В овечьей шкуре.

Что приносит смерть в нашу жизнь?! Скорбь?! Разочарование?! Злость?! Рождение чего-то нового или открытие новых возможностей?! Может, она нас просто хочет подтолкнуть к чему-то особенному, забрав самоё ценное, заставить нас найти ещё что-то более важное?! Или просто стереть нас, как карандаш с листа бумаги?! У каждого ответ свой. Они разные, но каждый скажет, что это боль. Боль, которая проходит только со временем. Но правда всё равно не измена: душевные раны не имеют свойства заживать.

Я не смотрела на время, которое безудержно наматывало круги по циферблату, я просто сидела в большом красном кресле, поджав ноги к груди. Соседка бегала по кухни, обзванивая всех своих знакомых. Она старалась говорить тихо, но её волнующий голос прорезался в самую глубь моего разума. Я склонила голову себе на колени и закрыла глаза. Мысли ядом отравляли мою голову, и как только глаза закрывались, тут же возрождались тягостные картинки прошлого. Я вспоминала, как сидела у себя в комнате и услышала крики. Мой отец кричал на Лизу. Я спустилась посмотреть, что произошло. Мама стояла возле кухни, прикрыв ладонью рот и с опаской наблюдала за отцом. Он громко кричал, что приличной девушке нельзя так наряжаться как одета Лиза и что парфюм, который она использовала, только соблазняет Дьявола и его демонов. Я посмотрела на сестру. На ней была юбка, что прикрывала лишь колени, и кофта с коротким рукавом. Подойдя поближе, я услышала сладкий аромат её духов. Это были те духи, что она нашла с одноклассницами в читальном зале. По-видимому, их забыла одна из учительниц. Моя сестра выглядела обиженной. Она молча опустила глаза вниз, после чего перевела взгляд на маму. Та лишь помотала головой в сторону, чтобы она не заводила отца ещё больше этим бессмысленным спором. Но вдруг она подняла свои глаза, в которых была ненависть и непонимание, почему же именно она на этом месте.

- Я не твоя жена! Я молчать не стану! - резко завопила она, как тут же тяжелая рука отца вознеслась в воздух и со звоном прошлась по её щеке, оставляя красный след.

Я приоткрыла рот от удивления и страха, что это происходит передо мной. Мать лишь отвернулась, вытирая свои слезы. Отец, сам того не ожидая, открыл рот в безмолвной тишине, пытаясь что-то сказать, но не находя нужных слов, просто смотрел глазами полными сожаления. Сестра, как ветер, подхватив курточку, выбежала во двор. Я метнулась за ней.

- Не надо... - сказала она, остановившись у калитки. - Он остынет, и я вернусь. Это он ещё не видел этого на мне. - Горько усмехнувшись, Лиза дотронулась до цепочки на шее.

На цепочки рядом с крестиком был ещё зацеплен небольшой кулон. В глазах сестры стояли, застывшие камнем, слезы. Обиженная и униженная, она направилась в сторону остановки. Я застыла на месте, не зная, что мне делать: последовать за ней или просто ждать.

И каждый раз себе напоминая, что, поступив бы я иначе, я втыкала в себя невидимую иглу боли. Почему-то мысли о том, что если сказать тогда другое или поступить иначе, а может просто больше времени проводить с тем человеком, то сейчас было бы легче: такие обнадеживающие мысли облегчают эту боль. Но оглядевшись по сторонам, всё равно всё остается по-старому, и с этим исходом приходится только мириться.

Пока я сидела у соседки, то узнала, что моего отца забрала полиция. Они будут выяснять при каких обстоятельствах произошел, как она выразилась, «этот инцидент». А ближе к вечеру приехала моя тётя Дарья, сестра моего отца. Она забрала меня к нам в дом. Я редко её видела, отец почти с ней не общался, но, кроме неё, у нас больше не было родственников.

Дарья взволнованно бегала по кухне. Она готовила мне чай с молоком, рис с овощами и выставляла на стол передо мной разные сладости. Она всячески пыталась меня отвлечь, пока вдруг не поняла, что я слишком апатично отношусь к её положению и мои мысли о другом. Она села передо мной и сложила руки на столе. Ее пристальный взгляд впился в меня, я, почувствовав это, посмотрела в ответ.

- В жизни так бывает, милая... И мы, к сожалению, ничего изменить уже не сможем, - грустно протянула тётушка.

Я лишь кивнула в ответ. Мне до сих пор не верилось, что за этим столом сидит совсем другой человек – не моя мама. И уже она больше никогда не зайдет в эту кухню, не скажет мне доброе утро. Этого никогда не будет. Я осталась совсем одна. Я осталась с ним. Мог ли этот человек гордо называться мужем и отцом?! Мог ли он утверждать, что сделал всё, что было в его силах?! Мог ли он в тот вечер, от злости и унижения, последовать за моей сестрой?! Такие мысли меня очень испугали. Я, не понимая сама от чего они лезут в мою голову, закрыла ладонями лицо, пытаясь прогнать их из головы. Я думала об этом всего лишь раз. Но это было так реально, что меня затошнило. Я ушла к себе в комнату, моя тётя только проводила меня взглядом.

Прошел ещё один мучительный день. Отец пришел лишь раз. Он переоделся и, забрав с собой какие-то документы, направился обратно в полицейский участок.

Порицание снизошло на нашу семью. Его не было видно или слышно, но оно чувствовалось в каждом взгляде знакомых, в каждом слове про соболезнование. Все знали, что это был сложный выбор для неё, но и все знали, что этот выбор она не имела права совершать. Её жизнь не принадлежала ей, а она так гнусно с ней расправилась. Все мои мысли заполнились только об этом, и мне самой не верилось, что я начинаю видеть в этом безмерную дерзость над Создателем. Самоубийство расценивается по-разному: у кого-то это жест храбрости, а у кого-то это отчаянный шаг навстречу безмерной пропасти, что ведет в ад. Я не знала, как расценивать её поступок. Что ей мешало тогда подумать обо мне?! О чём она тогда вообще думала?! Я себя тешила, что последние её мысли были о Лизе, о скором воссоединении. Но так ли оно будет?! Действительно ли существует рай и ад?! Или может только рай?! Для неё, я знала точно, рай навсегда останется слишком непостижимым. Их не отпевают, за ними не скорбят, их не целуют в последний раз, сорокоуст не исполняется и не предусмотрена поминальная панихида. Они просто однажды исчезли. И однажды о них забыли. Но так ли на деле?! Я не впервые испытала скорбь, но я впервые испытала страх за душу мне родного человека. Ушла ли она от меня или всё ещё смотрит, как по ней тоскуют?!

На следующий день я проснулась от криков. Мой отец громко с кем-то разговаривал. На секунду мне показалось, что он кричит на маму, но как только мои ноги соприкоснулись с паркетом, я тут же вспомнила, что это уже невозможно. Я тихо подошла к лестнице и услышала его разговор с Дарьей.

- Я же сказал, что этому не бывать...! - его голос ставал всё громче.

- Не смей орать, она может проснуться, - успокаивала его тётя. - Будь благоразумен! Ей нужна мать. Она потеряла сестру, теперь ещё и Света. Она же ребенок...

- Не смей! - прервал грубый мужской голос, - не смей упоминать про Светлану. Где ты была, когда я похоронил дочь?!

Я могла слышать, как он ходит по гостиной перед Дарьей, а её я видела сидящую в кресле возле прохода в коридор.

- А теперь ты появляешься здесь и хочешь забрать единственное, что у меня осталось?! - его эмоции захлестывали его голос так, что он начал хрипеть.

- Она повесилась из-за тебя! - вдруг вскочила Даша, делая выпад вперед к отцу.

Я вздрогнула и отошла назад. Меня как током ударило.

-Ты и секунды не пережил того, что происходило с ней, и даже сейчас, когда второй гроб будут выносить из этого дома, ты не чувствуешь этот шлейф вины за собой... - грозно процедила она сквозь зубы.

Повисла гробовая тишина. Никаких шагов, никаких возгласов и обвинений. Только тишина. Но даже она не продержалась в этом доме и минуты.

- Женщины... - с отвращением протянул отец. - Когда она была слаба, я оставался сильным ради неё и девочек, когда она не могла принять решения, то это делал я, и даже когда нашу семью постигло такое несчастье, то я держал нас на плаву...

- Всё, что тебе надо было сделать – это просто быть рядом, - заключила тихим голосом Даша.

Половина дня прошла как в тумане. На сам похорон меня не взяли. Моя тётя осталась со мной. Я просилась, слезно просилась с ней проститься, но взрослые решили, что второй раз для меня ни к чему. Я знала, что её похоронят где-то на окраине кладбища. Даже после смерти она не смогла воссоединиться со своей дочерью.

Мои глаза опухли от слез, а голова раскаливалась на пополам. Я услышала чьи-то голоса. Они доносились с первого этажа. Я спустилась и увидела всех наших соседей и дальних родственников с которыми не была лично знакома. Все пристально за мной наблюдали, делая вид, что они заняты совсем иными делами. Почему-то мне стало приятно, зная, как поступила неблагоразумно моя мать, люди всё же пришли попрощаться. И во всём этом скоплении людей больше всего недоумевал мой отец. Он был удивлен и одновременно напуган тем, что для людей на первом месте стояло отношение к человеку, а потом уже законы в религии. Через короткое время меня смутило такое внимание, и я неловко поплелась к себе обратно в комнату. На лестнице, что вела на второй этаж, я встретила Максима Дегтярева. От неожиданности я замерла на ступеньках.

- Добрый день, Катя, - мягко произнес он. - Соболезную твоей утрате. Я искал тебя. Не смог тебя найти в этой толпе народа.

- Вы хотели что-то сказать? - с надёжей спросила я, думая, что тема зайдет о моей сестре.

- Я бы хотел тебе сказать то, что ты хочешь услышать от меня, но сегодня я здесь только из-за Светланы Анатольевны, - робко ответил мужчина.

В его кармане штанов завибрировал телефон и раздался еле слышный противный рингтон.

- Извини, - проговорил мужчина, вглядываясь в экран. - Моя дочка, не могу не ответить.

С неловкой улыбкой он прошел вниз по лестнице и ответил на звонок:

- Солнышко, извини, что так получилось, я немного задержался... Я думал, ты не найдешь его. Я хотел сделать тебе сюрприз ко дню...

Его голос так же быстро растворился в толпе, как и он сам. Я вернулась к себе. Я хотела верить, что, оставшись опустошённой, я всегда смогу хоть немного почувствовать теплое присутствие своих близких, если буду держать их фотографии в руках. Перелистывая фотоальбомы и обшаривая все ящики, я никак не находила крестик Лизы. Я обошла всю свою комнату и ещё решила поискать в комнате у родителей. Там на письменном столе я нашла смартфон моей тёти. Я проследила за дверью, и убедившись, что всё тихо, взяла его в руки. Мне было неприятно без спроса его использовать. Но я не удержалась, чтобы не поинтересоваться волнующим меня вопросом. Телевизор отец включал очень редко, а телефоны были без доступа в Интернет. Это возможно была моя единственная возможность узнать что-то больше. Я знала, как им пользоваться, так как не раз видела у своих одноклассников такие же. Я зашла в поисковик и вела «Дело Агиева и Чумаченко», мне высветилось несколько ссылок, я выбрала первую. Там была следующая информация о том, что в 1989 году 4 ноября два молодых человека по имени Агиев Дмитрий Николаевич и Чумаченко Алексей Иванович были обвинены и осуждены за изнасилование и убийство молодой девушки, Аристовой Ирины Валентиновны, которой было четырнадцать лет на момент происшествия. Её тело было найдено возле заброшенной городской дамбы, вблизи её дома. Девушка была изнасилована одним из парней. Двадцать девять ударов тупым предметом в голову нанесли непоправимые последствия, девушка скончалась на месте от полученных травм. Орудием убийства был камень. Двое парней признали свою вину, Агиев получил срок лишения свободы на пятнадцать лет за изнасилование и убийство, а Чумаченко десять лет за соучастие только в убийстве. По делу были допрошены ещё несколько молодых парней, что учились вместе и хорошо общались между собой, но вина была доказана только двоих. Последняя информация натолкнула меня на мысль, что подозреваемых могло быть и больше, но так как два уже признали свою вину, то следствие могло и не докопаться до истины в этом деле, кладя его под сукно. В тот день было сломано множество молодых жизней. Девушка, что радовалось дню и не могла предположить, что с ней может случится что-то подобное. Парни, у которых вся жизнь была впереди и благоприятные перспективы. Это всё пошло ко дну за один миг, за одно движение. Как сложно поверить в то, что, выйдя из дома, ты можешь больше туда не вернуться.

Эти люди уже давно отбыли своё наказание и теперь их жизнь раскидала по разным дорогам, мне же предстояло найти эти дороги. Я не хотела верить, что однажды они могли появиться на пути моей сестры. Как изменилась их жизнь, было сложно предугадать, тем неимением, тем, кто покаялся снова открыты дороги в новую жизнь. И такое доверие к людям меня пугало. Хочется верить, что люди меняются в лучшую сторону. Так почему же они пытаются измениться только тогда, когда становится слишком поздно?!

Поискав ещё немного информация, я узнала, что Чумаченко был убит сокамерниками через три года после вынесения приговора. Я посмотрела на фотографию и мысленно вычеркнула одного из списка подозреваемых. Он умер так же, как прожил свою жизнь. Это опечаливает меня и одновременно где-то внутри окутывает сомнением. Я будто бы не была готова узнать об исходе жизни этих людей. Напоследок я ещё поискала информацию про Агиева. Оказывается, он живет со своей сестрой в Ровенской области, в селе Великие Сады. Это была устаревшая информация, но до этого я вообще не представляла сколько всего происходит вокруг меня. Я удалила историю поиска и вернула телефон на место.

В конце дня ко мне зашел мой дядя Иван, муж тёти Дарьи. Он неловко постучался в мою дверь и попросил разрешения войти. Он присел на мою кровать и опёрся локтями о колени, скрещивая свои пальцы между собой.

- Боль творит с людьми ужасные вещи, - задумчиво проговорил тот, глядя на пол, - она толкает на безрассудные поступки. Создает вакуум, в котором есть всё то ужасное, что таится в каждом из нас. И вскроем времени одна слабая мысль разрывает этот вакуум и выпускает нечто ужасное наружу. Это нечто поедает всё светлое вокруг, и ты уже даже не успеешь заметить, как вокруг тебя остаётся только тьма. Не поддавайся ей.

Дядя с грустью посмотрел на меня и напряженно вздохнул.

- Мне жаль твоего отца. И мне жаль видеть тебя такой.

Он обнял меня по-отцовски. Его объятия были теплыми и родными. Я находила утешения в его словах. Он говорил о моем отце, как о человеке, который проиграл самому себе, но сам верил в мою борьбу за право жить.

Отец разрешил мне оставаться дома некоторое время и быть на домашнем обучении. Я только убиралась и молилась целыми днями. Мне казалось, я так близко к правде, но в тот же момент я была так далека от самой истины.

Спустя пару днейпочтальон принес почту. Одно из писем было адресовано мне. Отец больше несортировал почту, поэтому все письма с пожеланиями и словами поддержки доходилидо меня. После смерти Лизы мы получали каждый день по несколько таких писем, ноотец никогда не давал мне их читать. Однажды я нашла их в коробке, припрятанноймамой у неё в шкафу. Это была коробка боли, что ломала её кости, прожигаларазум, не оставляя и капли надежды на спасение. На белоснежной бумаге синейпастой были написаны теплые слова, искренние и утешающие, но именно онидоставляли невыносимую боль, напоминая о том, что могло быть всё по-другому,напоминая о том, что она могла бы сейчас дышать и видеть нас. Я распечаталаконверт. Отправитель не был указан, такое было часто. В письме была лишькороткая фраза: «Она умерла так же, как жила – в муках». Дрожащими руками япродолжала сжимать письмо и пробегать глазами по написанному. Такая короткаяфраза, а как сильно она меня зацепила. Мне не верилось, что кто-то мог такоеотправить мне, даже спустя столько времени. Я порвала письмо и выбросила.Когда-то отец кричал на мою мать за то, что она сохраняла все эти письма, средитех писем были похожие о том, что моя сестра сама спровоцировала того человекаи она заслужила это. Слышать это тогда было не так больно, как прочитать одноиз таких писем.

Прошло почти два месяца прежде, чем я решилась на полноценные выходы из дома. В один из выходных ноябрьских дней, когда всё ещё тянулись серые дни скорби по матери, я решила сделать то, о чём думала уже давно. Я хотела увидеть Наташу вне школы. После скандала с её отчимом мы не часто пересекались, а в школе лишь кивали друг другу, не решаясь поздороваться в слух. Я направилась по привычному мне адресу. Узкие коридоры всё так же были пропитаны запахом смолы, намокшие газеты расстилались по полу, а соседи всё так же шумно разжигали свои будни. Время уже было за пять вечера, и я надеялась застать её дома. Дверь была закрыта, и я неуверенно постучала по ней.

- Кто там?! - раздался громкий женский голос за дверью.

- Это я, Катерина! - так же громко ответила я.

Дверь тут же распахнулась и перед собой я увидела Наташу. Её волосы по-прежнему были небрежно зачесаны, она стояла в банном халате и смотрела на меня с прискорбным взглядом.

- Заходи, - тихо промолвила одноклассница.

Она проводила меня взглядом внутрь. Я знала, что уже все обсудили смерть моей матери, и её угрюмость объяснялась мне лишь одним взглядом, который беспристрастно впился в меня.

- Я сочувствую тебе, - эхом отозвался голос подруги.

Она обняла меня за плечи, я лишь склонила голову ей на плечо, пытаясь сдержаться и не заплакать. Мне с трудом верилось, что однажды я буду искать утешение у человека, который меня ненавидел и которого я предубеждала. Но моя жизнь, как и моё отношение к ней, менялось с большой скоростью.

В квартире, кроме Наташи, больше никого не было. Её отчим ушел по своим делам и обещал вернутся только на следующий день. Она отвела меня на кухню, поставила чайник и начала нарезать хлеб с колбасой.

- Тебя давно не было в школе, - заговорила я к ней. - Я переживала, думала что-то случилось.

Наташа дерзко хмыкнула и с насмешкой произнесла:

- Что со мной может случиться?!

После этих слов она отложила нож и приподняла рукав халата. Я увидела огромные синие пятна на её коже. Я посмотрела ей в глаза, они говорили за неё. Насмешливый взгляд, искры в глазах. Некая примись боли, ненависти и жалости смешивались в ней. Я думала ещё немного, и она заплачет. Через несколько секунд она вернулась обратно к бутербродам. Я молча сидела и обдумывала её образ в моей голове. Теперь я понимала, почему она мне кажется такой близкой. Она осталась одна, без матери, совсем одна в большом глухом мире. Каждый день она видит лицо своего мучителя, и каждый день она чувствует, что вот-вот сорвется, но максимум на что её хватает – это только плакать где-то в углу, пока никто не видит. Ей не кому рассказать, не кому показать, как ей может быть больно. Это поймет лишь тот человек, который ощутил тоже самое. Я ощущала её боль, мне казалось и мои руки болят от того, что к ним прикасались тяжелые грубые пальцы грешника. Я хотела, чтобы её отчим пришел именно в эту минуту, именно сейчас передо мной предстал. Я хотела посмотреть ему в глаза, хотела видеть глаза хищника, того, кто не кажется мне родным. Узнать, что я испытаю перед его взором. В прошлый раз я была храброй, в этот раз я чувствовала злость. Я думала, именно так выглядит праведный гнев во мне. Трактовка, разумеется, другая у него всегда была. Но испытав эти эмоции, мне казалось, всему свойственно со временем поменять своё значение. Сейчас я хотела выплеснуть весь свой гнев, всю свою боль и печаль на этого человека. Я хотела, чтобы он тоже чувствовал то, что чувствуем мы. И мне стало стыдно и больно, что я ничего подобного на самом деле не сделаю. Я не смогу защитить Наташу, я не смогу смириться с потерей близких и стать сильнее. Я буду просто чувствовать и плакать.

Я опустила свои мокрые веки и попыталась собраться с мыслями.

- Эй, ты чего? - окликнул меня перепуганный голос. - Катя, это моя жизнь, тебе не стоит за это переживать, у тебя полно своих бед.

Я в непонимании посмотрела на неё.

- Если это твоя жизнь, то обязательно она должна быть такой?

Она молча смотрела на меня, не понимая, почему меня так сильно это зацепило.

- Мы её не выбираем, - наконец ответила та.

Я задумалась, что, может, это действительно правда. Наша судьба складывается не зависимо от нас. Может, всё, что со мной случилось произошло потому, что так просто было надо?! Мне стало ещё грустнее от таких мыслей.

- Я плохой человек... - тихо проговорила я, опуская стыдливо глаза вниз.

- Нет, что ты?! - поспешила меня перебить Наташа, - ты хороший человек. - Уверенно тут же добавила она.

- Откуда ты знаешь?

- Мне не обязательно это знать, мне достаточно верить в это.

Сейчас она мне казалась такой другой. В ней будто бы ещё где-то внутри теплилась жизнь. Такая маленькая спичка, что может потухнуть от любого дувшего ветра, но она стойко горит в её душе. Я прошла в ванную, чтобы умыться от слез. Пока Наташа заваривала чай с мятой, я прошлась по её маленькой квартире. На книжных полках я заметила фотографии в рамочках. На них была изображена маленькая Наташа с мамой. Потом её уже школьные годы, на этих фото она была уже одна. Присмотревшись получше, я заметила за стеклом серванта черно-белое фото. На нем был молодой парень в спортивках. Он очень был похож на одного из парня, что был на фотографии, которую я получила у Кристины. Я позвала к себе Наташу и спросила, кто на фотографии.

- Не узнаешь этого козла?! - буркнула она, - это мой отчим. Козлина... - Злобно прошипела одноклассница.

- Твой отчим Нишенов Олег? - с остротой ужаса переспросила я.

- Ну, да, - удивленно добавила она в ответ. - Фамилия у меня матери. Ну, ещё этот осёл остался после неё. Но больше у меня и никого и нет. – Грустно вздохнула Наташа, возвращаясь к готовке еды.

Я поближе пригляделась к фотографии и была уверена, что именно этот человек есть и у меня на фото. Он знаком был с теми парнями, что сломали человеческие жизни. И судя по нему, люди всё-таки меняются в лучшую сторону только в конце своего жизненного пути.

- Твой отчим ходил в церковную школу? - спросила я Наташу, выкрикивая из комнаты.

- Нет, это в ряд ли. Но он в роде играл в футбол с какой-то церковной школой в детстве. Иногда хвастается этим. - Ответила так же громко она.

- Откуда у твоего отчима пистолет? - настороженно прозвучал мой голос, когда я вошла обратно в кухню.

Наташа пожала плечами, и, видимо, этот вопрос она себе никогда в серьез не задавала, так как на лице у неё было замешательство.

- Разве его так сложно достать?! - спросила она скорее саму себя, чем меня.

Я промолчала. Я знала этого человека всего пару минут, но ощущение страха навеивало на меня сомнения в его непричастности к убийствам в городе. И больше всего я сомневалась в том, что я первая, кто задумывается над этим.