Онейрон.

Общая спальня освобождается ближе к полудню, но даже к тому времени Мо не замечает, что уже полчаса трет мокрой тряпкой одну и ту же потрескавшуюся тарелку.

Из коридора доносятся приглушенные голоса, стук выдвигаемых ящиков, торопливые, грузные шаги. Через пару минут на кухне появляется мертвенно-бледная девушка, укутанная в тонкий байковый халат. На серой ткани красуются жирные пятна.

— Думала, вы там сдохли, — небрежно роняет Мо, не оборачиваясь.

Хозяйка подвала слышит, как она шарит по шкафчику, стоящему перед поваленной бетонной балкой, как вытаскивает что-то, тут же что-то роняет и громко, несдержанно матерится. От звука ее голоса просыпается ребенок. Мо слышит, как Винсент возится и пыхтит в своей задвинутой в угол кроватке.

Она откладывает многострадальную тарелку обратно в мойку. За тридцать с лишним минут она успела отскоблить тряпкой остатки незатейливого узора.

— Совсем руки не держат, пьянь?

Бижу наплевательски молчит.

Развернувшись вполоборота, Мо наблюдает за тем, как бледные руки с паучьими пальцами шарят по забитым целлофановыми пакетами, свертками и банками полкам. В полутьме кухни это выглядит особенно завораживающе. Ее кожа, обтягивающая выпирающие скулы, едва ли не светлее цвета стен, а по припухшим нижним векам, оттеняя эту болезненную белизну, вьются хитросплетения голубоватых сосудов. Губы почти гармонируют с ними под влиянием температуры.

В подвале проблемы были, в основном, с двумя вещами: с отоплением и с алкогольной зависимостью.

— Не дури, нет там ничего, — Мо медлит, но потом все-таки сдается; делает шаг вперед, затем еще один, чтобы мягко взять девушку за костлявый, острый локоть, — Не пытайся. Маэстро забрал все твои запасы еще на той неделе.

— На той неделе меня здесь не было, — вяло окрысилась Бижу, — Он права не имел без моего разрешения...

— Это ты-то говоришь о правах, дорогуша?

— Да пошла ты. Он мог хотя бы спросить.

Губы потрескавшиеся, сухие, в уголке затаилась ссадина — Мо больно улыбаться, адски больно, но она просто не может сдержать саму себя. От ее насмешливой реакции другая девушка как-то сразу сдувается, начинает сутулиться, опускает голову.

На лицо падает высветленная, грязно-блондинистая прядь жидких волос, и Бижу торопливо убирает ее за ухо. Болезненным взглядом Мо ловит каждое движение длинных, тонких пальцев с неровно обрезанными ногтями.

— Потерпи до вторника, — неожиданно для себя произносит она, — Тут чуть-чуть осталось. Маэстро придет во вторник.

Бижу молчит. Смотрит на нее недоверчиво. Исподлобья.

— Я пошлю Сони, — Мо говорит почти что ласково, и это пугает, но по телу бледной девушки вдруг разливается неожиданная теплота, — он сбегает к нему и попросит для тебя что-нибудь получше, чем эти твои дурацкие настойки. — Над ними повисает затяжная пауза, — Так что ты хотя бы не будешь блевать прямо на моей кухне.

Она не знает, зачем идет на поводу у чужой прихоти. Не знает, зачем обещает, по сути, убивать ее своими руками, руками их друга и зачем вообще разговаривает с этим бледным, несуразным подростком.

Но зато это знает Бижу.

Босые бледные ноги делают шаг вперед по грязной плитке. Девушка высвобождает локоть из хватки, тихо вздыхает и прижимается к Мо всем телом. Под тонким байковым халатом отчетливо чувствуется, как бьется накачанное никотином и алкоголем сердце.

Мо не знает, зачем идет на поводу у чужой привычки, однако прекрасно понимает одно: это тщедушное, безвольное тело является вредной привычкой для нее самой.

И она утопает в ней.

Абсолютно добровольно.