В его глазах смерть.

Я сижу на голой земле, поджав колени. Голова на руках, а руки обнимают колени. Я слышу споры по поводу выигрыша. Зику доказывают, что выигрыш не честный, а он отвечает им, что предупреждал о моем везении.

Внезапно с неба срывается дождь. Какой-то солдат зовет меня. Я молчу, если он подойдет я его тоже убью. Вскоре он махает на меня рукой и оставляет в окружении трупов. Я смотрю на искаженное лицо моего несостоявшегося убийцы. На нем застыло выражение удивления. Он ни разу не взглянул в мою сторону с момента начала нашего ада. Он не считал меня опаснее грязи под его ногами и вот он лежит совершенно неподвижный, убитый моей рукой.

Я тянусь рукой, чтобы закрыть его глаза, в них капает вода и мне это кажется неправильным. Этот человек не был хорошим, я видела, как он убивал, как стремился лишить меня жизни. Я выиграла. Но победа отняла у меня слишком много. Она отняла у меня — меня чистую, наивную и добрую. Я выиграла свою жизнь у смерти, чтобы проиграть качеству этой жизни. Убив убийцу, я сама стала убийцей.

Я слышу шаги, приближающиеся ко мне. Наверное, прислали одного из солдат, что бы он вернул меня к другим пленникам. Я не хочу никуда идти. Я чувствую себя не живее этих трупов, хочу остаться с ними. Ненависть тлеет в моем сердце к людям, что организовали этот ад. Из-за них я стала такой грязной. Случайно задеваю спицу, что все торчит из моей кисти. Боль есть, но она очень далеко на задворках сознания. Это один из тех случаев, когда моральная боль сильнее физической. Солдат опускается передо мной на корточки. Не

хочу смотреть. Ничего не хочу.

Он хватает меня за подбородок и с силой заставляет посмотреть на него. Я поднимаю пустые глаза и встречаюсь с еще одними, еще более пустыми и холодными.

— Ты спровоцировал меня, — говорю я, ничуть не удивившись ему. Он никак не реагирует на мои слова, — После удара током, ты специально презрительно на меня смотрел, что бы я встала. Заставил меня испытывать к тебе ненависть.

Он молчит, явно не собираясь ни подтверждать, ни опровергать мои слова. Все его внимание сосредоточено на моей руке, из которой все еще торчит спица.

— Как я смотрел? Так? — спрашивает он, и повторяет свой фирменный бездушный, полный презрения и ненависти к роду человеческому взгляд, я открываю рот, чтобы подтвердить, но он в этот момент выдергивает спицу из моей руки. Я вскрикиваю от боли. Рука ноет, а из раны капает кровь. Снова меня обманул! Злость возрождается во мне.

Он встает на ноги и ждет пока встану я. Не остается другого выхода, кроме как подчиниться. Боль в теле уже давно стала привычной, поэтому я иду, вполне прилично поспевая за Кириллом. Когда мы оказываемся на площади, я замираю. Не хочу идти в клетку. От одной мысли, что мне придется терпеть на себе кровь убитого до завтрака, сводит желудок. Но похоже Кирилл и не собирается вести меня обратно. Он указывает взглядом на один джипов. Я с трудом влезаю в его автомобиль.

Когда трупы оказываются далеко, сознание начинается проясняться. Но вместе с осознанием произошедшего приходит и физическая боль. Но это хорошо. Раны на теле можно излечить, в отличие от тех, что в сердце.

Я задумываюсь о том была ли у убитого мной мужчины семья. Ведь должна была быть причина, по которой он так пытался выжить. Какая же причина была у меня? я теперь знала, что моя семья в безопасности. Миша хоть и бросил меня, но хотя бы сообщил, что волноваться мне не о чем. Это было лучшим подарком от него.

Я вспомнила, как Кирилл изнасиловал меня в административном корпусе несколько дней назад. Надо же. Я думала, прошла целая жизнь с того момента, тогда мне казалось, что после этого жить невозможно, но теперь я отчаянно завидовала себе, той, отчаянно полагающей, что Кирилл это наибольшее зло из всех, что я встречала.

Я пытаюсь отогнать от себя тревожные мысли и переключаю мозг на физические муки. Проткнутая спицей рука болит, но хотя бы не кровоточит. На животе образуется кровавая гематома, а с губы стекает кровь. Я утираю ее грязной рукой и встречаюсь с недовольным видом Кирилла. Послушно убираю руки, а то еще бросит меня здесь, решив, что я все равно умру, от заражения крови.

Как ни странно, его присутствие рядом со мной, более не рождало страх. Нет, я прекрасно понимала, что он мерзавец и убийца, но он хотя бы чинил надо мной физическое, а не моральное насилие. Ломать он меня не собирался, а после гроба, когда подумал, что я сдалась, потерял ко мне интерес.

Я часто задумывалась над тем, зачем я ему нужна. По всей видимости, дело было не столько во мне, сколько в Зике. Возможно, что-то не поделили, пытались друг друга убить... вариантов была масса. Их взаимоотношения сложно было назвать нормальными, впрочем, как и всю их семью. Ни один из братьев не называл Лазаря отцом, а по отношению к другу они использовали клички, все, кроме Кирилла. У него клички не было.

Рик, хладнокровный и бездушный. Мучил на протяжении года несчастного Влада, за что и был люто мною ненавидим. Я видела на его лице, какое-то подобие эмоций, только если рядом был Зик.

Зик, чертов псих. Морально не устойчивый, садист и шизофреник. Я вспомнила, как периодически его лицо обретает почти детское выражение, а затем сменяется звериным оскалом, едва он заметит кровь.

Медведь. Проследить его поведение мне удалось лишь однажды, и тогда он точно дал мне понять, что ненавидит меня. Я не знала, что ему сделала, и если честно не стремилась узнать.

Лазарь. Глава всего этого семейства. Погруженный в свою работу и безусловно считающий себя сверхчеловеком. Манипулирующий всей этой группой безжалостных наемников одним лишь взглядом.

И завершал этот список Кирилл. Он бы единственным, чье поведение я пока не могла объяснить. Он то отпускал меня, то насиловал, то предлагал мир, то снова насиловал, пытался закопать меня живьем, простил мне попытку его убийства, но после, вел себя так словно меня не существует, сейчас я не могла поверить, что во время взрыва, он мог меня не заметить, слишком уж был, профессионален, а сегодня он дал мне шанс выжить. Кирилл никак не вписывался в образ положительного героя. Чего стоил один его убийственный взгляд в мою сторону. Я сомневалась, что он испытывает по отношению ко мне романтические чувства, скорее это было физическим влечением, которое могло ему быстро надоесть. Но я решила воспользоваться моментом. Рядом с ним у меня было больше шансов выжить, и мы оба это понимали. Был один существенный минус, который меня смущал, он легко читал мои мысли и при этом не допускал до своих.

Дом, по всей видимости, был пуст, лишь двое скучающих охранников, в одном из которых я узнала сопровождавшего меня в клетку наемника, проводили нас удивленным взглядом. Кирилл, как обычно не обращал внимания на окружающих. Уверенным шагом вошел в дом.

Тащить меня ему не приходилось, я ковыляла за ним с видом побитой собаки. Поднявшись на третий этаж, мы снова вошли в его комнату. Я в нерешительности застыла у дверей. Что дальше? Зачем он меня сюда привез? Ответ был лишь один. Не зачем, а для чего. Я его развлечение.

От одной мысли, что он сейчас снова ко мне прикоснется, меня затошнило. Только не сейчас. Но я понимала, что иначе, мне здесь не быть. Я стала соответствовать образу подстилки, которой меня клеймили, придя сюда. Причем по собственной воле. Волна гадливости по отношению к себе нахлынула на меня.

Он указал мне в сторону ванной комнаты. Я понуро поплелась к ее двери. Здесь было все почти так же, как я помнила. Гель для душа, мыло, шампунь, за исключением, бритвенного станка. Его острые лезвия на пару мгновений заворожили меня. Я могла бы сейчас полоснуть себя по запястьям и навсегда избавится от мучений. Умирать уже давно не страшно. Ведь моя семья жива и находится в безопасности, но меня захлестнула волна примитивного желания жить. Вечные избиения, насилие и убийства заполнили собой всю мою жизнь и тем не менее избавляться от такой жизни я не стремилась. Отложив бритву, я принялась сдергивать с себя одежду. Но кровь и грязь намертво приклеили ее к моему телу. Тогда я включила воду и замерла. Единственная отрада последних дней. Теплый, ласкающий душ.

Первые несколько минут я просто наслаждалась прикосновениями воды, не двигаясь, а затем все же принялась снимать с себя грязную одежду. Брюки соскользнули относительно легко, а вот майка создала большие неудобства. Судя по боли, там была большая рана, к которой ткань и прилипла, едва я пыталась размягчить корку раны водой, как спину начинало отчаянно жечь. После очередной неудачной попытки, я поморщившись убрала руки, чтобы отдышаться и повторить, но тут мои плечи ощутимо, но не больно сжали сильные руки Кирилла. Я хотела повернуться, но меня бесцеремонно развернули обратно. Сдаваться я не собиралась и развернув голову заметила Кирилла, который пристально разглядывал рану на моей спине. Интересно, как долго он там стоял? Видел ли мою дилемму по отношению к его бритве?

Он проскользнул руками по моей спине, я поморщилась. То ли от боли, то ли от его прикосновений. Далее, одним быстрым рывком он дернул майку. Она треснула по швам и разорвалась. Ткань отлипла от спины, сорвав корку на ране. А мое сознание заволокло болью, но всего лишь на несколько секунд. Я повернулась, чтобы высказать ему все что думаю о его жестоких методах, но его уже не было, а дверь была прикрыта. Разве может человек с его ростом и комплекцией настолько тихо передвигаться?

Мылась я долго и упорно и извела на себя практически все его запасы бытовой химии. Я понимала, что он может остаться этим недоволен, ведь это были дорогие вещи в наше время, но мне это было необходимо, чтобы не чувствовать себя грязной. Буду решать проблемы по мере их поступления. Когда кожа уже стала хрустеть от моих движений, я поняла, что уже хватит и последний раз, смыв с себя пену, обмоталась полотенцем.

Застываю на несколько мгновений в нерешительности, затем высовываю нос в комнату. Кирилл стоит спиной, заправляя свой несчастный шприц-пистолет, на меня не обращает никакого внимания. Что же это за вещество, что он себе колет? Может в нем причина перемен его настроения?

Мой план был прост. Мне просто хотелось достать из шкафа какую-то вещь, чтобы прикрыться и сбежать в ванную. В лучшем случае, просидеть там до утра.

Но мой план провалился, даже не начав реализовываться. Едва я сделала первый шаг в комнату, как прозвучало, уже знакомое:

— Раздевайся.

Только об одном и думает, прокляла его я. Между прочим, у моего тела сегодня и без него много проблем, неужели, он не видит.

Стою, надеясь, что он передумает. Впрочем, глупо от него ожидать милосердия и сострадания. С тяжелым вздохом, сбрасываю полотенце, борясь с желанием прикрыться руками. Кирилл поворачивается и внимательным взглядом, окидывает мою фигуру, не пропустив, ни миллиметра, меня так и тянет съязвить. Даже закусываю губу, чтобы не сорваться. Лицо его как обычно, напрочь лишено эмоций, и он кивает в сторону стола.

У меня плохие ассоциации со столами. Я недовольно хмурюсь.

— У меня все тело в ссадинах. На столе будет еще больнее, давай на кровати, — прошу я.

Он удивленно вскидывает брови, не понимая, о чем я собственно говорю, но затем его лицо искажает самая настоящая ухмылка. Это почти улыбка. Впервые его таким вижу.

Он берет меня за локоть и подводит к столу, не оставляя выбора. Затем резким движением сажает на него. Я тяжко вздыхаю. Зря только унижалась, можно подумать его можно пронять. Сжимаю зубы, готовясь к боли. Он тянется куда-то за мою спину. Там оказывается коробка. Он пододвигает ее ко мне и открывает. Вытаскивает медицинский спирт, бинты, мази и прочие средства. Начинает обеззараживать мои раны с помощью антисептиков, а затем смазывает какой-то заживляющей и резко пахнущей мазью. Делает все быстрыми и уверенными движениями профессионального врача. Я заливаюсь румянцем. Он просто хотел обработать мои раны, а я ему предлагала постель. Вот к чему была эта ухмылка.

Если он и замечает мое краснеющее лицо, то никак на это не реагирует. Рана на спине, заставляет Кирилла нахмуриться. Он идет к шкафу и достает оттуда какую-то коричневую жидкость в бутылке, судя по запаху, это алкоголь.

— Пей, сейчас будет больно, — говорит он, протягивая бутылку. То есть он думает, что до этого не было больно? Не успеваю выразить свое возмущение, он достает из коробки иглу.

Он хочет зашить мне рану и это меня не радует. Я начинаю вырываться.

— Давай без этого. Там небольшая ранка, она сама заживет, — вру я. Меня никто не слушает. Он заставляет меня отпить из бутылки. Горькая жидкость обжигает горло, я начинаю кашлять. А Кирилл в этот момент продевает иглу.

— Черт! — ору я, — Отпусти меня, козел!

Начинаю вырываться и задеваю его в бок. Его лицо на секунду искажается гримасой боли.

А на футболке проступают капельки крови. Я задела его рану. Ту что он получил во время взрыва. Мне становится стыдно. Накатывает волна сожаления. Он не обращает внимания на вид крови и продолжает зашивать рану, приходится последовать его примеру. Я хоть и морщусь, но стараюсь подавлять крики, заглатывая жидкость из бутылки. Если он терпит, то и я смогу.

Когда моя мука наконец заканчивается, он швыряет в меня одну из своих футболок. Поспешно ее натягиваю. Он задирает край своей и разглядывает окровавленную повязку. Меня переполняет раскаяние. Он мне помог, а я разбередила ему рану. Смачиваю тампон антисептиком и подхожу к нему:

— Давай, я сменю повязку. Я медик.

Но он лишь грубо выбивает у меня из рук баночку. От былого благодушия не осталось и следа.

— Убери руки и не смей ко мне прикасаться, без моего разрешения, — в его голосе снова звучат шипящие нотки, а лицо искажено ненавистью, которую он даже не старается скрыть.

Я отшатываюсь от него, понимая, что дело вовсе не в том, что я задела его рану. Я задела его чувства, когда, воспользовавшись толикой доверия, которую он мне дал, пыталась убить, воткнув шприц с ядом в его спину.

Больше он мне не поверит. Обиженно дышу в другой стороне комнаты, пока он отдирает повязку и идет в ванную.

Хожу по комнате, не зная, чем себя занять. Сон наваливается на меня, но я терплю. Неизвестно, как он отреагирует, если я раскинусь на его полу и буду храпеть. Лучше дождаться, пока он уснет. Он возвращается через десять минут, быстро перевязывает свою рану и вопросительно смотрит на меня, словно забыл, что это он меня сюда притащил.

Приподнимает покрывало на кровати и кивает мне в сторону нее. Кажется, сегодня все-таки не пронесло. Снова закусываю губу, но подчиняюсь. Он перевязал мне раны, спас жизнь. Нужно перетерпеть недостатки его характера. Ложусь на самый краешек кровати и застываю в ожидании его действий. Он выключает свет, слышится какой-то шелест, а затем кровать подгибается под его весом. Меня начинает отчаянно трясти от ожидания. Но проходит минута, затем вторая, а он все продолжает сопеть, не делая попыток ко мне прикоснуться. Но сотрясания тела не проходят.

— Хватит дрожать. У меня сегодня нет настроения, — сообщает он мне с долей сарказма. Вот уж не думала, что он на это способен. Я облегченно вздыхаю и перевернувшись на бок засыпаю на мягкой постели с блаженной улыбкой на лице.

Мы словно опостылевшие друг другу супруги, в одной постели, но на разных ее концах.

После сна на полу и земле, его кровать кажется мне просто царской периной, из которой не хочется выбираться, но утром, я просыпаюсь от того что кто-то пытается отобрать мою подушку. Я недовольно ворчу в полусне, но ее все еще пытаются вырвать из-под моей головы. Открываю глаза и встречаюсь с убийственным взглядом Кирилла, который пытается отобрать у меня... собственную руку. Оказалось, что во сне, я, в позе эмбриона, обвила его руку своими ногами и руками, а голову расположила на бицепсах. Даже не знаю, как мне удалось так спать всю ночь, но выспалась я прекрасно.

Осознав, свои действия, в сотую долю секунды отпускаю его и отлетаю на другой конец кровати, чудом удержав равновесие, чтобы не упасть на пол.

Быстро одевшись, Кирилл вылетает из комнаты. И куда он так торопится? За окном едва забрезжил рассвет. Но теплая постель лишает меня способности мыслить. Нахожу свою настоящую подушку и сладко засыпаю.