Онейрон.

Будуар насквозь пропах ночной жизнью.

Нет.

Он воняет ею.

Каждый его сантиметр, каждый уголок и каждый шорох в этом месте пронизан запахом дешевых сигарет, травы и пота, руганью, сексом. «Неон» существовал, питаясь этой вонью, словно падалью, процветал лишь за счет этого яростного месива и наверняка загнулся бы, возьмись кто-то безумный отчищать его с чистящим средством и прочным скребком. Люди приходили сюда именно за запахом грязи и похоти, чтобы насладиться им до рассвета и к позднему утру, чистыми и свежими, отмытыми и вылизанными из ванной своего дома уйти на свои скучные, человеческие работы.

А ночью, преобразившись и вдохнув полной грудью, снова объявиться на смрадном пороге «Неона».

— Проклятье! Проклятье! Черт!

На кровати, словно на облезлой шкуре гепарда, разбросаны пятна различных вещей — топы и лифы, шорты, юбки, — слишком маленькие кусочки ткани, даже не способные толком прикрыть тело. Скуля и ругаясь, Бижу роется в выдвижных ящиках комода, выворачивая на пол все подряд. Вниз летят шелковые платки, ремни и подтяжки. Вываливаются кружевным градом бюстгальтеры. Следом летит чья-то косметичка, небесно-голубая, вышитая стразами в форме прописной буквы «К». Содержимое со стуком рассыпается по этой половине будуара. Разлетается вдребезги голубая пудреница. Трескается по центру маленькое карманное зеркальце.

— Где, черт вас дери?! Где?! Где?!

Со злостью она отшвыривает прочь скрученные в комок чулки, тянет на себя ажурную ткань, вырывая из ящика тонкий, полупрозрачный свитер, чувствуя, как на лбу выступает холодная испарина.

Ее руки — жилистые, паучьи пальцы с болезненно-тонкими запястьями, — трясутся, цепляются за край комода, тут же неловко соскальзывая и вновь возвращаясь на прежнее место.

Ее крупно трясет.

— Чертова малолетка, — шипит Бижу сквозь стук зубов, — Маленькая мерзкая дрянь, тупорылая, тупорылая...

Еще чуть-чуть, и это мерзкое состояние наконец возьмет верх.

Она берет себя в руки и продолжает искать, не замечая, как раскрывается за спиной дверь и как тяжелые ботинки, один тяжелый шаг за другим, несут к ней беду по отполированному паркету.

— Ну и что ты там потеряла, интересно? Клиентов?

Голос раздается прямо над ухом. Сильная рука вцепляется в похолодевший от страха загривок, с силой отметая ее к стене, туда, куда минутой ранее отлетели пыльные внутренности косметички — Бижу жалобно взвизгивает, подобно отлупленной за дело собаке, сжимается в комок и замирает.

Алтай нависает над ней непоколебимой скалой.

Даже в лучах ультрафиолета отчетливо видно мертвенную бледность его лица и безостановочно ходящие желваки.

Носок ботинка впечатывается в костлявое бедро. Девушка издает яростный вопль, трясется, закрывает лицо руками и пытается всем телом вжаться в стену, но едва ли ей это помогает.

Удар, еще удар. Мужчина хватается за тонкое запястье и без лишних усилий, одним рывком, поднимает ее на ноги.

— Мало для тебя делал?! Мало?!

Музыка, доносящаяся из бара на первом этаже, будто бы становится громче. Она обнимает Бижу огромным, вязким облаком, залезает под кожу, вгрызается в кости. Музыка значит, что внизу точно кто-то есть — что внизу есть кто-то, кто не сможет ее спасти, и, кроме того, даже не попытается. Бедро ноет после удара ботинка. Алтай, грубо держащий ее за плечо, будто шкирку провинившегося котенка, приятно пахнет дорогим одеколоном и сигаретами, и Бижу шумно тянет кровящим носом, лишь бы заполнить этим ароматом горящие легкие.

— Без меня ты бы сдохла, — он практически шипит ей в лицо, и Бижу ощущает его дыхание обледеневшими, горящими скулами, — Ты без меня никто, ты просто ошметок дерьма, тебе бы ума никогда не хватило даже...слушай, слушай сюда! — пальцы крепко сжимаются на щеках, оставляют следы на скулах, — Слушай, шавка, когда я с тобой говорю!

Намного позже Бижу могла бы поклясться, что слышала, как предупреждающе хрустнула ее челюсть.

— Это ведь единственный способ с тобой поговорить — избить до полусмерти, чтобы не дергалась и слушала, как следует благодарной шавке! Ты, — он локтем отталкивает взметнувшуюся ладонь, — ты никогда не слышишь, что я тебе говорю, и весь этот спектакль — это лишь твоя вина!

Она хрипит и снова судорожно взмахивает руками в пьяной попытке вывернуться. Комната расплывается перед глазами, дрожит, мечется, разливается ультрафиолетовыми лужами...и в этом кислотном малиновом свете отчетливо видны острые, резкие черты его лица, озлобленного, искривленного в ненавидящей гримасе.

Бижу расплывается в болезненной улыбке.

Он пришел спасти ее.

Забрать ее. Помочь. Он не такой, как остальные, кто тянут к ней свои грязные, липкие от спермы, полные звериной жажды руки. Он сильный. Он делает это ради ее же блага, чтобы защитить от самой себя, и, не будь его рядом...

— ...ты бы давно гнила на улице!

Фраза долетает до Бижу давно вызубренным обрывком, ударом в ребро, горячей ладонью на шее. Она улыбается, сгибаясь пополам в его руках, дрожащая, скрюченная от боли, мечтательно-пьяная.

— Ты не заслуживаешь и трети, но я все равно даю тебе все — деньги, дом, клиентов...и для чего, чтобы терпеть вот это? Пьяные выходки, скандалы на баре, то, что ты теперь шаришься в ее вещах?!

Пинок. Этот приходится уже на плечо, и Бижу тихо мычит, перекатываясь на другой бок. Алтай встряхивает ее, поднимая, словно тряпичную куклу. За шкирку пытается удержать на ногах. Трясется от злости.

— У меня и так куча дел, а я трачу время на тебя, тупая ты шлюха. Никто, никто не стал бы тебя терпеть, но нет!

Удар.

— От тебя так мало требуется, а ты не можешь сделать даже этого!

Словно во сне, Бижу тянет к нему руки. Сквозь слезы, горечь, сквозь алкоголь. Ей хватит лишь секунды, даже ее четверти — она простит.

— Это твоя вина, что ты теперь вся в синяках, — прищурившись, он заглядывает ей в глаза, ослабляя хватку, — Я не мог по-другому. Ты иначе не понимаешь, да? Видишь, что ты заставляешь меня делать? Я не такой, но ты меня выводишь, раз за разом, снова и...

Его голос звучит вкрадчиво, словно гипноз.

Музыка в ее голове резко замолкает. Мигает ультрафиолет — прежняя сладкая лужа резко концентрируется вокруг ее тела, облизывает кожу вызывающим ядом цвета фуксии, до боли прижигает пересохшее горло.

— Ты сама себя в это затащила.

Ее трясет, ломает, душит. Ища поддержки, она беспомощно цепляется за его руки, но их тут же выворачивают выверенным движением и отпускают.

— Прости, — выдавливает она непослушными губами, — Я не буду, я не...

— Тебе должно быть стыдно. Я ведь люблю тебя.

Отголоски музыки просачиваются сквозь затуманенное сознание, возвращая ее в реальность. Бижу ощущает, как мерзко пропотели вещи, как по покрытым ссадинами скулам градом льются слезы, а на бедре, пульсируя, разливается крупная гематома.

Это он не специально.

Он хотел ей помочь. Хотел...

— Это всего-то защита. — горячая ладонь проходится по щеке, — Я и есть твоя защита, глупенькая, но ты меня отталкиваешь. Обижаешь меня. А зря. Я же знаю, как лучше.

Защита. Да. Все верно.

Он защищает.

И Бижу, всхлипывая, котенком льнет к пропахшему сигаретами и потом человеку, будто не он только что избивал ее, пьяную, будто не он влеплял со всей дури затрещины, ставил синяки и ломал кости.

И будто не он, вовсе не он, делает так каждые чертовы выходные.