В овечьей шкуре.

*=*=*

План будто бы обдумывался недолго. Он, как сон, отрывками проскочил перед моими глазами, и уже не все детали могли вспомниться мне. Вся жизнь проходила скучными кадрами, но наступает время, когда готов отдать всё на светел лишь бы вернуть былые времена. Стабильность обыденных дней может показаться не таким уж плохим оправданием нашей безумности.

В тихой холодной комнате, где без фонаря и собственных рук не увидишь, размещались передо мной на полу: два серых толстых рулона скотча, густоплетёная джутовая веревка пятиметровая с железным замком на конце, черная балаклава весела на подлокотнике старого потрепанного кресла и три пары черных строительных перчаток располагались там же. На холодном бетонном полу валялись разные лохмотья, что пришлось сюда притащить и соорудить из этого что-то похожее на спальник. Недалеко от кресла в полу был вбит кусок арматуры, что напоминал кольцо. К нему крепился железный замок с веревкой. Своего рода это изобретение напоминало поводок. Не самая уютная дачная комнатка, но от холода умереть здесь было бы сложно, хотя на улице уже и был конец ноября. В углу стояли три пятилитровых бутыли с водой и две бутылки по литру с керосином. Глядя на такое обилие удобств, мне становилось не по себе. Хотелось чего-то другого, возможно, видеть больше боли в этих стенах. Хоть и комната напоминала холодную каменную коробку, но мне виделись эти стены, эти вещи, эта питьевая вода пропитанными криками. Криками о помощи, которые никто уже не услышит.

*=*=*

С тех пор, как я виделась с Наташей, прошло три дня. Я заплетала свои длинные волосы в косу и собиралась сегодня пойти на кладбище к матери и сестре. Последующие дни после смерти матери отец был отстранённым. Он холодно держался по отношению ко мне, мало разговаривал и практически не контролировал меня. Мне казалось, что для него время потерялось где-то между стрелками циферблата. Его не интересовало в котором часу я прихожу, где я была и когда я собираюсь полноценно вернуться в школу. Впервые я почувствовала самостоятельность во всём. Сегодня он был на работе, а когда вернется, то вряд ли заметит моё отсутствию. К такому ритму я привыкла довольно быстро.

На улице меня встретил холодный ветер ноября. Уже прошло так много времени, что перестаешь замечать, какой сегодня день недели. Я направилась на Каменское кладбище. Старые оранжевые кирпичи прокладывались вдоль дороги, отгораживая кладбище от проезжей трассы. Черные ржавые ворота были сорваны с петель и стояли, отперевшись о стенки, на каменной ограде, что была в рост как я. На территории кладбища стояли голые деревья, серые, как тучи, что нависли над городом. Я прошла вглубь кладбища. Овальные формы набросанной земли с деревянными и железными крестами заполонили все возможные проходы. Кладбище было старым настолько, что на старых могилах были уже погребены новые. Возле маленькой черной оградки я увидела мраморную плиту, на которой было написано имя моей сестры и даты. Где-то там под землей, под толстым слоем беспросветной тоски лежит моя сестра. Такая уже тихая, скромная и безразличная ко всему. Я присела на лавочку и долго смотрела то на надпись, то на её могилу. Мои пальцы нервно сплетались между собой в попытках согреться, но холодно мне было не снаружи, а внутри. Я смотрела на неё, но не видела уже её. И каждый раз задумываясь, почему именно она стала той девушкой, что лежит в этой земле, я не находила ответа. Мне было сложно предположить, кто он. И даже сейчас зная, что в кармане у меня лежит фотография людей, что могли бы такое сделать, я сомневаюсь, что имею право рассуждать в таком русле. Это всего лишь жалкие догадки, за которые я цепляюсь, и обвинив этих людей, я не поверну время вспять.

Пройдя уже к концу кирпичной ограды, я увидела могилу матери. И тут я подумала, может, мои догадки это всего лишь и выдумка девочки, что не может бороться с собственными эмоциями, но убийца ведь был. Он не призрак, он где-то ходит по земле, утром пьет чай или кофе. Он из крови и плоти. И этот человек забрал у меня всё. Он запустил серию цепочек происшествий, связанных собой лишь одним мгновением. И теперь, когда его уже давно рядом нет, я всё ещё вижу плоды его работы. Мою мать похоронили на окраине кладбища. Её могила была единственной там находящейся. Небольшая горка земли с деревянным крестом, на котором мелкими буквами написано об усопшей. Ни цветов, ни венков, ни чего, что могло бы рассказать о таком прекрасном человеке, как моя мать. Лишь сырая земля грела её душу и тело. Я простояла очень долго на кладбище и очень долго плакала. Мне хотелось проснуться, но как это сделать, если я уже наяву?!

На следующий день собираясь в школу, я услышала тихий стук по своей двери в комнату. Через секунду она открылась, и я увидела отца.

- Доброе утро, Катерина, - с жалостью прошептал отец.

Он был хмурым и его что-то тяготило, но он одолел эти чувству и вошел в мою комнату, присаживаясь на край кровати.

- Проходит день за днем, а я всё дальше отдаляюсь от тебя. Не забочусь, даже не спрашиваю о том, что ты чувствуешь. Я хотел бы чтобы всё было иначе, но... сама видишь. В общем, я хотел бы, что бы ты некоторое время не посещала игру на кларнете. Музыка слишком поздно заканчивается, а у меня нет возможности тебя забирать самостоятельно, так что будет лучше, если ты пока приостановишься.

Его слова звучали неуверенно, будто он боялся меня оскорбить, но в тот же момент я видела полную серьезность на его лице.

- Пожалуйста... - начала я, как вдруг он вскочил с кровати и уже более грубо добавил:

- Прошу тебя, Катерина, не сейчас. Я стараюсь. Я хочу быть хорошим отцом, и я хочу, чтобы ты приходила домой, когда засветло. - Его всего трясло.

Я в смятении пробежалась по нему взглядом. Он не был зол на меня, но странное передергивание и слова, что летели потоком, выдавали в нем целую бурю необузданных эмоций. Отец глубоко вздохнул, и глядя себе под ноги, добавил:

- Я не хочу, чтобы однажды мне позвонили и сказали, что нашли и тебя...

Горечь поглотила мой дом, мою комнату, мою кровь. Всё шло обычной чередой событий, но эта система безразличия тяготила меня с новой силой. В конце всех уроков я отправилась в компьютерный класс. Дома у меня не было доступа к Интернету, поэтому я использовала все возможные ресурсы в школе. Я очень много читала про жизнь молодых людей, что были у меня на фото. О том какие они были в школьные годы и что стало с ними сейчас. В наше время о них писали мало, интерес публики поутих и теперь они остались лишь тенями пережитых дней. Кроме Дегтярева. Он был узнаваем в городе, но лихая популярность следователя, который не может раскрыть дело про мою сестру, видимо, не приносит ему удовольствия. Он по-прежнему остается закрытым человеком и верен только семье. Накаленная ситуация с прессой его слишком утомляет, но он непрестанно пытается выследить человека, что омрачил мою жизнь. Мне было интересно, или он когда-то рассматривал своих бывших одноклассников в качестве возможного убийцы. Пока я искала в Интернете информацию о случившихся убийствах, я узнала, что Скеров Андрей Геннадьевич в 2004 году уехал в Германию и по сегодняшний день занимается маркетингом в Кёльне. Про Агиева было мало информации, но я знала, что он уже на свободе как пятнадцать лет. Никто не следит за ним, не контролирует, он свободен в своих действиях, как птица в небе. Поискав ещё немного, я наткнулась на его сестру. Оказывается, самый приближенный к нему человек – это его сестра, что ходатайствовала о его раннем освобождении, но ей было отказано. Возле статьи находился старый номер семьи. Я задумалась, не будет ли грубо с моей стороны позвонить ей и спросить. Но вот что я хотела спросить?! Случайно не убивал ли её брат моей сестры?! Как наивно и несуразно этот вопрос звучит в моих мыслях. Ей ничего не будет стоить кинуть трубку, или окажется, что номер давно не рабочий. Окутанная в размышлениях, как же правильно поступить, я понимала, что хочу услышать голос. Его голос. Человека, что тридцать лет назад забрал чужую жизнь. Мне казалось, что он может мне сказать правду одним только молчанием. Только когда вопрос слетит с моих уст, он тут же замолкнет, вспомнит то, как его сильные руки держали тело моей сестры, как грубо и больно он её схватил, и только лишь одно глубокое, спокойное дыхание мне подскажет – он помнит. Я взяла стационарный телефон в библиотеке и набрала номер, что выписала себе на листок. Один гудок, и я прочувствовала стук своего сердца, второй – я сконцентрировалась на своём дыхании, третий продлился дольше предыдущих и вот разразилось молчание. Гудки не шли, и я прислушалась.

- Кто это? - резко и недоброжелательно прозвучал женский голосок.

Я застыла в страхе и ком в горле свел мои голосовые связки. Я напряглась всем телом, чтобы совладеть собой и хоть что-то ответить.

- Добрый день... - неуверенно прошептала я. - Меня зовут Катерина, могу ли я поговорить с Дмитрием Николаевичем?

- Зачем он Вам? - так же быстро проговаривала женщина.

- Вы Агиева Галина? - переспросила я.

- Да, а Вы кто и что Вам надо от Димы? - раздраженно отвечала женщина.

- Я звоню по поводу... - я заговорила тише, чтобы меня никто не услышал, - недавних событий в Берестечко, я говорю о пропаже одной девочки и....

- Какого черта, Вы сюда звоните?! Думаете, если звоните бывшему зеку, то имеете полное право его допрашивать?! Вы из полиции или, может, быть Вы журналист?

- Нет, я просто хотела узнать... - не успела я вымолвить и предложение, как на меня тут же снизошел новый поток брани.

- Хватит, мать вашу, сюда наяривать. Мой брат ответил даже за то, чего он не совершал! Тебе никто не дает право вмешиваться в личную жизнь человека! Если ты из полиции, так приезжай к нам с ордером, а если ты журналистка – то пошла ты на хер! - С бешеным криком она отключила телефон.

Я в растерянности осмотрелась по сторонам и только заметила заинтересованный взгляд библиотекарши, что разрешила мне сделать один звонок. Она услышала, что на меня кричали, но что именно сказали, ей оставалось только догадываться.

- Если Вы не против, я ещё один... - обратилась я к престарелой женщине в очках, что читала газету и с необузданным любопытством наблюдала за мной.

Она одобрительно махнула головой, и я снова набрала этот номер. Прошло пять гудков, а затем сброс вызова. Я опять настойчиво набирала кнопки на телефоне. Опять вызов был сброшен. Библиотекарша уже отложила свою газету и наблюдала за мной, не скрывая своей любознательности. Я упорно, не подавая виду, продолжала терроризировать телефон, любопытство библиотекарши и женщину на том конце провода. Раздавались долгие безответные гудки, и я прям спиной чувствовала напряжение, что исходило от библиотекарши. Угнетенное молчание давило на нас обоих, но вдруг послышалось хрипение на той стороне.

- Пожалуйста... - тихо проговорила я, - не бросайте трубку...

- Да, блять, что вам от него надо?! Ничего подобного он не свершал! Он не может ходить, он даже не может о себе позаботиться, а вы звоните сюда с допросом!

- Я Вас только хотела спросить... - небрежно пролепетала я, пытаясь хоть на секунду её остановить.

- Он прикован к постели с 2006 года, оставьте его и его семью в покое, иначе я сообщу о Ваших звонках в полицию, - грубо выругавшись, она так же грубо, наверное, нажимала на кнопку, чтобы сбросить мой вызов.

Я растерянно повесила трубку телефона и украдкой глянула на женщину, которая сидела за мной и беспрерывно контролировала процесс. Она приподняла брови, будто задаваясь вопросом, на чём же всё закончилась. Я лишь быстро поблагодарила и скрылась за дверью, направляясь домой.

Слова Галины, его сестры, никак не покидали мою голову. Она была просто в ярости, и говорила так, будто это не первые звонки в её дом с подобными вопросами. Перед моими глазами представлялась картина, как Агиев Дмитрий сидит в инвалидной коляске или лежит обездвижен на койки. Абсолютно безоружный, безобидный, один в своём сломанном мире. Звучали ли эти слова правдиво?! Было ли в них то, что я хотела услышать?! Мне казалось непосильным трудом принять сказанные слова. Я думала, что, если услышу другую правду, мне станет легче. Может, потому что всё было бы уже определенно, но теперь всё по-другому. Другая история вырисовывалась передо мной. Она сгущалась беспросветными красками, и я уже не знала куда мне деться. Каждый день живя тем днём, мне казалось настоящим мучением, а теперь, когда я так уверенно шла навстречу к настоящим событиям того дня, я чувствовала, что мне становилось всё больнее: узнавать что-то новое, такое близкое к моей сестре, и в тот же момент отдаляться от неё ещё сильнее. Я крепко сжала в своей ладони фотографию тридцатилетней давности. Не было и дня, чтобы я не задалась вопросом: почему всё так в этом мире устроено и почему я всё ещё это переживаю?!

Взглянув на часы, я осознала, что мне уже пора домой, но чувство чего-то неопределенного не покидало моё тело. Я знала, что должна была ещё хоть что-то сделать. Чем больше времени проходит, тем больше я упускаю возможности найти правильные ответы. Я села на старенький автобус, что ходил рядом со школой и поехала в Вирищенский район, недалеко от местной церкви, в которую мы часто ходили с мамой. Я прошла несколько минут по прямой дороге от остановки, затем свернула на право и увидела дома, что раскидались вдоль землистой дороги. Подойдя ко второму дому слева, я остановилась перед коричневыми воротами и такой же железной калиткой. Я тихонько приоткрыла её и зашла во двор. Здесь жил Дегтярев, и мне казалось, что я должна с ним поговорить. Рассказать о том, что меня гложет уже давно и, может, это заставит его с новой силой, с новым взглядом подойти к делу моей сестры. Он должен был меня понять. У него тоже есть семья, за которую он когда-то боролся у своей судьбы.

Во дворе никого не было, и я поднялась на крыльцо. Легкие стеклянные двери, что вели в веранду были закрыты. Я поднесла руку к звонку, и задумалась, как же это может быть глупо: прийти к нему и поплакаться в жилетку, а потом рассказывать, о том, что я узнала. Это полиция, и в глубине души я понимала, что всё, что знаю я, давно известно полиции. Собравшись с силами, я почти нажала на звонок у двери, как вдруг в окне, рядом с дверью, мелькнула чья-та тень. Я рефлекторно взглянула в сторону и увидела, как Максим Леонидович направился в заднюю часть дома. На нём были лишь спортивные штаны. Мне стало неловко, и я отвела взгляд от окна и тут же нажала на дверной звонок. Через секунду я услышала звонкий колокольчик, что оповещал мой приход, но никто к двери не подошел. Затем я услышала ржавый скрип метала, что исходил где-то за домом. Я подошла к углу дома и увидела, что Дегтярев в одних лишь штанах в такую погоду зашел в гараж. Мельком я заметала, что в его руках была какая-та тряпка белого цвета. Я испытала стыд за то, что подглядываю за полицейским. Но поборов свою неуверенность, я всё же решила подойти к нему и попытаться поговорить. Хоть я была и уверенна, что он меня отправит домой, ведь я всего лишь подросток из христианской школы. Я неуверенным шагом подошла к гаражу. Он был весь пошарпан, краска полопалась во всех возможных местах, а ворота без скрипа открыть было невозможно. Я подошла ко входу и разглядела в окне сидящего ко мне спиной Дегтярева. Я не могла понять, что он там делает, поэтому сбавила шаг и пригляделась в окно. Его широкая спина была вся напряжена, как и он сам. Возле его лица образовывались клубы пара, выходящее из его рта. Я выдела, как он тяжело дышит, а его правая рука беспрестанно что-то подергивала перед ним. Я не могла увидеть чётко, что он делает, но мне показалось, что я видела то, чего не должна была. В другой руке он по-прежнему держал белую тряпку. Через секунду он поднес её к своему лицу и громко вдохнул запах вещицы. Я почувствовала, как моё лицо скривилось в отвращении к происходящему. А когда он занял более удобную позицию, я увидела, что в руках у него рубашка, а другой рукой он поглаживал свой пенис. Я резко присела и прикрыла руками рот, чтобы не издать и звука. Настолько я была потрясена увиденным. Я когда-то слышала от девочек, что мальчики подобным занимаются, но я не думала, что и во взрослой жизни они могут такое делать, да ещё и так отвратительно. Я услышала чуть сдавленный стон и спустя пару минут скрип стула. Я вскачь подбежала к мусорным бакам, что стояли рядом и присела за ними. Я услышала, как ворота гаража приоткрылись, но ни топота ног, ни чужого дыхания слышно не было. Я оставалась там сидеть несколько минут, оглядываясь по сторонам, или меня никто не видит. Моё сердце бешено выскакивало из груди, я еле сдерживала дрожь в своём теле. Так страшно мне ещё никогда не было. Стыд разошелся по всему моему лицу, я прям чувствовала, как горю и краснею. Осторожно выглянув из-за бака, я никого не увидела. Уже выровнявшись, я подошла к гаражу и снова окинула взглядом помещение через окно. Мне было безумно страшно, что он мог меня заметить. В доме послышались какие-то звуки, и я быстро заскочила в гараж, двери, которого, остались полуоткрыты. Войдя внутрь, я ещё раз выглянула через окно во двор. Там оставалось всё тихо и спокойно. Я обернулась и увидела стул, а возле него блузку, которая была испачкана в каких-то бледно-белых пятнах. Я подошла поближе и разглядела в близь блузку, не трогая её руками. Там была надпись: «Белая надежда» и эмблема белого якоря. Сама блуза напоминала мне офисную одежду, крой был похож на мою церковную школьную форму. Я ещё немного огляделась вокруг, но кроме инструментов и садоводческого инвентаря, ничего не нашла. С каждой минутой мне становилось не по себе. Казалось, будто мама и сестра видят меня через крышу гаража и мотают головой, предупреждая, что это место не для таких как я и мне стоит уйти. Я так же тихо выскользнула наружу и осмотрелась по сторонам. Моя дрожь утихла ровно до того момента, пока наши взгляды не встретились. Максим стоял в доме и смотрел на меня через окно. Его взгляд был спокойным и без эмоциональным. Я хотела закричать. Но я просто замерла в оцепенении и смотрела на него. Давление в висках повысилось и резко начало больно тянуть в груди. Взгляды наши встретились буквально на секунды, после чего я рванула с места и побежала к калитке. Я заметила, как он тоже двинулся к заднему выходу, что вел к гаражу. Прошла секунда и я была уже на улице. Где-то во дворе прозвучало моё имя. Ещё одна секунда – и мне удалось добежать до угла улицы, а через несколько мгновений, что пролетали передо мной молниеносно, я заметила, что мышцы в теле начали болеть, и когда-то быстрые легкие ноги, уже были тяжкими для подъема. Завернув за какой-то киоск, я осела на землю, изредка выглядывая, проверяя, не идет ли он за мной. В правом боку чуть ниже ребра ужасно закололо, что каждый вдох свежего воздуха давался мне с трудом.

- О Боже, о Боже... О Боже...! - истошно сорвались слова с моих губ.

Я перематывала перед глазами сцены, что я видела несколько минут назад, и мне до сих пор не верилось, что меня застали за таким постыдным делом. Но хуже: я догадывалась, что он понимает, что я всё видела и могу кому-то рассказать. Это ведь не преступление в нашем обществе. Грех в моих глазах, но не в глазах остальных людей. А вот то, что я подсматривала, вот что назовут ужасным церковным грехом. Никто и не подумает спросить, от чего же это произошло со мной. Я знала это, как и то, что мне это показалось абсолютно ненормальным. Он делал свои гнусные дела, вдыхая запах чьей-то рубашки. Как отвратительно! Меня затошнило, тело болело от резкой смены нагрузки. Я просто сидела на траве, сжимая в руках свой рюкзак.

Я привстала, огляделась и решила для себя, что лучше о таком рассказать отцу. Я не знаю точно, что это было, но чувство отвращения и чего-то плохого меня не покидало. Он угнался за мной так, словно я узнала о том, чего не должен знать никто.

Подходя к дому, я ещё раз отряхнула своё пальто. Отдышавшись, я вошла внутрь. Было тихо. Я сделала пару первых шагов и услышала шуршание на кухне. Я заглянула туда и заметила отца, что сидел за столом с кружкой.

- Где ты была? - резко и навязчиво спросил тут же меня отец.

Его голос помог мне встряхнуться и собраться с мыслями. Я не уверено шагнула вперед и сказала:

- Я забыла тебе позвонить, я была у...

- Не стоит, Игорь Александрович, это лишнее, - прозвучал мягкий мужской голос в стороне от меня.

И только когда я перевела взгляд на него, мой первобытный страх и жуткое оцепенение вошло в моё тело с новой силой. Там стоял Максим Леонидович. Он стоял всё ещё в верхней одежде. Его лицо было чуть красноватым и дышал он прерывисто. Значит, только пришел. Я медленно прошлась взглядом по людям, что стояли по обе стороны от меня. Нависло неловкое напряжение, ведь всем всё было ясно.

- Я не хочу, чтобы Вы ещё больше смущали Катерину, - заговорил первым Дегтярев к моему отцу, - она подросток, и как бы не было мне прискорбно это говорить Вам, столь набожному человеку, но такие вещи случаются...

- Не в моём доме, - строго прервал мой отец своего собеседника, выравниваясь во весь рост и не отводя взгляда от меня.

Тот осекся буквально на секунду, но тут же приобрел деловой вид и добавил:

- Всё же извольте. Я бы хотел поговорить с Катей, - следователь перевел свой обеспокоенный взгляд на меня, - если она, конечно же, не против.

- Я сам с ней поговорю, - сухо ответил отец, обратно садясь за стол.

- Отец, позволь мне всё объяснить... - прошептала я ему в ответ.

Слова были сдавлены в тиски, и кроме отчаянья, я не смогла выдавить больше никакую уверенность в своей правоте. Мои глаза накрывал прозрачный слой слёз, что искажало виденье происходящего. Мне было страшно, беспокойно, холодно. Я была окружена двумя людьми, но такой одинокой я себя никогда не чувствовала. Возле меня был мой отец, но я не видела понимания и поддержки. Рядом стоял полицейский, но мне было так страшно рядом с ним, что я хотела бежать не оглядываясь. Я хотела кричать, позвать кого-то, кто сможет разъяснить ситуацию, кого-то, кому поверят. Но я стояла на кухне, между двух огней, подавленная и оскорблённая. Не зная, что Дегтярев рассказал отцу, я чувствовала, что меня оклеветали. Может, Дегтярев всё не так понял, но зачем же сразу к моему отцу?! Я чувствовала обиду, будто бы меня предали. Но из-за полицейского это или отца, я уже не понимала.

- Иди в свою комнату, - тихо прошипел отец.

- Но пап... - обратился мой молённый зов к нему.

- Я сказал идти в свою комнату, - по слогам он ещё раз чётко повторился.

Я почувствовала, как по моим щекам всё же скатилась одна слеза. Я не хотела, чтобы меня видел такой следователь. Ужасную вещь совершил он, но плачу я. Мне было горько из-за такой несправедливости.

- Я бы всё же хотел поговорить ещё с Вами, Игорь, - сказал полицейский отцу.

Я развернулась и быстро направилась в свою комнату. Забежав туда, я закрыла двери и села у иконы.

- Боже, умоляю Тебя, - слезно просила я, ничего уже не видя через глаза, - я так мало просила, я так много давала и взамен не возжелала ничего. Прошу Тебя сейчас, спаси меня от праведного гнева моего отца. Прошу Тебя дать ему прозрение в сей час и не карать рабу Божью Екатерину.

Резко двери в мою комнату распахнулись и на пороге я увидела отца, что, широко расставив ноги, стоял у прохода и сверлил меня яростным взглядом.

- Прошу тебя, - обратилась я к нему, - я не виновата. Я просто пришла поговорить о Лизе, я не знала, что он делает, я не хотела смотреть и не смотрела...

Слова, как обрывки фраз, неразборчиво слетали с моих губ, пока в один миг я не почувствовала грубую холодную ладонь на своей щеке. Один взмах и на место холодку пришелся жар, что обжег мою кожу. Сильный удар пришелся со звоном и с такой силой, что я повалилась на бок, машинально хватаясь за лицо. Вырвался визг из глубин моей души и прошелся до самого мозга, что только сейчас осознал, как мне больно. Боль не только на лице, она ушла ещё дальше. Сейчас у меня болела душа.

- Сначала твоя сестра, - грозно вызверился отец, нависая надомной, пока я лежала скрученная калачиком, прикрывая лицо, - потом твоя мать. Но ты, - он тыкнул в меня пальцем, - ты не станешь ещё одним позорным пятном в нашей семье. Я воспитаю тебя так, как прилагается приличной христианской девушке, а не потаскухе, что любит смотреть на взрослых мужчин, которые занимаются безнравственным делом.

Последние слова он выплюнул на меня с такой ненавистью и одержимостью. Я лишь вздрагивала при каждом его слове, я думала он ударит во второй раз. Слезы душили меня, и я неконтролируемо всхлипывала, проглатывая селеные слезы и сопли, что растекались по всему лицу. Он вышел, захлопнув двери так, что задрожали стены и моё тело. И наступила тишина.