее. Зачем? Чтобы схватиться за запястье: это было куда удобнее. Это было куда надёжнее. Она чуть не задохнулась:

- Что вы себе позволяете, сеньор?

- То, что позволяете другим вы, Дороти. Нам в том числе, да?

Это было просто, логично, это было справедливо, она, До-До, готова была с пеной у рта доказывать это любому гордецу и эгоисту, любой ханже - кроме себя самой. Это равноценный обмен, Дороти Сейдер. Тебе не должно быть противно и, уж конечно, черт тебя подери Дороти Сейдер, тебе не должно было это нравиться, обязано было не нравиться, обязано быть принято, как должное... Обязано, слышишь, Дороти Сейдер? Ты не можешь его ненавидеть, я знаю это, ибо тебе ли самой это не знать, Дороти Сейдер?

- Дороти, дорогая, мне кажется, или ты боишься чего-то? - он немного помолчал, скрипя тряпкой по стенкам и без того чистого стакана. - Неужели меня?

- Что..? - "Инк": но она вовремя прикусила язык. Нельзя забывать, с кем разглядываешь... Но несмотря на это, она не помнила и потому вглядывалась пытливо и отчаянно в того, кто с ней говорил. Это был обладатель сухих морщин у уголков глазных прорезей, в коих уютно и довольно глубоко расположились светлые водянистые радужки, совсем уж несимметрично скрываемые прищуром на одну сторону: мистер Сейдер. Точно.

- Кажется, ты, душечка моя, вообще не с нами, - он хмыкнул и повернулся к находящемуся сзади от него "буфету": пополнить ряды тертых-перетертых (не совсем верно, но звучит забавно) стаканов. - Мечтаешь о чем-то, крошка моя?

"Душечка", "Крошка"... Как же вы бываете милы, месье Сейдер! "Дорогуша До-До" театрально надула губки и едва что не легла на барную стойку: благо, сегодня раннее утро вполне надёжно обеспечивало отсутствие публики.

- О чем же мне мечтать, месье?

- Видимо, о благополучном исходе того, что ты скрываешь от меня. Пытаешься скрыть. А может, и не только от меня.

- Я? Скрываю? Право, ты обо мне порой слишком уж низкого мнения...

Звук выдвигаемого ящика стола. Она и правда боялась. Однако, так же точно она знала, что сейчас выказывать свой "животный ужас, сеньоры" - весьма глупо и уж наверняка безосновательно: ему не нужны "драмы" даже при возможных случайных свидетелях. Ему не нужны слухи, слышишь меня, Дороти Сейдер?

- Полагаешь? И можешь подтвердить истинность своих слов прямо сейчас, Дороти? - он сжимал в руке что-то металлическое. Она знала, что именно. И это было предсказуемо: а раз так, то все под контролем, не правда ли?

Она расстегнула рукав и протянула ему обнаженную до плеча руку. Как она была, со шрамом, наслоенным на сотню предыдущих: уже едва заростал. Не суть, До-До.

- А ты хочешь проверить?

Он взял поудобнее короткий блестящий (не ты ли делала его таким, Марта? Молодец, хорошая девочка) клинок: так, вроде бы так, как брал сотни раз до этого, положив указательный, длинный, как и у нее самой, палец на твердое гладкое лезвие. Но он улыбался. Значит, это была игра. И ты в ней участвуешь, улыбайся и ты, Дороти. Не стоит нервничать. Он не станет делать этого здесь, ты ведь слишком хорошо его знаешь, так?

- А ведь рука уже еле заживает, как вам не стыдно, мистер!

- Ну что ж... - он как будто намечая в задумчивости поводил рукояткой кинжала по белесой, расписанной сеткой вен руке: туда и сюда, влево и вправо, воспроизводя совсем уж какие-то невозможные фигуры. Ведь твоя дочь знала же тебя, правда же? - Поверю уж вам на слово, негодница.

Он выпустил ее руку из узловатых пальцев.

- Вот так возьмёшь и отпустишь?

- А что-то могло измениться со вчерашнего вечера? И чего это я о тебе такого не знаю?

- Конечно, ни-че-го.

"...того, что представляло бы для кого-либо хоть сомнительный интерес", - это была ложь. Но ложь субъективная, как и сам "интерес", так что и относительная в каком-то смысле. Впрочем, это ли не отговорки, Марта?

Кое-чего он не знал. И кое-что изменилось. Скажем, на старых (а потому имеющих свой особый пряный запах) страницах, чуть было по глупости не оставленных (впрочем, в очередной раз) на злополучной шаткой тумбе, появилась кой-какая запись. В сущности, безделица:

"Что есть страх? Механизм, возбуждаемый в животном, целью которого является, если мне позволят дать стол вольную интерпретацию, "предохранение" объекта действия от различного рода неприятностей. Однако, насколько уместно желание вызывать его среди... "Человеческого социума", это ли не то, что вы хотите сказать? Увольте! Остаточный эффект... Или неточные, подверженные излишней раманти (романти?) зации, данные? Насколько велико значение "данности"? Право, не будет ли это <...>"

Вот, собственно, что ты и требуешь, Марта, да? Интересное же ты создание, невероятно причем... И тебе ли это не знать, да? Так ведь? Инк. Страх, говорите? Неужели автор боится своего "поставщика информации" (вопрос: насколько достоверного, да, Ганс?), даже без видимых на то причин? Почему? "Каждый слышит то, что хочет слышать и видит то, что хочет видеть", - цитата, а догадайся-ка, моя До-До, с трёх раз: откуда? Забавная ситуация, не правда ли? Не правда ли.
.
.
.
Что до Тома, так тот готов был дать голову на отсечение, лишь бы с такой же уверенности рука энной молодой особы могла бы накорябать в своей "книжечке" нечто из разряда: "...так же верна и обратная теорема: каждый не слышит и не видит того, что для него по какой-либо причине нежелательно". Только вот ни за что она это не "накорябает", ибо при всем твоём, мой горячо любимый Томас, таланте не брать в голову то, что не хочешь - это не так, нравится тебе это или нет, прости уж. (А может, ты сам себе не признаешься, чего ты хочешь на самом деле?) Разумеется, не станем спорить (тем более, мы оба знаем, кто в итоге окажется более настойчивым и непоколебимым, как осел), Том был убежденным "кузнецом собственного счастья", а потому старательно и исключительно самостоятельно закрывал глаза и уши... Ну что вы, увольте: демонстративно не делал этого, хотя бы потому что начало каких-либо, даже "предупредительных" мер означало признание проблемы, причины, повода для них. А его, повода, конечно же не было. Или же вы не согласитесь с тем, что штиль однозначно не может считаться событием, ибо он-то как раз и означает, хм, "отсутствие" (отсутствие, слышишь, Дороти Сейдер?!) этих самых "событий". В общем и целом, скрываться от заразы, существование которой он категорически отрицает, давалось Тому с переменным успехом. Том и это отрицал, - если по существу, то это были праздные рассуждения и вообще игра слов. Вот.

Хотя... Ты ведь не смог "вырезать из памяти" это, мой друг, я ведь не ошибаюсь:

- Слышали новость?

- Какую, - он ждал животрепещущего продолжения, ибо распространение и посвящение в тонкости "услышанных новостей" весьма замкнутой и отгороженной от мира мясницкой породы, вне сомнений, было делом благородным.

- Какую-то бабу утопили.

- А может не "ли"? А может "лась"?

- Ой, девочки, пошли гадать на кофейной гуще...

"Кофейная гуща", говорите? "Кофейная". Интересно, это должно что-то значить? Видимо, то же самое, что и "целофан": ну не мог же каждый свалившийся черт знает откуда набор букв означать что-то, с другим набором букв мало связанное - хотя, это была ерунда. И уж не знает наш мясник и знать не может, из каких таких вполне рациональных мыслей она сплавилась в его мозгу.
.
.
.
Это была просто прогулка с утра пораньше, в исключительно образовательно-познавательных целях. Он не знал, почему пошел. Ах да, ему же нечего было остерегаться, чтобы ненароком чего-то энного не узнать, как мы могли забыть! Том и штук пять обладателей идеально характеризующих их выдающиеся стороны личности кличек. По совместительству (впрочем, здесь было легко углядеть и некую причинно-следственную связь), носители неудобоваримых имён. Было довольно прохладно, а на горизонте на сушу наступал какой-то бело-голубой нарост - это было далеко. Труп они нашли почти сразу. Видимо, определенную роль играло наличие "Всезнающего Ястребиного Глаза". На то, что было одеждой, хотя теперь уже и не могло так назваться, потому у что одежду носят люди, намерз мутный лёд. Кожа, хотя нет, пленка, заключавшая в себе какую-то распухшую, едва что не желеобраз... В общем, тело, была разбита. Невозможно было в "этом" узнать человека, тем более, что никто из присутствующих абсолютно точно не знал его и в лучшие времена.

А что Том? Оно лежало здесь для него. Находилось тут с единственной целью: чтобы он его увидел. И понял что-то. Вот, собственно, и та очевидная "навязчивая мысль", от которой он просто не мог (или все же не хотел? Потому что боялся потерять?) избавиться. Она разъедала его ровное, а оттого замечательное и счастливое бытие. Он определенно не мечтал видеть его... Тем более так: постоянно, ибо мысленно. Как если бы он делал это сознательно - как же это его раздражало.
.
.
.
Как-то к нему снова пришла Марта. Ну что же, просим, мой ты элемент прошлого постоянства, которое, впрочем, изменилось в силу известных причин. И теперь насколько ли уместно ты впишешься в его "новое постоянство"? Хотя... Это была ложь. Скорее он пришел, но даже не то, чтобы к ней - так, посетил место ее весьма вероятного нахождения. Надоело подчеркнуто не видеть (читай: едва что не избегать) Дороти Сейдер, я полагаю? Ну что ж, имеешь право.

- Что будете, сеньор? - "сеньор". Так же, как она обращалась и к тысячам "благородных донов" до него и, весьма вероятно, как будет обращаться и ко всем последующим. Как ко всем: это слегка так ущемляло его чувство собственной значимости в судьбе энной молодой особы. И к этому пришлось бы привыкнуть, Том.

- Ничего.

- Отчего же "ничего", сир? - относительно остроумно, Дороти. Но как-то не то чопорно, не то нервно.

- Не поверишь: не на что.

- Зачем же вы почтили вниманием наше заведение?

- Соскучился.

На этот раз в ответ он встретил взгляд. Нехороший такой. Определенно взгляд Марты, мисс Сейдер.

- Будет исполнено, сэр, - чуть громче, чем это требовалось, даже если бы он в самом деле что-то заказал. Да ты у нас оказывается (как это называется?) "показушница", До-До? - за счёт хозяина... Красавчик.

Разумеется, последнюю фразу куда тише, ещё и сменив "положение в пространстве" - видимо, боится, что кто-то сможет прочитать то, что она сказала по губам? "Какая конспирация, да вы сама скрытность, мисс". Ему даже и гадать не надо было: вообще-то, все знали, что этой штучке есть, что скрывать и даже знали, от кого - и Том знал. Это учитывая, что он далеко не был "постоянным посетителем" подобных мест... Впрочем, "подобных" - слово непозволительно громкое. Была одна "Аптека", а кроме нее - все не то. Совсем не то. Даже ощущения не тоже, так, второй сорт.

Зато этот ваш "первый сорт" кое-чего стоил. Всегда. Даже "за счёт заведения". И Тому было безумно интересно: чего это "чего-то". Дабы "скрасить ожидание" (или же от тяги к хоть какому-то занятию... Считайте, как знаете) он принялся обшаривать глазами то, что находилось перед ним: столешницу, свободную и чистую. И то, и другое в равной степени принципиально. Не любил он стоять за стойкой: вертикального положения ему и так с лихвой хватило. Он предпочитал отдых культурный.

Она вернулась. С гранёным стаканом, сжимая его обеими руками. Постойте-ка, подождите: с чем? Со... стаканом? Щедрая душа, Дороти Сейдер?

- И на том спасибо, - он протянул руку за "жестом альтруизма". Того самого, который "дальновидный эгоизм", Ганс, да.

- Постой. Ты же сказал, что соскучился, так? Вот и назначь место встречи, - ее пальцы абсолютно покрывали собой все стекло: черт разглядишь, что это она там принесла. А может, воду? Это было бы забавно, зараза.

- Почему не здесь?

- Я на работе, - она сказала это с совсем не присущей ей, насколько он вообще мог ее знать, категоричностью. Видимо, багаж того, что ей стоило скрывать, перешёл определенный рубеж. Или вероятность "раскрытия" стала отчего-то слишком уж пугающей. Шпионка же ты недоделанная, куртизанка. А может, лучше "разведчица", а? - А может, ты просто хочешь что-то узнать от меня?

- Что же, например?

- Имя из трёх букв, - она что, действительно думает, что достопочтенный месье Сейдер стал бы тратить силы на то, чтобы ее подслушивать? Не льсти себе, Дороти.

- А что, можешь что-то интересное рассказать?

- Может быть. Приходи, может, он тоже скучает, - она торопилась. По чему это было заметно: как знать, может, по манере говорить?

- "Подарок за счёт хозяина" оставлять-то собираешься? - готов поспорить, она бы так и ушла, не скажи он ей это.

- А что: надо? - это был весьма странный вопрос. - Впрочем, как знаешь.

Она поставила на стол стакан. В нем было что-то серо-коричневое. Кажется, он его уже видел... Она ушла. Ну ничего: насколько он мог судить, о встрече они договорились. Конечно, было бы желание, Том. А оно есть? Видимо: да. В любом случае: "почему бы и нет" присутствовало однозначно.
.
.
.
Он не ходил этой дорогой уже порядка наскольких месяцев: не были желания достигать ее единственно-возможного пункта назначения. А теперь вот появилось.

Не было под ногами уже ни снега, ни хруста от него: днём одна грязная каша, в которой не знаешь, куда бы ногу поставить, лишь бы обойтись "меньшей кровью" (она, я полагаю, для такого рационального человека, каким являлся Том, измерялась прямо пропорционально степени сухости сапог). Зато сейчас все удивительно ровным образом смерзлось в гладкий лёд... Из года в год одно и то же, что уж тут новое придумаешь.

У него и в планах не было навестить старого друга: исключительно кое-в-чьей компании. Можно сказать (главное, не ему лично), что он его в некотором смысле боялся. Боялся, что он окажется совсем не тем, кого бы он хотел увидеть. Ну нет, что за туманные формулировки: он всеми фибрами души чувствовал, был уверен в том, что обречён найти вместо Инка кого-то не того. Его труп в одном из лучших случаев. И да, в его картине мира "лучший" и "приятный" вряд-ли могли считаться синонимами.

- Неужели ждёшь? Да снаружи? Хочешь галантно встретить свою миледи?

- И с каких это пор ты стала "моей"?

- Когда ты стал так обо мне думать, - ошибаешься, бестия: думать о ней, как о "моей миледи", ещё чего не хватало. Хотя, если Тому не изменяла память, он знал одного человека, обращавшегося к ней подобным образом. Как раз, навсегда наобращался недавно. Хотя нет: это было в прошлой жизни. Той самой, которой нет и быть не может.

Дороти подошла и открыла дверь. Ту, которая незаперта. Если быть ещё более точным, ту, которая незаперта специально для нее.

- Господа вперед, а то дамы считают, что нехорошо выстужать помещение, - она поправила спадающую, причем постоянно, лямку сумки на плече. - Сеньоры все равно собирались бы войти слишком неспешно.

Кажется, она выглядела здоровее, чем была когда-то... тогда. Том вошёл и прижался к стенке у порога. Стесняется, войдем в его положение. Дороти прошла следом, не забыв по возможности (к слову, весьма скромной возможности) плотно прикрыть за собой входную дверь. По всей ее манере было видно, что она делает это далеко не в первый раз. Также не впервые, как она счищает налипшую (черт знает, где она ее вообще нашла при таком-то холоде) на подошву грязь о дверной порог, ставит на стол бутылку из черного стекла (знатно облегчившуюся с их с Томом последней встречи) и наполняет стакан на треть серо-коричневом, с какими-то хлопьями, пойлом. Теперь Том определенно знал, где его видел. Поразительные, а главное, неожиданные для такого простого обывателя лечебные свойства. "Аптека" же, да-да...

Она взяла в руку стакан и подошла к тому, кто находился в дальнем углу комнаты, некогда отгороженным ширмой, ныне необходимость в которой, по всей видимости, отпала. Можно было легко догадаться, кто это там лежал: вопреки ожиданиям, он не спал. Просто лежал и смотрел. Интересно, он вообще спит?

- Здравствуй, Инк. Как дела?

- А ты сегодня немного задержалась, миледи, - почему-то его нижняя губа явно дрожала. Знать бы: почему... Но это было неинтересно. "Миледи".
Вот, обращение, которое стоит запомнить. И что в нем такого поэтичного, а, Ганс?

- Возможно, - она протянула ему то, что держала в руках. Он взял его, поднес ко рту и выпил. Отдал пустой стакан обратно. Так, как это делал бы вполне здоровый человек. Как-то это не вязалось с его "лежачим образом жизни". Но Марта привыкла, а Тому и незачем было к этому привыкать.

- Том, - она вернулась к столу, на котором оставила свою "кошелку", или как это бездонное чудо техники можно было назвать: чтобы извлечь "Дневник". (Перо и чернила уже и так были предусмотрительно здесь ею оставлены) - Прости, что не сказала сразу: я здесь надолго. Если ты пришел сюда просто посмотреть на него: давай, я не буду тебя здесь насильно удерживать... А если, черт возьми (она в первый раз произнесла это вслух), ты и сам не знаешь, зачем всё-таки пришел, что, впрочем, и скорее всего...

- К чему это ты?

- Останься. Мне так спокойнее. С тобой удобно иметь дело.

- Только со мной?

- С мясниками в целом. Вам некому что-либо рассказывать, - это, с одной стороны, было грубо. Но она умудрилась "оказываться правой" на протяжении нескольких реплик... Том верил ей. Потому что она говорила то, что должна была говорить. Только вот кому должна-то?

- Зачем я тебе?

На некоторое время она смолкла. Хотя, на непродолжительное: подбирала слова.

- Ты уже не то, чтобы мне нужен... Ты знал, что Ганс "прокаженный"?

- Да. Знал, - это был вопрос ни к селу, ни к городу... Но "да", пусть он и понял это только сейчас.

- Поэтому и останься, пожалуйста, - вопрос был закрыт. И больше не поднимался. Потому что не имело ровно никакого смысла обсуждать это. В самой концепции не имело.

Вечер, разделенный между ними троими (впрочем, количество - нечто спорное) подошёл к своему началу.

Он не знал, почему не ушёл. Может, беспокоился за ту аморфную массу, что сейчас лежала на кровати. К слову, последняя, что по всей видимости было связано со своевременным приемом "лекарства", чувствовала себя куда лучше. Идеально с ней соотносились слова: "лужица счастья". Это было бы забавно, если бы не представляло из себя странную болезнь Инка. Том догадывался, что, пункт "А": болезнь неизлечимую; пункт "Б": никто и не пытался его лечить. Пункт "Б" обрисовался в его сознании не "до" и не "сейчас" - "после". После того, как он мог на что-то повлиять. Если мог. И если хотел.

Дороти растворилась в "Марте" где-то через полчаса: Инк вдруг дернулся всем телом, выпрямился, даже бедняга-кровать едва что на части не развалилась... Он дышал. Исчезли все прочие звуки, весь мир потонул лишь в этих лихорадочных вдохах и выдохах, все изображения сместились на одну-единственную пропасть рта, разевавшуюся им в такт, все в той же цветовой гамме, какую оставлял здесь Том при последнем своем визите: багрово-красной. Зачем?

- Это... Припадок?

Марта не ответила. Она с оживлённым видом наполняла ещё треть стакана: Инк почти успокоился. Только нижняя губа все так же дрожала. Впрочем, как и до этого. Видимо, это и взаправду был чудодейственный эликсир - подумал бы Том, не знай он, что это было. Но он знал.

- И часто у него такое случается?

- Нет, не часто, - одеяло сползло чуть не до пояса, предоставляя общему вниманию и рассмотрению какую-то мятую тряпку со шнуровкой на груди, заполненную все так же волосатым, покрытым какой-то испариной и каким-то, обвисшим что-ли, телом. Инк постарел за эти пару месяцев на десяток лет. А у Марты и в мыслях не было "поправить постель больного". Точнее, мысли такого плана, конечно, были, только вот сопровождались они брезгливостью, значительно превосходящей оберегаемые ею (видимо, в соображениях дефицита) запасы альтруизма.

В общем, ей было все равно: она начала задавать ему вопросы. Но удивительно не это. Удивительно то, что и ему самому, Инку то есть, было все равно: он на них отвечал. Более того: эти ответы на них, что, видятся тебе смыслом жизни, мой дорогой пекарь? Иначе бы он не стал так на них отвечать... Как? А вот не понимал Том: как. Едва ли пару слов мог разобрать. Да уж, понимал примерно столько же, сколько понимала До-До в довольно праздной и, чего уж там, подвергаемой бы знатной цензуре, мясницкой трепотне... Знаешь, Дороти Сейдер, а Том сейчас тебя вполне понимал. Он начинал входить во вкус.

- Что есть случай?

От него не требовалось отвечать.

- "Предопределен, но результат узнать невозможно", так?

От него не требовалось вникать.

- Ты... - До-До слегка ошиблась: нельзя ждать ответов на слишком, хм, "частные" вопросы. Потому что ответы всегда общие. "Общие", да? - Значит общий: коллективный?

От него требовалось просто иметь чувство исторической значимости происходящего.

- Что знает человек о деятельности своего отражения?

Это было интересно и бессмысленно. Соревнование нелепых вопросов и слишком сложных для человека, но не менее, если не более, нелепых ответов.

- "Не зная, в какой конкретно хи... (Она читала с какой-то страницы и совершенно смущающим образом застыла перед незнакомым, ибо попросту несуществующим словом... Хотя, надо отдать ей должное, она быстро оправилась) в какой химической реакции начинается "жизнь", почему мы точно знаем, в которой она заканчивается?"

Том не понял вопроса. Очередная, как там это у них называется, "игра слов", не более того. А вот Инк что-то ответил. Он говорил, нет, куда там, "говорил", - нем сущую околесицу, тем более, делал это так, будто ("... несколько Инков спорили друг с другом и со всеми сразу", - это он додумывать не стал. Слишком нелепо). Не суть: бормотал, орал, переходил на шепот долго, невероятно долго - а Марта записывала. А ведь она после каждого вопроса что-то записывала. Да... Но и это все было пустое, незначительное, без одной маленькой такой, затерявшейся на общем плане мысли: это говорил Инк. Он просто не мог это говорить. Просто не мог!.. Но он говорил. Что-то. Невероятное. Космическое, - но конкретно вот это вот слово Том предпочел забыть: слишком оно выделялось, сбивало с основного. Только сейчас до него дошло: а нельзя было сбиваться, нельзя было вслушиваться в "тембр голоса", "абстрагироваться от реальности" - нельзя было, Том, слышишь меня, нельзя было!.. А она не просто так ведь попросила остаться, не так ли, моя милая мисс Сейдер? Моя... миледи?

- Ты не Инк, - он сказал это так, больше самому себе: прочие это и без него знали. Инк... Инк знал, если он был способен что-то знать, если успел подумать. И Марта, конечно, тоже знала. Она не могла не знать. Готов дать руку на отсечение, только из-за этого-то "бесценного знания" она и... Терпела. Если в общем. Только Инку от этого не легче, дрянь.

Он вскочил, едва не сбив стол, за которым сидел: просто напросто забыл об этом незначительном препятствии. Это была мелочь, он даже удивился ее наличию... Но это всё ещё была ерунда: он ликвидировал ее быстро и не задумываясь, опрокинув его на пол с грохотом, от которого передёргивало. Инк замолк, словно захлебнувшись собственными словами... Впрочем, довольно скоро он вновь принялся бормотать что-то, с боязнью и словно извиняясь косясь на Тома. Прости, мол, ничего не могу с собой поделать, никак не могу контролировать свой словесный понос... Ты у меня поизвиняешься, браток, ох как ты у меня поизвиняешься.

- Ты зачем мебель ломаешь? - спросила Дороти довольно раздражённо. Мешаем мы тебе, да? Ну ничего, и тебе мы ох как помешаем!.. Он замахнулся.

- Не н-надо, Том... За что? - она действительно боялась. Никогда ещё он не видел ее такой напуганной, может ли человек вообще настолько чего-то бояться? Она могла. И она заслуживала жалости. И потому он не должен, он не ударит ее. И Инка... Того, кто был Инком ровно по той же причине. Он, Том, конечно, та ещё гнида в душе, если уж на то пошло, но гнида (так он, во всяком случае, думал) принципиальная. Благородная, так сказать. Давай же, Том, не кипятись, успокойся, Том!.. Том опустил руку.

А Инку, хотя, куда вернее сказать "Инку" было и наплевать - хоть бей его, хоть убей. Возможно, при последнем варианте исхода Инк даже рад будет... Был бы. Мог бы быть. Как бы то ни было, у "Инка" было занятие поважнее: он все так же бормотал что-то. На то, наверное, и смотрел: говорил о том, что было невозможно понять, смотрел на то, что было невозможно увидеть. Редкостный бред, все ж таки.

- Да замолчи ты, - как тихо бы ты не говорил, паршивец, ты сбивал нашего мясника, второго, из знакомых нам мясников, с мысли.

- А я наивно полагала, что вы друзья. На "друзей" же не кричат, разве нет? - судя по его взгляду, Том уже был готов поступиться своими, на самом деле весьма шаткими, принципами. Дороти решила перестраховаться, - Впрочем, дело ваше...

- Не уводи от темы, тварь! - он рявкнул это у самого ее лица: она почувствовала что-то маленькое и мокрое на щеке. Плюемся, значит. Только один человек мог так с ней обращаться, Том. И это не ты.

- Хорошо, да! Я не буду уводить ни от чего, - она вскочила на ноги, едва не навалившись на своего "собеседника"... Теперь пришел и ее черед рассуждать о том, что "это не лезло ни в какие ворота". Она кричала. Никогда он ее такой не видел. Никто не видел. - Давай, мой сеньор, спрашивайте! Я слушаю, ч-чтоб...

Нет, она не станет чертыхаться. Сейчас не станет.

- Ладно! Великолепно.

- Да просто блестяще, красавчик!

- Цыц, - он знал, что хочет узнать: забыл придумать, что спросить.

- Ну и?

Но, благо, придумал быстро. Он указал пальцем на "тяжело больного".

- Кто это?

- А не узнаешь? Что, чутье подводит, которого нет?

- Это не Инк и ты это знаешь.

Марта прищурила глаза и сжулькала подбородок - зачем? Сдерживаем очередное неуёмное веселье, мисс Сейдер?

- Я знаю, что это Инк.

- Врешь, падла.

- Я не лгу, - она постаралась сказать это серьезно. Ну, она пыталась. - И вообще, почему ты это у меня спрашиваешь? Я-то что-то откуда должна знать, с-спроси у н-него...

Она едва смогла договорить от распиравшего ее смеха, ржача, лошадь ты моя, - хватит с него. Раздался короткий вдох: она всем телом грохнулась на мятую колючую тряпку, покрывавшую тело начинающего загнивать его бывшего друга. От чего грохнулась, ноги не держат? Нет, от удара. Все же ты гнида, Том. Беспринципная гнида.

Она забыла, как вставать. Но ничего еще в своей жизни она не хотела так отчаянно. Лёгкие изнутри разъедало паршивое такое ощущение: смех, переходящий в плач. В рыдания, долгие и безвыходные. Она хотела кричать, но просто не могла; весь мир превратился в так знакомую на ощупь вонючую тряпку...

- Том... Том, помоги, пожалуйста. Том, прошу, мне больше ничего не надо, я все сделаю, только спаси меня... Том, - вот, как выглядит истинная паника. Ее не должно было быть, он был просто ошарашен: этого не могло быть. Она извивалась, как угорь, не будучи способна подчинить своей воле собственные конечности, мышцы на них, волосы лезли в глаза и заполняли рот, перекрывая воздух, не давая, не оставляя надежды на своего последнего спасителя... А Инку было вроде и все равно: он что-то бормотал, монотонно и отчаянно. Видимо, Марта подкинула-таки ему интересную пищу для размышлений.

- Т-том, по-мо-ги-и...
.
.
.
И он помог, спас, пусть и не представлял, от чего это ее надо было спасать: запустил руки под ее спину и потянул на себя, снял с постели, породившей в ее душе столь животный ужас. Усадил на пол, в конце концов. Это стоило ему немногих усилий: а она рыдала. Вцепилась в него, размазывая сопли и слюни по куртке, все силясь сказать: "С-спаси-и... Сп-паси-иб-бо, Т-то-о-ом..."

- Ты чего...

- Т-том, на спрашивай меня ни о чем, не спрашивай, Том! - она терлась макушкой о его шею, словно думая, что сможет зарыться, спрятать голову, как страус в песок. - Я ничего не знаю, ч-честно! Я уже ничего не понимаю, Том, если бы ты знал, как я устала, как я устала бояться "прокаженных", мясников, даже отца... Как я устала бояться возвращаться домой. Мне уже нигде нет места, Том, я сама себя ото-отовсюду выгнала, если бы ты знал, как мне тяжело, То-о-ом...

Она вызывала... Даже не знаю, что. Но Тому и самому становилось страшно, пусть он бы и никогда не согласился с этим предложением. Первый раз в жизни он подумал, что самовольно выпутался в такое дерьмо, из которого ему уже не выкарабкаться.

- Успокойся. Успокойся, Дороти Сейдер, - он боялся прикасаться к ней, но все же не мог не жалеть ее... Она просто бедняжка. Кажется, она сделала людям много всякого: свела в могилу Ганса, да и Инку, это было очевидно, не выбраться. И инковской "вобле" тоже. Ты сделала, кажется, много дерьма, Марта. Но почему-то не хотелось думать, что она сделала это понимая, к чему все ведёт. Несомненно, это было так, но, черт, как же не хотелось в это верить. Было просто мерзко и гадко верить в это. - Все будет хорошо, знаешь, все обязательно будет хорошо... Главное, брось это. Я тебе как человек говорю: хватит с тебя смертей.

- Т-ты не понимаешь, не могу я это взять и бросить... Ничего ты не понимаешь...

- Почему не можешь?

Она подняла на него глаза, но ничего не увидела. Слишком близко он находился.

- Моя жизнь потеряет всякий смысл. Понимаешь: мне кажется, за это можно умереть. И мне тоже... Том, - она говорила это совсем уже шепотом, боясь, что кто-то услышит, - Я так боюсь умирать, Том. Я не такая смелая, как Ганс, Том, я просто не могу, не могу, слышишь, Том?..

- Ну так не умирай.

- Иногда... Я знаю, что это случится. Возможно, скоро. Иногда, иногда ничего нельзя изменить, Том... Я покажу.

Она отодвинулась от него. Бросила взгляд на "Инка" - тот все ещё... Бормотал. Неужели ему было все настолько безразлично? Как таким может быть живой человек? Да и является ли он таковым?.. Дороти медленно, на четвереньках, стуча коленями по холодному дощатому полу, подползла к тумбе. Кажется, она не могла встать, просто не была способна на это: она зацепилась за край и подтянулась на руках... Руки были совсем слабые - пальцы соскользнули. И ещё раз. Но все же она достигла того, что хотела: лампы, керосиновой лампы, накрытой красным куском материи. Зачем, все же? В который раз этот вопрос появлялся в его голове и в который раз он тонул в массе чего-то более... Важного, что-ли. До-До закрутила фитиль. Он не видел ее лица. Но это было и не важным тогда. Важным стало после.

Зато он видел кое-что... Другое.

- Этого же... Этого же просто не может быть...

- Может, как видишь, Томас.

Два мерцающих синих кольца, озабоченно рыскающих в его сторону время от времени. Радужки. В под ними и не переставали дёргаться туда-сюда горящие синим трещины на лопнувших пересохших губах. Том уже устал удивляться, только заняла выедённая душа и так... жалко ему стало и себя, и Инка, весь этот поганый, кажется, испорченный кем-то или априори неправильно, несправедливо выстроенный мир, гнилье которого навсегда отпечатается на его сетчатке незатухающими сапфировыми пятнами... Ревут идиоты и тряпки. Но просто невозможно было быть кем-то иным.

Дороти... Нет, Дороти врядли была на это способна: Марта щёлкнула спичкой. Сломала пару штук, а они горящими обломками падали на пол, а она накрывала их ладонью. Она сказала себе, что уже не должна чувствовать что-либо. Наконец, фитиль керосиновой лампы вновь зажёгся. Вот так здесь и было, вот так здесь и должно быть. Как же Том устал видеть ее такой.
.
.
.
Она не понимала, что она делала, не понимала, просто не могла понять, зачем, но она все ж таки как была, на четвереньках, стирая кожу с ног, подползла к "агрегату" (он же "пыхалка", он же жестокое напоминание о самой сладкой "норме", что выпала на долю Тома) и что-то повернула на его корпусе. Что? Она и сама не сумела бы ответить. Но... Но пришла пора уходить.

- Том, - она звала его, видимо, хотела попросить о маленьком одолжении.

- Что?

- На тумбе рядом с лампой лежит, - она подбирала слово, выуживая его из своего не то пустого, не то заполненного, но чем-то не тем, сознания. - Книжка такая...

- Что?

- Записная книжка, - она крикнула. Он должен был ее услышать, не имел права не слушать.

- И?

- Бери ее и уходим. И ты, и я... Пожалуй, мы слишком здесь задержались.

- Что? - видимо, мясник по профессии и обращу мыслей, он просто отказывался что-либо понимать.

- Всякому госте... Гостеприимству есть предел. Пойдем.

И они пошли. Даже Дороти довольно быстро привыкла к собственных ногам. Даже слишком: он к бы бежала, если бы вообще делала это хоть однажды. Если бы у нее оставались на это силы - впрочем, у нее было достаточно причин этого не делать. Интересно, сколько часов прошло с тех пор, как они вошли в треклятую двойную дверь? Время порой не так ощущается, когда у тебя заколочены окна.

- Ты взял то, о чем я тебя просила?

- Да.

- Покажи, - кажется, отчего-то эта книженция имела в ее картине мира несоразмерно огромную ценность. Том отдал ее ей, а она прижала переплет к груди, как... Черт, он не мог найти удобоваримого сравнения, но, кажется, обладание этой ерундой делало ее счастливой.

Том шел, куда глаза глядят (в этом-то он был профессионал), а она шла рядом, неважно куда, главное, хоть куда-то.

- У тебя лицо опухло, - это была правда. Хотя, угрызений совести за собственным авторством этой "припухлости" он и не чувствовал: она заслужила. В любом случае, это было для ее же блага, ей это пошло только на пользу. Разве нет?

- Да? Возможно, - она, со своей стороны, не особо-то ощущала обиду: не он первый, не он... Нет, лучше, чтобы он был последним.

- Тебя ж отец убьет.

- Откуда ты... - но все же стоило прикусить язык, До-До. - А может, все таки тебя?

- Меня? Не смеши, - она знала, что он был прав.

- Я... Не думаю, что я... - она не стала договаривать. Для него это была лишняя информация, ведь так?

Кстати, она поняла, куда они пришли: место было узнаваемо. Какое совпадение. Но зачем?

Он не стал ее спрашивать: просто начал спускаться вниз, поочередно сгибая и разгибая ноги в коленях, повторяя своими шагами очертания ступеней, вырезанных из бурого камня. "Лестницы похожи на поэзию: хорошая лестница так же ритмична", - так было записано на одной из страниц, которые она стискивала, боясь уронить, обеими руками. Кажется, Том услышал, что за ним никто не идёт. Потому и обернулся:

- Ты чего?

- Знаешь, Том... Я была здесь с десяток лет назад и, - он пока не понимал, к чему она ведёт. - и я привела сюда Ганса Мельника...

Он услышал одно имя: для него стало великолепно понятно, к чему она ведёт. Как кодовое слово, нда уж.

- Знаешь, что я тебе скажу, Марта: забудь ты про него. И про Инка забудь. Не забивай себе голову.

"А я думала, его ты не захочешь забывать, Том", - но, что ж, ладно. Допустим... Ты это можешь, если, конечно, хочешь, забыть, Том. Но для нее они были немного меньше, чем людьми. Они были одними из десятков заголовков. "Каналами связи", - кто же ей это сказал? Если ей не изменяла память: Билл. Ее милый-милый, так родной ей Билл. Куда же ты исчез, Билл? Почему вынудил искать себе столь ненадежные, даже опасные замены?.. Или она саму себя вынудила?

"Дневник" был выдернут из ее рук: она пошатнулась, но не упала. Инстинкт самосохранения, пусть и с перебоями, но работал. Как в коматозе, едва дежа веки приподнятыми, она смотрела на мясника, продолжающего вновь начатый спуск и демонстративно читающего ее сокровище.

- Верни, Том! Сейчас же верни.

- А ты подойди и возьми...

- Закрой его. Немедленно закрой. Не смей читать, - это было слишком личным, слишком...

- А если не закрою? Иначе что? Что ты мне сделаешь?

Идиот, и кому ты подражаешь? Неужели досточтимой мисс Сейдер? Что сделает, говоришь? Ну, давай, нам, всем здесь присутствующим, безумно интересно, что же вы предпримете? Что, уже придумала?

Она запустила ладонь под корсет и вынула что-то. Что-то, что коротко и ясно блеснуло, но это были исчерпывающие сведения... Пока. Она пошла за тобой, мясник ты или шут, ты ведь этого хотел, да? Давай, миледи, будь осторожна, ступени, конечно, не такие скользкие, какими были в ливень, но все же... Том ждал ее у последней ступени. Как галантно.

- Отдай, Том.

- Не отдам.

- Я... - она не знала, что говорить, зато в руке у нее оказался нож. Маленький, начищенный, блестящий на солнце кинжал: только вот держала она его неправильно, как столовый прибор. Не будет она наносить вред своему "спасителю", ты ведь это и так знаешь, да?

- А этот... Нож в общем ты под одеждой не таскай. Поранишься ещё.

- Я его уже нигде носить не собираюсь, можете не беспокоиться, - и, точно, он тонкой струйкой серебра скользнул в воздухе и воткнулся в ещё и не начинавший здесь таять снег. Ну и дура. Хотя, наверное, у нее должны быть на это личные причины. - Теперь отдашь?

Он держал книжку, обернутую в выцветшую, но ещё весьма и весьма неплохую кожу... Не суть, он держал ее в поднятой над головой руке: для уступавшей ему в росте и физических возможностях Дороти это было непреодолимой преградой, так?

- Если ответишь на один вопрос, - тебе ли, Том, не знать, как она по собственному согласию устала от вопросов?

- Я слушаю, - и что я вижу: с недавних пор в тебе поубавилось ёрничества, Дороти. Это даже печально. Апатично как-то.

- Ладно, держи, - он просто взял и отдал. Почему-то вдруг это все показалось ему настолько нелепым, что не стоило того, чтобы... Продолжать ее мучить. Но она не соизволила взять.

- А вопрос?

- Ты же и так мне ответишь, - это было утверждение. И он был прав.

- Можешь пока подержать его у себя? - это говорила именно та, для которой эта книженция виделась "смыслом жизни" и здесь сложно было что-ли преувеличить. Да, так и было.

- Могу. А почему?

- Твоим рукам я доверяю больше, чем своим, - "...твои меня ещё никогда не подводили". Кажется, ей уже начинало нравится оставлять концы фраз при себе. Или..?

На это он возражать не стал. Ему было не тяжело, так-то... Черт, как будто тебе поручили невесть какое важное задание, а не... Дурак ты, Том. Дурачок, просто дурачок.

- Здесь красиво, да?

- Думаешь? - только сейчас он вообще обратил внимание на окружающий его пейзаж. Может, он ничего и не понимал, но красоты была весьма относительной.

- Да. Здесь совсем не так, каким я запомнила это место, - здесь было мокро и холодно: с одной стороны вода, с другой: скала. А посередине что-то вроде нагромождений ровных слоистых кусков льда, местами просто огромных кусков, с примерзшей тиной... Не было здесь ничего красивого.

- Неуютно здесь как-то.

- Возможно, - она держала в руках один из кусков.

- И воняет ещё...

- Да, сероводородом, - в ее ладонях лед был какой-то не такой: белый и черезчур гладкий. Да и плоский какой-то.

- Чем? - Том ее расслышал.

- Сероводородом, - она повторила это с совершенно невинным видом. Как если бы это было что-то естественное.

- Марта.

- Хм? - она была чрезвычайно увлечена рассмотрением на свет все того же льда. Если расположить его напротив солнца, то можно увидеть застывшие в нем пузырьки какого-то газа. Воздуха, наверное.

- Это... "Живчики", все эти "прокаженные"... Это как болезнь, да?

- Наверное... Не знаю точно. Но в некотором смысле так и есть.

- С горячкой...

- ...с бредом, который я записываю, да? А зачем? - она опустила руки, - я и сама не знаю. Интересно. Знаешь, Том, я никому это не говорила, но они знают что-то, чего не знаем мы... И меня это бесит, - она провела носком сапога по снегу линию. Кривую, косоглазая ты моя.

- Из-за этого умирают люди, - она вообще понимает это?! - Это не интересно, это... Это война.

Марта смотрела на него, как на идиота. И в этот раз он готов был поклясться, что это было именно это выражение глаз и никакое другое.

- Война?

- Да! И с этим надо бороться. Ты же, - он тряс "Дневником" перед ее носом, видимо, рассчитывал, что это выскажет его мысли лучше всяких слов. - Ты же все записывала, все знаешь! Если это невозможно вылечить, то их придётся истреблять, препятствовать, хм... Как же его...

- Заражению, - она сказала это слишком уж будничным тоном. Не нравился ему этот тон. Впрочем, он с немалым облегчением списал его на то, что она была поглощена другим занятием: очень аккуратно, даже трепетно возвращала свою "ношу" (все тот же кусок льда) на землю. Едва дыша. Очень-очень медленно и осторожно... Когда он коснулся твердой поверхности, он разломился, раскололся надвое. Какая жалость.

- Да, именно, заражению! - он должен был зажечь праведный огонь в ее сердце: ей ли, Марте ли не понимать, какое это все имеет значение! - Да, препятствовать, именно. Нужно отгораживать больных от здоровых...

- Они и сами "отгораживаются", - это была правда.

- Отлавливать их...

- Они сами приходят. Конечно, если могут ходить.

- Что? - он не понял, что конкретно она имела ввиду.

- От выпивки "прокаженные" слабеют. Ты что, не заметил? Большинство перестает ходить. Не все, но большинство.

- Хм... Да, о чем это я... И да, отлавливать и целенаправленно, в идеале публично, уничтожать! - это была хорошая точка хорошей (пусть и с некоторыми оговорками) речи. Вот, теперь-то она понимает, что за игра развернется в этом паршивом мире, теперь-то она... Да чего уж там, и не только она...

- А разве этого не делают? - он... Неужели... - Ну и дурак ты, Том, редкостный болван.

- Да тогда, тогда мы... - точно: "живкование", хм. Это был удар не в бровь, а в глаз, но... Но! Но это не повод сдаваться, не повод, Марта, слышишь?! - Ну ничего: нужно, нужно будет... Нужно будет разработать план, стратегию! Выясним, где эта зараза плодиться, мы, - он ораторствовал, ходил взад и вперёд, размахивал руками, что-то рассказывал, что-то доказывал... Кого-то он ей напоминал. Тоже любителя "доказывать", "взывать к человечности", в конце концов.

- Остынь, пожалуйста, - она просто не могла с заинтересованным видом слушать подобное сотрясение воздуха, - Если это война, то она проиграна, Том: проиграна ровно в тот момент, когда мы захотели в нее ввязаться.

Позже она запишет эту фразу. В том же "Дневнике" под заголовком "Дороти Сейдер". Последним заголовком в нем...

Потому что она была права. И Том это понял. Это было неправильно, пассивно, бесчеловечно, жестоко, но ему пришлось с этим смириться, хотел он этого или нет.

- Только... Только пообещай тогда мне никогда больше ничего сюда, - он снова поводил туда-обратно "Дневником" у нее перед глазами... Впрочем, довольно вяло. Без энтузиазма, - ничего не записывать?

Она кивнула. Марта знала, что она не сдержит обещание. Том знал. Только вот он очень сильно хотел верить а обратное и это было его, Тома, право. Право на веру. Едва что не единственное, что у него осталось, на что ему было не наплевать - право на веру, Марта. Право на веру.

Кажется, тогда-то Дороти Сейдер и как будто бы и вписалась в его "новое постоянство": или переделала его под себя. Нет, конечно, не перекроила его жизнь, сделав ее пригодной для себя средой обитания (нет, ну что за нелепая мысль! Этого он бы точно, он бы однозначно, он бы наверняка не потерпел), но стала ее временной частью.

"Ничего нет настолько постоянного, как временное", - это было так, Том, но тебе-то откуда это знать? А она знала.

А что - он? А он ей верил. Верил, что она не вернётся просить подачек в "Аптеку" (а ведь там неплохая клиентура, что поделать) - а она разве не верила? Верил, что она больше не станет поганить и без того изуродованные (верил, что она к этому не причастна) жизни ради бестолковой мазни в ее этом "Дневнике" (она, в свою очередь, верила, что он не станет его читать). Верил, что приходя домой, его будет ждать там энная девица (верила, что он не будет больше жрать эту "живкову" дрянь... Честно верила). Верил, что это пройдет (верила, что никому не будет интересно читать то, что было записано слишком давно, а потому обводила и подчеркивала, накладывала поверх кресты и выводила вновь: "...верой, неверием <...> им не хватает лишь одного - понимания"). А что Том? Он верил, что не эти строчки свели к черту на рога несколько дюжин людей. Верил, что у нее, Марты то есть, просто не было другого выбора. Не было, слышите вы, лицемерные твари?! А что Марта? Она верила, что это вера, а не самовнушение.
.
.
.
В одном из кварталов сгорел дом, кажется, даже не один... А что они хотели? Понавтыкали их, как грибы - ходить негде! - ничего удивительного, да, Дороти? Марта была согласна, только она была против того, чтобы он называл ее так. Говорят, это произошло из-за взрыва. И да, они оба вместе верили (так было проще), что они не знают, что это за дом, что они никогда а нем не были и, что уж конечно, и представить себе не могли, кому же выпал жребий сгореть заживо... Если вообще выпал. А ведь мог и не выпасть, правда же? "Ничего нельзя знать достаточно хорошо", - это была цитата, но Том этого не знал, а "миледи" не хотела ему говорить. Ах, как он потом узнал, его всё ещё подтрясывало, просто бросало в бешенство, когда он вспоминал об этом... А пока она верила, что он никогда этого не узнает, ибо не было в этом мире того, кто мог бы ему рассказать об этом.
.
.
.
Она верила ему. Он верил ей. Кажется, это была идеальная формула счастья - они вместе верили в это (я уже говорила, что это было куда, гораздо, до ужаса проще?)

- Верил, верил я, черт меня дери, верил ей, всему, что она мне говорила, как ребенок! Я говорил, что верил, и она верила мне. Только знаешь: что? - он был в ярости, он был просто убит, раздавлен, но восстал, чтобы поплясать на костях своих обидчиков: так он думал. Он едва не разбил стакан, ударив, что было дури, по столешнице кулаком, в котором он был зажат. - Знаешь: что?! Только вот сейчас думаю и не знаю: а верил ли в ей на самом деле? А она верила мне. А я - ей, вроде бы. Так что, сколько было правды в ее и в моей, в нашей вере?

Неужели, так и не было нисколько? А он верил ей. А она ему. Спала у него на руке, а он мог часами смотреть, как она спит - потому что они верили друг другу. Черт, как же противно было сейчас об этом думать...

У него ничего не спрашивали, если он вообще с кем-то разговаривал. Он ведь и так скажет, не правда ли? Выпустить наружу то, что ему скармливали, то, что скисло, безнадежно и противно скисло в его желудке - чтобы не тошнило. Ему это было надо. Тебе ли, мистер Сейдер, этого не понимать?

Тряпка, размазня, идиот - как же было на это наплевать. Кажется, они оба потеряли единственную мотивацию бояться этих трёх слов.

- Тебе ее жалко хоть... Тебе было ее жалко?

- Мне, сир? Мне... Я просто выполняю свою работу. Тогда выполнял. И буду выполнять.

Думаешь, ты сильный? Да ни черта, ни черта, слышишь?! Разрезать артерию под ее прекрасным маленьким подбородком, смотря в ее зрачки во всю радужку, в которых тонул весь мир, которые вытекают бестолковыми жидкими слезами; а после вырезать и их - это было легко. Тебе, месье Сейдер, это было легко. А если и нет, то та было надо. Это была твоя работа, да...

- А как, по-твоему, легко бы было, если бы она будила тебя посреди ночи, когда ты устал как собака, боясь остаться наедине с собственной бессонницей, смотрела бы на тебя часы напролет своими чертовски восхитительными сверкающими синими глазами и повторяя снова и снова: "Я не хочу, мне страшно, мне очень-очень страшно умирать". Тогда бы вы оба верили, что она никогда-никогда не умрет, а наутро и того лучше: что это был всего лишь кошмар, страшный сон, не более. А страшные сны никогда не сбываются. А она бы спросила, правда ли это? А ты, конечно, отвечал бы, что это чистейшая правда. Понимаешь, да?

Он не нуждался в ответе: он нуждался только в выпивке - это его дочь прекрасно понимала в подобных ситуациях, куда лучше месье Сейдера. И он был, всегда был благодарен ей за это.

- Верил... Вот я идиот, верил до самого конца. До конца...

Он помнил его. Единственное "живкование" (и что за мерзкое слово, кто его только придумал?) на его памяти. Тому не было душно, нет, воздуха там было достаточно, необычно теплого и ласкового: в избытке там было людей. Неуёмно, совершенно неуместно весёлых людей, которые ржали во всю глотку и нет, не над "прокаженной" (какой же она была неизменно сопутствующей веселью, но, в сущности, незначительной его частью... Да им вообще, кажется, было до глубины души наплевать, кем она была), а так, ржали друг над другом. Толкались и дурачились, и как же ему было противно, если не сказать жутко, когда на него кто-то, хм, наваливался - и от себя ему становилось противно, ибо он и сам будто становился... Частью этого? Нет, ну что ты - частью лишней, ненужной, если вообще являлся ей.

Но это не имело ровным счётом никакого значения, да, моя миледи? Ты, кажется, была полностью и безоговорочно согласна со всем, что здесь происходило: ты не говорила этого, но ты ведь сама сюда пришла, не так ли? Сама - а теперь боишься умирать?! Ну что за глупости: но ты не могла иначе. Ты не понимала этого в Гансе, а что до тебя? Для тебя это было сродне... Избавлению. Очередная до безобразия противная мысль - она была и лишала желания вообще пускаться в размышления, ибо неужели ли не было задачи поважнее, а? Или менее важной, но более приятной: да кто это вообще определяет, к чертовой матери?.. Том старался ее запомнить. Его Марту. Его уже, кажется, личную, персональная Марту и общественную Дороти. То, как она выглядела. К черту, она сама сделала этот выбор, отвратный для пышущего желанием жить его - но это ее выбор. Невозможно спасти ее, да и кого бы то ни было, от собственной идиотской воли, да! Так что оставалось, "сэр Томас", только смотреть. И он смотрел, пялился в ее лицо и не существовало боле ничего вокруг. Пялился, да, именно пялился, долго и отчаянно, до рези в покрасневших глазах: но это было неважно, это было терпимо, это было нужно, лишь бы только, пожалуйста, она никуда не делась... Но она "девалась". Ускользала, находясь на месте, смотря куда-то, черт знает куда, вся став всего лишь темным, лишенным черт силуэтом, заключённым белым расплывчатым к краям контуром, напоминавшим ему... Сияние, да? И нет, брат, ему это не казалось, не привиделось: он это видел. Белую рамку, временами переходящую и на фигуру за ее спиной, мистера Сейдера (и да, многие знали, кто это такой, только вот никому не говорили: это был чужой "секрет", ставшим личным, тщательно оберегаемым от посторонних глаз, достоянием каждого). Свечение, даже подсветка. А свет вокруг, представляющий из себя весь грёбаный мир, словно пульсировал: накатывала, заполняла, затекала, растворяясь в воздухе, да не то, чтобы "тьма" - скорее какой-то видимый холод, блеклость, отсутствие цвета... А потом вдруг, "как сказал бы Билл", как промотанная назад пленка: все теплее, все ярче, все реальнее... И так по кругу с нелепыми разными интервалами: холод - тепло, тепло - свет, холод - бледность мира, цвет - бесцветье (не в такт ли или все же поперек такта "Марша Надежды"? Он не знал, он оставался глух к нему, не достигал он его сердца, а сквозь мозг проходил, не задерживаясь в слишком редкой сетке установленного там фильтра). И что же это: зрительная иллюзия, давление, последствие бессонных не по своей воле ночей?.. Да какая, к черту, разница, если это "нечто" мешало ему прямым образом, а?! Мешало, нагло мешало ему запомнить то, что он не хотел забывать? Зрительно запомнить, а? Чем дольше он смотрел, пытался смотреть на нее: тем меньше он ее узнавал. Ты ведь Марта, правда же, ведь правда же, так? Да, она. Она, к черту. Том, если ты начнёшь сомневаться даже в этом, да тебе тогда ж и самому будет впору пойти сброситься со скалы, как конкретно сумасшедшему, давай, последуешь примеру "воблы"... Да, Том, это была Марта.

И она смотрела на него она, Марта, его Марта, ее губы двигались, но она не звала на помощь, не молилась, не прощалась: они смыкались и растягивались медленно и четко, с равными паузами все в той же последовательности снова и снова - что, неужели ты думаешь, что он способен читать по губам? "Рудиментарной", - вот, что она ему пыталась сказать. Ему так кажется. Он был частью "не мешающей, а поэтому и не исчезнущей, но и совершенно ненужной. А может, просто потерявшей присущую некогда значимость", - это цитата с последней страницы, теперь некому было это скрывать... Но он то ли не мог, то ли просто не хотел это понять.

- Гнида ты, мистер Сейдер, ведь ты и сам это знаешь.

Он снова ему налил: Том выглядел достаточно пустым, чтобы выпить хоть пол бочки... Тем более, кажется, месье ему задолжал.

- Гнида, да? Может, и она так думала. Может, и была права, да?

Том знал, что она так не думала, но "месье" он этого, конечно же, не скажет. Перебесится. Сам же он уже едва держался на ногах. Ну и пусть, ну и ладно...

- "Руди... ди... рудиментарный", а? - он ткнул его желтоватым не то от освещения, не то ещё от чего пальцем в как всегда выглаженную плотную ткань жилета. - Вот ты знаешь, что это? Что, нет? Что ты вообще о ней знал, а?

- Знаешь, может я и гнида, но и ты, мясник, не лучше, разве нет? Что я знал? Я никогда не воображал, что знаю все. Я думал, что знаю достаточно, - никогда он не слышал, чтобы "месье Сейдер" столько болтал с "посетителями". Видимо, ждал достаточной для этого причины, - Но и моего "достаточно", видимо, оказалось слишком мало. А ты, сукин ты сын, можешь сколько угодно слушать ее трепотню, но что ты для нее сделал? А я делал все, что мог, чтобы... Чтобы это не закончилось так.

- Да ну? Что-то незаметно, - и от чего ты такой наглый, Том? Дороти бы не понравился этот тон, однозначно не понравился. - Ты, кажется, совсем ее не понимал, а? - а ты, Том, разве ты понимал? Не обольщайся, ты сам знаешь, что нет.

- Понимал... Я научил ее узнавать "прокаженных" среди прочих психов, я научил ее бояться их, я сделал все, чтобы она преспокойно смогла дожить до глубокой старости. Это заменяет любое "понимание".

Он врал, ты тоже врал, как врал тебе Том, месье Сейдер: ведь ты не думал так. Ведь ты так и не научил ее бояться причины, ты лишь поселил в ее душе ужас, вызываемый возмездием...

- Ты ее чуть не убил, "месье" чертов.

- Это было для ее же блага, - что, неужели ты и правда так думал, а? "Для ее же блага", ну что за нелепость.

- Да что ты мелешь, старый дурак, для какого такого "блага": она тебя больше смерти боялась, "благодетель" ты чёртов!

- Прошу не забывать, за чей счёт вы сейчас смачиваете горло, сир, - кажется, Том догадывался, откуда растут ноги у вечных мартовых "сиров", - А вы ведь мне так и не ответили: позвольте спросить, что сделали для нее лично вы?

Тому было, что ответить. Кажется. Просто не могло же не быть...

Мистер Сейдер (интересно, у вас имя вообще есть? Или же вы родились "мистером"?) извинился и вышел куда-то, пообещав сейчас же вернуться. И вернулся: с полной, ещё совершенно теплой отлитой из черного стекла бутылкой в обеих сухих, будто специально предназначенных для этой не самой благодарной работы, руках.

- Видишь ли, Томас, - почему-то в его голосе не слышалось уже ни гнева, ни обиды, ни досады, одна только дружелюбно меланхоличная покорность судьбе. На него просто невозможно было долго злиться. Так же, как и на... - Мне стоило немалых трудов подобрать ей подобающее имя, название, если будет угодно, впервые за долгие-долгие годы. Но все же: "День ледяных стрел". Ты не мог их не видеть, их сейчас полно на каждом углу. Они кругами, словно лучи звёзд. Они: последнее, что растает...

- Ты про эдакую ледяную пленку?

- Натянутую на каждом ручейке, где грязи больше, чем воды. Которую очень легко и приятно ломать, - он явно выжил из ума.

- Бред, как всегда, мерзкий ты... Нет у тебя никакой гордости.

- Может и так: я всего лишь меркантильный жестокий чистоплюй, - он взял из "буфета пару кристально чистых стаканов. Неслыханная расточительность, учитывая отсутствие посудомойки, служанки, на редкость исполнительной служанки. - Но ничто не сближает так двух людей, как общее недовольство вкупе со стаканом хорошего полусладкого.

Мясник довольно презрительно, даже высокомерно (что уже никак не вязалось с его, по сути, довольно скромным положением) ухмыльнулся:

- В друзья ко мне напрашиваешься, старик?

- Отнюдь. Однако мы с тобой довольно похожи, - он поставил перед ним стакан с идеально ровной по консистенции жидкостью. Никаких хлопьев, ни единого грамма противного осадка, похожего на песок: откровенно, что называется, "первый сорт". Мясников таким не поят, разве вы не знали, мистер Сейдер? - На самом деле, не имеет уже никакого смысла что-либо друг другу доказывать. А доказывать что-то ей (на последнем слове особое ударение) не имело смысла никогда. Думаю, она врядли стала бы любить и тебя, и меня... Пей, я угощаю, можешь не стесняться.

Он выпил. Признаться, он мало что во всем этом деле понимал, но это пойло было чем-то чертовски идеальным. Хоть и во рту после него горчило. Месье тоже способствовал их обоюдному "объединению": только способствовал медленно, смакуя и растягивая удовольствие. Он никогда не выпивал. Но "никогда не говори никогда".

- Любить, говоришь?

- Да, хотя не стоит на нее злиться: не думаю, что она любила людей вообще, - он едва пригубила свою порцию, теперь рассматривая ее на свет с какой-то... радостью в глазах что-ли? - Но не может же человек не любить совсем ничего, она-то уж точно. У нее было что-то.

- Откуда знаешь?

- Догадался, - вдруг он словно проснулся и залпом осушил половину стакана. Граненого, всегда граненого: "Аптека" же, - Не забывай, я знал ее куда дольше, чем ты можешь себе представить.

- Как думаешь: ее душа, хм, как бы сказать... достигнет рая?

- А твоя? И, главное, почему мы так уверены, что она у нас есть?

- Что, прости?

- Это однажды сказала мне Дороти. Тогда я не знал, что она хотела этим сказать...

- Теперь знаешь?

- Нет. Откуда мне "знать"? - он почему-то выделил последнее слово. Как-то странно выделил. Нечасто Том слышал такую интонацию, совсем нечасто.

"Почему мы уверены, что она у нас есть: душа?" - это была цитата. Снова цитата из той же чертовой записной книжки... "Знал" ли Том, что она хотела этим сказать? Нет. Зато он почти наверняка знал кое-что другое.

- Она ведь сказала это не просто так?

- Кто ее разберёт, - наверное, не он. И точно не Том. Чего же ты всё-таки хотела, Дороти Сейдер? Марта?

Он давно об этом думал. Но понял это только сейчас. С трудом далось ему это понимание, но иначе было нельзя: надо было как можно скорее выбросить ее из своей жизни. Иначе было просто невозможно:

- Знаешь, старик, я хочу тебе кое-что отдать. Думаю, она бы этого хотела. Во всяком случае, она бы точно не хотела, чтобы это оставалось у меня, - он вынул из-за пазухи потёртый кожаный переплет, перевязанный бечёвкой (видимо, чтобы не заминались страницы), и положил его на неестественно даже как-то чистую для "общественного заведения" барную стойку. "Дневник". Он самый, собственной персоной, мой дорогой друг.

- Что это?

- Как раз таки то, что любила ваша дочь. То, ради чего она жила. И не только жила, - словно вор, принесший хабар промышляющему этим делом знакомому бармену: возможно, в некотором роде это было и правда так.

- Ты хоть сам-то понял, что здесь написано? Что она любила в этом? Что в этой книжке такого уж ценного? - странный вопрос. А ещё страннее было слышать его от человека, и правда смотрящего на "подарок", как на какое-то сокровище... Так, да?

- Ценного? Стоило ли оно того, да? - он смотрел прямо в глаза этому человеку, давшему жизнь этой настолько недосягаемой особе, стараясь увидеть в них что-то, не присущее всем прочим. И да, что-то в них и правда было. - О, она мне часто это говорила. Вдалбливала прямо в голову и мне ничего не оставалось, кроме как верить ей. И я верил. Верил, что игра стоит свеч, ха!.. Но верить - дело десятое, а вот понять в этого так и не смог. А знаешь: почему? О, ты знаешь, даже если можешь объяснить: ты знаешь, а я - нет. И, наверное, мне просто напросто не дано это понять. Но если так, то это-то я знаю, почему. Если бы ты мог представить, сколько я об этом думал!.. Потому что я, наверное, просто не хочу этого понимать, боюсь, что тогда не смогу помнить Марту, то есть Дороти, такой, какой я хочу...

- А я, значит, просто хочу ее понять, так? И странное же у вас обо мне представление...

- Да. Потому что она этого хотела, - он был вдохновлён собственным озарением, ох, как он был вдохновлён! - Потому что вы сделаете так, как хотела бы она. А я - так, как хотел бы я. И все же так.

Наверное, он был прав. Прав для себя, для Марты и Билла, и для Ганса, о, Ганс, как же ты хотел сделать так, как хочешь ты!.. Но только вот у тебя никто не спрашивал.

- Спасибо, Томас.

Он ушел. Так и не поняв того, ради чего это ей было не жалко умереть. Потому что он хотел жить... И всего-то.
.
.
.
finis