Чужие.
Август спит.
Отощавший за последние два зимних месяца, он прерывисто сопит, укрытый черным пальто. Когда-то оно еще напоминало замшу, пускай и довольно сомнительного качества, но сейчас было скорее данью богемному прошлому, чем действительно полезной деталью гардероба.
Маэстро курит.
Синяки под глазами оставляют желать лучшего, да и голову — засаленные, висящие прискорбной паклей кудри, — он не мыл уже как неделю. Костяшки на руках недавно были содраны, потом поджили, но все равно сильно саднят, когда он разгибает пальцы и тянется за пепельницей. Стряхивает пепел, тушит сигарету, закуривает еще одну. Сжимает зубами измятый фильтр.
Август спит. На щеке его, впалой и бледной, красуется трехдневная ссадина.
Маэстро курит. Он раздражен.
Август говорит, у него проблемы с агрессией. Август не может рот закрыть, и поэтому получает с периодичностью в двое суток, Август ходит по подвалу, насвистывая дурацкие попсовые мелодии, сидит беспечно на подоконнике, болтая ногами, и Маэстро это раздражает до зудящих кулаков.
Август приходит рано.
Приходит часам к пяти утра, воняющий дорогим одеколоном и сигарами, пошатываясь и потирая заспанные глаза, измазанные тушью. Эта черная краска, казалось, въедалась в его веки с какой-то особенной яростью, оставаясь невыводимыми пятнами даже тогда, когда Маэстро тащил его за шкирку в ванную, откручивал ржавый кран и насильно засовывал под струю воды скривленное в протесте лицо.
Маэстро ненавидит его женственность.
Эту вышколенную за годы в баре походку от бедра, детские черты лица, тонкие руки и нежные впадинки на животе, бедра, шею, плечи. Глаза, такие невинные, но видевшие всю грязь, которую только могли увидеть. Он ненавидит то, что все это принадлежит именно ему, Августу, а не какой-нибудь легкодоступной, взбалмошной девчонке — любой девчонке, на самом-то деле, — лишь бы Маэстро не пришлось ломать самого себя.
Август терпит.
Он уходит рано вечером и приходит рано утром, а Маэстро раз за разом срывается на нем, словно заработавшийся хозяин на нашкодившем щенке. Август замазывает тональным кремом синяки и ссадины, отплевывается грязной водопроводной водой и засыпает на кафеле в ванной, всхлипывая, дрожа от холода и усталости, но всегда молча. Сквозь сон он чувствует, как его поднимают ближе к ночи и куда-то несут. Сильные, уверенные руки, которые опускают его на матрас и небрежно накидывают сверху теплоту тяжелой ткани.
Август не спит. Втягивает носом чужой запах, бесшумно, чтобы не отхватить в очередной раз по лицу, молясь о том, чтобы пропитаться им полностью.
Маэстро курит. Смотрит на сопящее тело, выжидая момент, чтобы лечь рядом и, выворачивая себя наизнанку, прижаться разгоряченным лбом к чужому виску.
Они друг другу чужие.
Рассвет, просачиваясь сквозь оконные решетки, освещает бледным светом их накрепко сцепленные руки.