Глава 10. Свобода пахнет потом.
Я успела ввести инъекцию примерно на треть, прежде чем оказалась на полу, прижатая его левой рукой за горло. Второй рукой он рассматривал ампулу. Прошло меньше секунды с момента укола. Как он так быстро среагировал? Он вообще человек?
Я с ужасом смотрела на него. Начиная осознавать, что натворила. Я обрекла его на мучительную смерть. Перед глазами снова предстала картина из лаборатории, у пленника взрываются глаза, и он пытается унять фонтаны крови руками.
Но Кирилл по всей видимости не собирается умирать. Закончив изучать ампулу, он переводит взгляд на меня. Я ищу следы бешенства на его лице. Но тщетно. Он равнодушен, слишком равнодушен. Именно с таким лицом он меня в гроб и бросил. Отбросив ампулу, он начинает тщательно обыскивать меня, не пропуская ни миллиметра. Ничего не обнаружив, поднимает на меня глаза:
— Лазарь может заметить исчезновение ампулы?
Я отрицательно мотаю головой. Почему он так спокоен, что за странные вопросы? Я ввела в его организм яд, он сейчас умрет. Разве он не должен сломя голову бежать к отцу за спасением?
— С тобой ничего не происходит, — заключаю я, когда проходит более пяти минут с момента укола. Кирилл мне ничего не отвечает. Он поднимает меня с пола, и я начинаю вырываться. На этот раз бьюсь отчаянно, ведь я понимаю, что подписала себе смертный приговор или обрекла себя на вечные муки. Тогда решаю хотя бы облегчить душу и высказать все, что накопилось во мне за период игры в кротость:
— Ненавижу тебя! Всю твою семейку! Психи! Чертовы психи! А самый главный псих — ты! Ты меня уничтожил, сломал! Не собираюсь быть твоим развлечением! Я не подстилка! — далее начинаю покрывать его нецензурными словами, о существовании которых в моем лексиконе я ранее не догадывалась, он смотрит на меня внимательно, лишь изредка блокируя мои жалкие попытки его покалечить. — Хорошо, что ты меня убьешь! Хоть не придется терпеть тебя на себе! Мне противно твое лицо, запах, руки! все! Ненавижу!
Мне кажется моя истерика, уже начинает переходить мыслимые границы. Один раз мне все же удается задеть его лицо ногтем и на его щеке появляется длинный кровавый порез, который распаляет меня еще больше.
— Зачем я тебе? Оставь меня! — уже на более низких нотах бешусь я, — верни меня в клетки. Я должна найти свою семью! Не хочу быть здесь!!!
Сказать мне уже нечего, поэтому я теперь просто кричу. Жесткая пощечина прилетает по моему лицу. Я понимаю, что это даже не треть его силы, но от удара у меня вмиг темнеет в глазах и подступают слезы. Я держусь за пульсирующую щеку и шокировано смотрю на своего мучителя.
— Значит, не хочешь меня больше на себе терпеть? — повторяет он своими фирменными шипящими нотками. Мне хочется начать отрицать, хочется упасть на колени и умолять о прощении, но я ничего из этого не делаю. Молча вскидываю подбородок. Ненавижу этого подонка. Вместе с его ледяными глазами и шипящим голосом.
Он вскидывает меня на плечо, я отчаянно молочу по его спине руками. Я уверена, он снова несет меня в свой проклятый гроб. Хочет повторить урок.
Эта мысль всколыхивает у меня в груди новую волну бешенства. Я матерюсь, царапаюсь и даже пытаюсь его укусить, но из такого положения, я не могу достать ни до каких его стратегических мест. На втором этаже из своих комнат начинают выходить солдаты, но едва завидев нас, мгновенно скрываются за дверьми. Мощный шлепок прилетает по моей ягодице. Обидный такой удар. Унизительный. Который указывает на то что я всего лишь жалкая пленница, а не человек.
— Заткнись, иначе следующий раз будет больно.
Меня этим не пронять. Я понимаю, что ничего хорошего ждать и так не приходится и поэтому бьюсь до последнего. В худшем случае меня ждут пытки, а в лучшем быстрая смерть. Я снова истошно ору. На этот раз удар сильный. Мне кажется, что из моих глаз посыпались искры от боли. Я закусываю губу и замолкаю, решив беречь силы, для дальнейшего сопротивления.
Но на первом этаже не выдерживаю:
— Опять в гроб меня свой тащишь? Я больше не боюсь, я там пять раз уже умерла! — гордо высказываюсь я. вспоминая, все свои размышления о способах смерти в душном гробу.
Мы выходим на улицу, и он сбрасывает меня на землю, прямо под ноги дежурившим наемникам.
— Всего пять? — смотрит он на меня сверху вниз, а я чувствую себя жалким тараканом, которого он может придавить одним ударом, — а я двадцать девять. У тебя слабая фантазия, Алиса. — Далее он обращается к одному из солдат, — отвези ее к остальным, — и развернувшись уходит, так и не взглянув на меня.
Я пребываю в шоке. Но не от того что он отправил меня в Клетку, даже не наказав, за попытку его убийства, а от его слов касательно гроба. Он намекнул, что он тоже там был. И у него способов, от которых он может умереть в гробу, двадцать девять. Но кто его мог туда отправить?
Лазарь, даже долго думать не надо. Этот прилизанный слизняк с комплексом бога.
Вспоминаются слова его братьев о некоем Кодексе. Он выбрал для меня наказание, которое прошел сам. Наказал, как равную себе. Ничего не понимаю.
Но мысли резко прерываются отчаянно бьющимся сердцем, когда мы приближаемся к административному корпусу. Тащить меня в клетку не надо, я чуть ли не бегу к ней, что сильно удивляет моего сопровождающего. Я скоро увижу маму и сестру, слова Кирилла о том, что они мертвы я не воспринимаю. Он просто не понимает. Моя семья не может умереть. Это же моя мама...
Количество людей в клетке намного увеличилось по сравнению с утром. Все настороженно следят за нами. Наемник, что-то говорит солдатам, что стоят неподалеку от входа в клетку, они отпирают двери и за шиворот заталкивают меня в помещение. Я не могу сдержать слез счастья. Начинаю бегать по клетке и кричать:
— Мама! Лена! Мамочка! — но ответом мне служит молчание. Пленники следят за мной как за умственно отсталой. Наконец, обежала всю клетку и поскользнувшись, упала на землю. На лице не перестает играть счастливая улыбка. В этой клетке их нет, но я могу проверить другие. Могу искать их, когда нас днем выгонят на работы. Я свободна.
— Эй, ущербная! — слышится откуда-то сбоку. Три девушки, довольно плотного телосложения с интересом разглядывают мою одежду.
— Вы это мне? — удивляюсь я. Может из-за формы они решили, что я из Федерации? Поднимаюсь на ноги и улыбаюсь, — я Алиса.
— Разувайся, Алиса, — ухмыляется самая упитанная из них.
— Я не из Федерации! Я тоже пленница, меня удерживали за городом, — пытаюсь я прояснить ситуацию.
— Ты тупая, что ли? — взревела девушка. — я тебе говорю берцы свои снимай!
Свою угрозу она сопровождает сильным ударом в живот, от чего я едва не теряю сознание. Падаю на землю, не успев прикрыть лицо. Чувствую теплую жидкость на щеке, черт, разодрала. С меня бесцеремонно начали стаскивать обувь. Я оттолкнула одну из девушек, и они рассвирепели. На протяжении пяти минут, они втроем избивают меня, лежащую на землю и делающую жалкие попытки прикрыть лицо руками.
Основные удары приходятся в область почек. Я кричу и плачу:
— Что вы делаете, я своя!
Но меня никто не слушает. Когда им надоедает, они снимают мою обувь и растворяются в темноте. Я долго лежу, пытаясь отдышаться.
— Здесь нет своих, — шепчет кто-то рядом.
Я не могу даже поднять голову. Тело, пронзает мозг мучительной болью, мстя за каждую попытку пошевелиться.
С возвращением, Алиса.
Спустя двадцать минут, мне удается подняться на ноги. Разбита щека и нос, но мне удается остановить кровотечение, запрокинув голову. Чувствую, как тело превращается в один сплошной синяк. Отхожу в сторону и прислонившись к клетке, опускаюсь на землю. Я в майке, уже предрассветное время и мне холодно. Обнимаю себя руками, чтобы хотя бы немного согреться. Оглядываю обстановку, которая меня ранее не интересовала. Измученные пленники, спят небольшими группами. В основном это семьи. У некоторых подложены тряпки, а наиболее слабые, такие как женщины и старики, спят на голой земле. Понимаю, что была отнесена к категории слабых. Поэтому у меня и отобрали обувь.
Несмотря на бессонную ночь, сна нет ни в одном глазу, я считаю минуты до того, как нас выпустят из клеток. Ходить босиком не лучшая идея, но других вариантов я не вижу.
— Возьми, — слышится голос рядом. Я смотрю на женщину, которая протягивает мне поношенные тапочки.
— Спасибо большое, — благодарю ее я.
— Вчера девочку убили, когда она попыталась сбежать, я успела забрать обувь, до того, как труп унесли, — с гордостью сообщает мне женщина. С ужасом смотрю на тапочки, что уже надела. Но снимать их не тороплюсь. Если буду ходить босой, долго не протяну. Невольно вспоминаю, как Кирилл заставил меня надеть обувь трупа. Мотаю головой, чтобы избавится от мыслей об этом человеке. Я его больше не увижу. Надеюсь.
— Почему отдали их мне? — интересуюсь я.
— Малы мне, — простодушно отмахивается благодетельница. Продолжать диалог не хочется. Я смотрю на нее и понимаю, что такая деградация личности не может произойти за несколько дней. Неужели, мы всегда такими были, но условия жизни, которые относительно можно было назвать приличными, сдерживали наши пороки?
Солнце уже вовсю поднимается над небом, начинаю немного согреваться. Боль в теле становится ноющей. У выхода из клетки выстраивается небольшая очередь. Женщина, отдавшая мне обувь, идет туда же, повинуясь стадному инстинкту, занимаю место за ней. Спустя несколько десятков томительных минут ожидания ворота, наконец, открываются.
За ними стоят несколько вооруженных солдат Федерации. В отличие от черных одеяний наемников, к которым я привыкла, на них пятнистая форма и светлые футболки. Они торопят толпу, выкриками:
— Поторапливайтесь, животные!
Бьют прикладами отстающих и хохочут над скабрезными шутками коллег. Я осознаю, что разница между наемниками и солдатами небольшая. Если первые убивают исключительно ради материальной выгоды, то солдаты, убивают по приказу. А подчинение приказам несет им материальную выгоду.
Так уж сложилось, что город Федерация изначально возник на военной базе, под руководством местного командира. Вооруженные и хорошо обученные солдаты умели отбирать у остальных городов, более слабых, все их запасы, чем увеличивали свою мощь. Но пришедшему к власти Шульцу этого было мало. Тогда и начался его захват.
Бреду вслед за толпой, внимательно оглядывая остальные группы. Выискиваю в толпе измученных мужчин и женщин знакомые лица, но кроме, старика соседа, который мечтал меня придушить вчера утром, никого не узнаю. К моему удивлению детей довольно мало. Неужели их тоже продали в рабство? При мысли об их судьбе сердце болезненно сжимается. Ведь среди них может оказаться моя двенадцатилетняя сестра. Что если их с мамой разлучили? Лена, где же ты?
Толпа покорно соблюдает очередь. Мы подходим к полевой кухне. Где выдаются небольшие железные миски и наполняются не аппетитной массой, напоминающей смесь помоев и овсянки. Получив свою порцию внимательно смотрю на нее. Несмотря на то что я ела довольно давно, эту гадость в желудок отправлять не хочется. В голове еще свежи о воспоминания о восхитительном куске мяса и фруктах, которые мне приносил Кирилл. Остальные пленники с жадностью набрасываются на еду. Маленький мальчик, поглотив свою порцию, с жадностью смотрит на мою нетронутую миску.
— Хочешь? Возьми, — протягиваю ему я. Ребенок удивленно скидывает брови, не веря в свое счастье. Я кладу миску в его раскрытые ладони, но тут миску, резким движением опрокидывают. Женщина, покрытая пылью и грязью, полная, в серых лохмотьях с ненавистью смотрит на меня, уперев руки в бока, готовая к нападению.
— Не бери у этой шлюхи ничего! — орет на ребенка, по всей видимости, сына. — Она спала с нашими врагами. Из-за таких как она мы здесь.
Я удивленно хлопаю ресницами, не совсем улавливая связь между собой и вторжением Федерации. Один из солдат профессиональным взглядом, отметив возможную конфликтную ситуацию, отталкивает женщину подальше от меня. Она продолжает с ненавистью смотреть на меня, но уже не делает попыток спровоцировать конфликт. Я смотрю на окружающих, их не волнует происходящее. Только еда, которая заполняет их желудки, придавая жизни смысл. Помнится, что-то подобное я говорила Мише в день вторжения. Живем, чтобы есть.
А я думала, что это я сломлена.