Глава 12.
*=*=*
Двадцать четвертое декабря. Маленькая комнатушка пропиталась теплом от электронного коврика, а в воздухе витал приятный запах кофе. Я, как обычно, нахожусь возле выхода, а она сидит в углу, в котором её тело нагрело для неё место, и ловит мои записки, попивая свой латте. На одном из листков было написано: «Ты просмотрела все газеты, пока меня не было. Что ты в них нашла?». Елена заметно сглотнула слюню и лишь краем взгляда посмотрела на меня. Девушка придвинула ко мне два листка газеты, в которых писалось про двух последних девушек – Камаеву Антонину и Андреевскую Елизавету. Мне было заметно, что Елена уже относилась ко мне с менее выраженной враждой. Возможно, это был всего лишь отвлекающий маневр, и она тянула время, но было в её взгляде нечто иное, что заставляло меня приковывать свой взгляд к каждому жесту её тела. Елена посмотрел вперед себя и вдумчиво произнесла:
- Несколько лет назад я кое-что нашла у себя дома, - её голос прозвучал уверенно, но будто ещё витал в забвении, - мне сложно вспомнить, какие эмоции тогда меня переполняли, но я отчетливо помню тот день. Он был странным с самого утра.
Каждое слово она заставляла себя выговаривать, а лицо напрягалось так, что мне виднелись её нахмуренные брови. Взгляд её плавно переходил к фрагментам из газет и возвращался обратно к сиротливой стене.
- Мне тогда было пятнадцать, - снова прозвучал её угрюмый и озабоченный голос, - это был женский лифчик и... и маленькие кружевные трусы. Даже скорее не лифчик, а что-то на подобии топа.
Она умолкла, опять уставившись в серый пол. Её непостижимый взгляд пытался сосредоточиться на чём-то одном, но будто отрывки из памяти проплывали перед ними, и она нервно поглядывала опять по сторонам.
- Это не были мои вещи, - неторопливо отозвалась вновь она, - они были в чей-то крови. Он сказал, что это улика, но... но лишь повзрослев, я поняла, что улики не держат в шкафу в гараже.
Проговорив это, она взглянула с вызовом на меня. Она плакала.
- Я не знаю, что это было... - закончила та, прежде чем умолкнуть на совсем.
Она отвернулась от меня и легла на бочок. Я уже не вижу её лица, но слышу, как она пытается сдержать плачь. Этот цикл безумия непредвиденно показал ей то, что она пыталась забыть. Пусть её страх затуманил её разум, и она не могла даже отвести взгляда от меня, она всё же пыталась понять, что мне надо. И где-то внутри себя она упорно верила в то, что её можно спасти. Среди всех наших переписок был один вопрос, на который она не дала мне ответа. Там было написано: «Он придет за тобой?». Она нашла её при мне. Внимательно прочитала, затем девушка прошлась по мне подозрительным взглядом, и как бы Елена не пыталась его спрятать в темноте, я всё ещё вижу его. Она знала ответ на этот вопрос вчера, в первый день своего заточения здесь и десять лет назад. Но сегодня она не смогла мне на него ответить. Она лишь смотрела на меня. Это был насмешливый взгляд или печальный. Мне уже было трудно понять. Но её молчание убивало меня. Иногда хмурыми глазами она впивалась в мой силуэт, будто проникала внутрь меня и пыталась меня убедить в том, что её спасут. Но мне то уже был известен финал нашей драмы. Внутри, где у неё теплилась надежда, у меня уже во всю тлел пожар ожидания и разочарования. Глядя на неё, мне пришлось признать, что мой выбор был неправильный. Не она нужна была мне. Она всего лишь ребенок, что верит в чудо, которого не будет. Он знает, как спасти её, но до сих пор не спас. Со временем у меня появилась к ней жалость. Так свято в кого-то верить и умереть, зная, что этот человек мог что-то сделать для тебя, но решил этого не делать. От подлого поступка близких становиться ещё больнее.
*=*=*
Придя вчера домой после «вечера воспоминаний», отец ударил меня дважды. По правой щеке и по левой. Один удар за неуважение, другой – за унижение. Щеки горели, пришлось приложить лед. Постепенно я начала меньше думать о том, какие сильные бывают отцовские удары. В детстве я получала их каждый раз, когда могла в чём-то провиниться, теперь же для меня это было таким же естественным, как расчесать волосы поутру. Привыкнуть можно ко всему: тебя любят – ты к этому привыкаешь, тебя бьют – ты тоже к этому привыкаешь. Человек может подстроиться под любую ситуацию, из которой не может выйти. Но что делать тем, кто дошел до своей точки терпения или тому, кто осознал всю безвыходность ситуации. На что тогда способен человек?! Однажды я видела по телевизору передачу, в которой рассказывали историю, как лев напал на шимпанзе. У последней было очень мало шансов, она истекала кровью от глубокого укуса. Еле перетаскивая свои задние лапки, она всё ещё надеялась на бегство, но, когда осознала всю обреченность и жестокость ситуации, кинулась на льва. Это была неравная схватка, и все это понимали. Но даже в дикой природе некоторые представители более слабых классов предпочитали умереть за попытку спасения, нежели мирно шагать по трапе смерти и быть съеденным.
Сегодня допрашивали жителей села Вешнёвки, но там свидетелей не нашлось. Собаки след не взяли, а все подозрительные участки были осмотрены. Я сидела у себя в комнате и ждала пока мой отец снова напьётся и уснёт, чтобы я смогла выйти.
Вечером я нашла отца, спящего в нетрезвом состоянии на диване в гостиной. Там же на кофейном столе я нашла распечатанное письмо. Оно было от моей тётушки Дарьи, она в официально порядке обратилась к моему отцу с просьбой добровольно передать мои права. Скомканное письмо было пропитанное красным вином и надорванным по краям. Не думаю, что его заинтересовало такое предложение.
*=*=*
Двадцать пятого числа время протекало быстрее обычного. Нам казалось, что мы уже всё сказали друг другу, но каждый раз находились новые вопросы без ответов. Она могла часами молчать, а потом вдруг начать рассказывать про свою жизнь, затем поплакать и успокоиться. Я могу только смотреть на неё. Для её комфорта мне пришлось стащить множество различных вещей, начиная с гигиенических приборов и заканчивая обычными книгами.
- Он придет? - спросила Елена словно бездушный клон той девушки, что была счастлива всего несколько дней назад, - он придет...
Тихо добавила она, будто бы обращалась не ко мне. Горькие слезы больше не душили её, они засохли липкой коркой на её лице и стягивали уже грубую кожу. Мельком она посмотрела в мою сторону.
- Какие они были? - тихо спросила она меня, указывая взглядом на фотографии, что лежали стопкой у её ног.
Я уклоняюсь от ответа молчанием. На секунду склонив голову вниз, я замечаю, что Елена пристально наблюдает за мной, будто пытается прочитать по жестам.
- Некоторые девушки из моего города, - пояснила она, - я не была знакома с ними, но я помню, что мой отец расследовал некоторые дела по ним.
Вдруг она отвернулась от меня в сторону и прижалась головой к стене. Она крепко поджала губы и прищурила глаза.
- Он не нашел... он не нашел того, кто сделал это с ними, - соленная вода начала опять разъедать её хрупкое лицо.
Все это время внутри неё будто кто-то спал и вот, открыв глаза, ясно увидев меня, она осознавала, где она находится, что она прикована толстой цепью к полу, что холод хитрым ветром пробирается к ней внутрь.
- Я умоляю Вас, пожалуйста... я не хочу так, я просто...
Она всё говорила и говорила. В моих руках мелькнул телефон, увидев его, Елена нервно сглотнула и вытерла с лица слезы и сопли. Она внимательно посмотрела на меня.
Я нажимаю кнопку «плей» и на экране начинает проигрываться видеозапись. На ней видно двух подростков. У одной из девушек день рождение. Они смеются и одна из них загадывает желание, она задувает свечи и радостно улыбается на камеру. Я выключаю запись, пряча телефон обратно в карман.
Елена молча продолжает смотреть туда, где был телефон. Её лицо побледнело и брови, нахмурившись, застыли тонкими линиями на лбу.
- Она была последней... - завороженно произнесла Елена, обратно опираясь на холодную стену спиной.
Я мотаю головой, не соглашаясь с ней. Её пустой и растерянный взгляд вперся в стену. Весь мир рухнул за одну минуту. Трещин не было видно, но её жизнь уже давно была в руинах предательства и обмана. Тонкая рука девушки потянулась к её шее. Она взялась избитыми пальцами за тоненькую цепочку на шее, на которой висело украшение. Вдумчиво она потерла его пальцем и резко убрала руку. Девушка наклонилась вперед и громко выдохнула воздух, затем сплюнула слюню и скривилась. Елена подтянула к себе ведро, что использовала как сортир, и вырвала.
- Нет, - жалобно завопила она, глядя на меня, - так не бывает...
Я встаю и делаю один шаг ей на встречу. Она живо отползает от меня.
- Не надо, пожалуйста... - выставляя вперед руки, она пытается закрыться от меня.
Я ей только бросаю под ноги бутылку с водой и ухожу.
Позже вечером мне пришлось вернуться, чтобы покормить её. Елена лежала на бочку, свернувшись калачиком. Она спала. У меня в руках был тяжелый кулек. Поставив рядом с ней пластмассовую тарелку, я тихо начинаю раскладывать ей еду. Сегодня у неё будет винегрет, запеченные с медом яблоки, грибная запеканка и узвар. Вернувшись к своему рюкзаку, мне в руку выпал ключ от ошейника Елены. Я крепко сжимаю его у себя в ладони. Я могу чувствовать силу, власть, гордость, уважение, но оборачиваясь назад и видя Елену, я чувствую ненависть. Такую сильную и прихотливую. Я начинаю понимать, что в моих руках ключ к моей свободе, а не к её.
Не громкий шелест привлек моё внимание. Елена села, выпрямившись и облокотившись на старую подушку. В её руках была тарелка. Она поставила её возле себя, а взяв другую пустую, начала накладывать салат. Когда тарелка была заполнена, она поставила её на пол ближе ко мне. Я протягиваю ей листок, на котором написано, что сегодня Рождество. Она несмело улыбнулась, но это скорее было чем-то принужденным, чем радушным, затем она сосредоточенно посмотрела мне в глаза.
- Простить всегда тяжелее, чем убить, - её тихий голос отражал её натуру.
Сегодня днём догорел последний уголек её души. Неужели, она всё-таки сломалась?! По глазам сразу этого и не скажешь, но губы её уже не дрожали, руки спокойно сложены, и мне казалось, что её сердце уже лишь орган, который можно заменить на другое.
*=*=*
Меня разбудил громкий грохот на первом этаже. Я резко открыла глаза и почувствовала, как по ногам веет холодом. Я приподнялась с кровати и сразу посмотрела на икону, что стояла на моем комоде. Одинокая в тёмной комнате, она подавала мне надежды, которых я не заслуживала. На секунду я подумала, что это пришли за мной. Может, моя тётушка приехала с решением суда, а, может, и не она. Я не спеша собралась, умылась и заплела волосы в длинную косу с голубой ленточкой. На мне была белая рубашка с рюшами на рукавах; ворот сильно прилегал к моей шее и мне приходилось сильно выпрямляться в спине, юбку я надела ниже колен чёрно-синего цвета в клеточку. Я спустилась вниз и увидела отца в гостиной, который явно был не готов принять гостей, и был лишь в одном домашнем халате с запухшим лицом. Он сидел в кресле и смущенно отводил глаза от своего собеседника. Помимо них, в комнате было ещё трое мужчин. Они были одеты в форму полицейских. Двоих я не знала, а вот Дегтярева, что озабоченно проходился взглядом по моему дому, я узнала сразу.
- Доброе утро, - поздоровалась я со всеми присутствующими.
Два полицейских мне ответили сразу, отец только стыдливо отвел глаза, будто ещё не до конца осознавая, что я не хмельной мираж его воображения. Дегтярев произвел поклон головой в мою сторону и сказал:
- Что ж, Игорь Дмитриевич, спасибо Вам за вчерашнюю помощь в Доме Культуры, не буду Вам мешать отдыхать в этот праздничный день. Буду рад, если Вы ещё с Катериной присоединитесь к нам.
Дегтярёв учтиво улыбнулся мне и кивнул своим напарникам. Те попрощались и вышли к своим машинам.
- Мы производим утреннее патрулирование, - объяснил мне следователь своё появление, - не хотели тебя разбудить.
Дегтярёв пожал руку моему отцу и двинулся к выходу. У дверей он замер и обернулся ко мне с угрюмым, но заинтересованным лицом.
- Я надеюсь, сложившаяся ситуация не сильно тяготит тебя.
- Я не совсем понимаю о чём Вы, - выжидающе и спокойно промолвила я.
- Вчера вечером вместе с патрулем я заходил к вам. Твой отец спал уже... - он резко замолк, вычерчивая неловкость и отвратность вчерашней ситуации, но затем бодро продолжил, - и мы ушли. Надо было просто проверить...
- Вы подозреваете моего отца? - резко выпалила я, складывая руки на груди.
Дегтярёв странно взглянул на меня и поспешил оправдаться.
- Не пойми меня неправильно, но пропадают люди, и, к сожалению, не всех успевают найти живыми. Я надеюсь только на то, что моя дочь не пополнит эти списки, - отговорился Дегтярёв, изумлен моей резкостью.
Он много делал в деле моей сестры, но не с таким, разумеется, фанатизмом он подходил к нему, как к делу своей дочери. Пусть он официально не учувствует в расследовании, но ему всё ещё можно брать волонтерские программы под своё руководство, как в случае с патрулированием.
Он открыл дверь и вышел, но прежде чем закрыть её, он ещё раз обратился ко мне:
- Можно ли тебя попросить сыграть на кларнете сегодня вечером? Моя супруга устраивает ещё один благотворительный вечер.
- Извините, я не могу, - грустно отдался мой голос, - я разучилась.
Дегтярёв лишь приподнял одну бровь и отрешенно прошелся глазами по моему дому. Я проводила его взглядом до самой машины, он же, окончательно осведомившись в моём негативном расположении, молча покинул нас. Он, наверное, думал, что моё невежественное отношение к нему является моей расплатой за его неудачное расследование в деле Лизы, но как бы не так. Я искренне сочувствовала Марине Николаевной и всем сердцем хотела, чтобы Елена вернулась к прежней жизни и не познала участь всех предыдущих девушек, но, когда я смотрела ему в глаза, меня не покидало чувство страха. Будто я стою над пропастью и могу упасть. Я боюсь не высоту, но неловкого движения из-за которого пошатнусь и полечу вниз.
В обед я накрыла на стол. Сегодня было католическое Рождество Христово. Отец молча сидел за столом с пустой тарелкой. Он долил из графина себе воды в стакан и снова посмотрел вниз себе на руки. Они задрожали, и он попытался унять это, но ничего не вышло. Я сидела перед ним и пристально наблюдала.
- Я могу прочитать молитву, - заговорила я, откладывая столовые приборы.
- Меня уволили, - будто невзначай сказал отец, откидываясь на спинку стула, - я им больше не нужен.
Его слова были наполнены горечью, но не из-за увольнения, а на то, что он знал – причина была веской. И он не смог одолеть её. Ему было стыдно признаться мне, но расклеенный вид происходящего больше нельзя было таить.
- Они заберут у меня и тебя, - липкое беспокойство от его слов посетило меня.
И он заплакал.
- Почему ты плачешь? - спросила я.
- Мне больно. Каждый раз глядя на наш дом, я вижу, как Лиза выходит из него и ничего с этим поделать не могу. Каждый раз, когда захожу в гостиную, замечаю на сколько там пусто. Больно от того, что я больше никогда её не увижу. Мне больно из-за того, что тогда я не смог простить её. И больнее, когда понимаю, что она больше никогда не сможет простить меня.
Я смотрела на своего отца и не могла понять, почему через всё что мы прошли, я всё ещё испытываю жалость и сострадание, а, может, даже любовь к нему. Его губы задрожали, а глаз он не смел поднять. Чтобы он не делал, он по-прежнему остается моим отцом. Но это не было выходом из ситуации, это только факт, с которым я смерилась, но не обязывалась жить с этим. Расставаться трудно, но притворствовать бывает ещё труднее.
*=*=*
На улице очень быстро стемнело. Знойный ветер завывал со всех сторон, а снег падал тяжелыми мокрыми пушинками с неба, заслоняя мне путь. В некоторых домах ещё горел свет. Некоторые сидели за обеденным столом и о чем-то разговаривали, поедая свой поздний ужин, некоторые зазывали с улиц своих детей, которым давно пора ложиться спать, и только в этой идеальной пучине спокойного спального района был еле заметен топот тяжелых ног. Они пересекли пару улиц, остановились у коричневых ворот, но не простояв и минуты, тут же покинули место. Дом, у которого мне захотелось остановиться, был блеклым на фоне радужных семей, что его окружали. Его не спасала ни вычурность, ни яркие краски садовой оградки, ведь внутри этого дома жила темнота. И когда я думаю о ней, меня переполняет обида.
Доходя до заброшенного скотного помещения рядом с лугом, что находился недалеко от местной реки, мне захотелось ещё раз обдумать свои дальнейшие действия. И она и я понимали, что дальше так продолжаться не может. Эти жестокие игры должны закончиться. И если это не сделаю я, то это сделает уже он.
Войдя к ней в комнату, я осознаю, что мне становиться трудно верить в происходящее. Елена лежала на полу, раскрывшись самодельным одеялом; её ноги были немного поджаты, а руки крепко прижаты к груди, словно она давила на грудную клетку. Я подхожу ближе и вижу, что она, как рыба, немыми попытками пытается заглотнуть воздух. Её нижние и верхние веки немного опухли, но как только она заметила меня, то тут же протянула свою правую руку ко мне. Всё её лицо покрылось красными пятнами, а по лбу стекали капли пота, отек полости рта и гортани практически не давал ей дышать.
- Помоги... - еле прохрипела Елена.
Другой рукой она показала на фантик от сладкого батончика.
- У меня анафила... - вдруг её слова сплелись с учащённым и хриплым дыханием.
Не дожидаясь её гибели, я бросаюсь в сторону своего рюкзака и начинаю судорожно перерывать всё содержимое, что там есть. Нельзя было так облажаться, нельзя было не учесть всех факторов. Мы слишком долго к этому шли, чтобы вот так сейчас глупо закончить. В одном из карманчиков мне удалось найти авто-инъектор с адреналином, который когда-то принадлежал Елене. Внутривенно колоть я не решаюсь, поэтому я быстро снимаю ей штаны до колен и нащупываю мышцу на ноге, затем делаю один точный укол адреналина. Елена делает продолжительный чистый вдох. Затем я колю ей ещё димедрол, дозу, которая была вместе со шприцом-тюбиком. Она больше не передёргивается в попытках сделать один глубокий вздох. Её глаза уже без возни смотрят в потолок. Наступило спокойствие. Я в ряд ли даю себе отчет о происходящем, так как мои руки всё ещё потрушивало. Онемевшие пальцы ног, на которые я смотрю, но не вижу, напоминали мне цель моего прихода сегодня. Она была бы рада быть сейчас не здесь, как и я.
- Я поняла... - тихо прошептала Елена, выпуская горячий пар изо рта, - в этой комнате ничего мне не принадлежит, даже моя жизнь.
Её тяжелая ладонь упала на пол и раскрылась. Там была цепочка с украшением. Мы сейчас могли видеть только свет фонаря и слышать звуки завывающего ветра. И чувствовали мы примерно одно и тоже. Смесь горькой правды с не менее горькой потерей.
Взяв одеяло в руки и укрыв им Елену, прозвучал мой хриплый голос:
- Прости. Тебя скоро спасут, - как только мой тихий голос отозвался рядом с ней, она тут же посмотрела на меня и заплакала. - Мне казалось, что он придет...
Она отдала мне своё украшение и всё так же, лежа, тихо плакала.
- Мне жаль, мне так жаль... - в ответ произнесла Елена.
Отцепив ошейник с её шеи, я решаюсь навсегда покинуть её. Елена мирно продолжала лежать на полу, дожидаясь медиков, которых я планирую вызвать, как только доберусь до телефонной будки. Уже на выходе из сарая, я задумываюсь о том, что было сделано мною. У берега реки я начинаю отвязывать свою лодку от самодельного столба, что служил мне причалом. Внезапно недалеко от сарая, я замечаю свет фары от машины. Она припарковалась совсем рядом. Оглядевшись по сторонам, мне становиться сразу понятно, что что-то неладно, ведь вблизи нет ни одного жилого участка, а полиция не приехала бы ночью на гражданской машине. Прищурив глаза, я замечаю, как из машины неуверенно выходит мужчина с фонарем в руках. Он прошел чуть вперёд и теперь фонарь осветил полностью его силуэт. Это был Дегтярёв Максим Леонидович. Моё сердце ёкнуло. За ним из машины никого не последовало, разумеется, он бы не пришел сюда с другими. На это было рассчитано, но теперь всё изменилось. Елена наконец-то приняла ту правду, что игнорировала столько лет, а узнает он об этом, что он предпримет?! Впервые за долгое время моё тело подкосилось от предстоящего выбора. В животе свернулся острый спазм, пришлось присесть и начать быстро думать. В голову мне пришло сразу одно воспоминание про девочку. Про шумный базар, на котором полно людей. Но вот она побежала, как маленький испуганный зверек, отталкиваясь от прохожих как от сосен-великанов. Она бежит, но никто не замечает, как воздух давит ей на легкие, как можно задыхаться от кислорода. Испуганные глаза, перепутанные мысли, дрожь в теле никак не унять. Какая гадкая картина, что среди тысячи улыбающихся людей хочется кричать только ей одной. Почти догнал, загнал её в угол, как кроля на охоте. Один стук, второй стук и так можно было до бесконечности, пока не перестанет сердце биться. Даже большая и гордая касатка, что пытается вырваться и найти волю, находит только смерть на суше, осознавая, что вырвалась из тесного бассейна, за бортом которого только холодный мокрый кафель. Ошибочно мы приписываем лжи надежду.
Он найдёт её, но уже не отпустит, ведь она больше не его маленькая девочка. Я решаюсь снять свою курточку и бросить её в лодку, а саму лодку отвязать и пустить по реке. Обернувшись обратно к Дегтярёву, я вижу, что он ходит вокруг заброшенного сарая. Тихими шагами я начинаю сметать снег по сторонам, имитируя след от чего-то громоздкого. Холод пробирал мои кости до дрожи, но, когда Дегтярёв вошел внутрь сарая, я наполняю легкие воздухом и бегу в его сторону. Заглянув через дыру внутрь, я вижу, как неуверенный силуэт Максима бродит по помещению. Как долго мне пришлось об этом мечтать, но сейчас я не могу чувствовать в себе дух, который окрыляет мстителей, не могу видеть радости в содеянном, не могу похвалить себя за пройденный путь. Я только чувствую, как отчаянье витает в воздухе. Тихими шагами я пробираюсь внутрь и беру первую попавшуюся палку. Моих движений не слышно из-за воя ветра, но Дегтярёв осторожничает, он проходит своим лучом от фонаря по всем уголкам, щелям. Его привлек открытый замок, что валялся на полу. Рядом с ним была и ручка от подвального помещения. Это был тот самый подвал, в котором всё ещё находилась Елена. Дегтярёв присел и посветил на замок. В одной руке у него был пистолет, а в другой – фонарь. Он отложил фонарь на землю, и крепко взявшись за ручку от подвала попытался потянуть её на себя. Доля секунды промчалась прежде, чем я, вскачь подойдя к нему, решаюсь нанеси удар палкой по голове. За эту секунду чувствую своё сердцебиение, как застывает в жилах моя кровь и вижу, как он оборачивается ко мне. Но не успев направить на меня пистолет, Дегтярёв получает свой первый удар по щеке и тут же валиться на пол, роняя своё оружие. Я беру пистолет и предстаю перед ним. Руки продрогли, ноги онемели, но горячая кровь ещё пыталась меня согреть. Свет фонаря направился в нашу сторону. Дегтярёв обескураженно привстал на локоть левой руки, а правой провел по лицу, после чего изумленно осмотрел свою руку, что была измазана его кровью. Он перевел свой взгляд на меня. Это таинственный взгляд холоднокровного полицейского, что не должен был поддаваться эмоциям. Он резко выдохнул горячий пар изо рта и снова выжидающе посмотрел на меня.
- Сказать по правде, я представлял тебя немного иначе, - апатично заговорил Максим, - и что же, пристрелишь безоружного полицейского?! Да кто ты такой?!
Его голос прозвучал так громко, что заставил меня вздрогнуть. Я, выравнивая своё дыхание, решаюсь снять маску.
- Ты знаешь, кто я, - тихо ответила я, как только сняла маску и мои волосы рассыпались по моим плечам.
Дегтярёв просто был ошеломлён. Он смотрел на меня, как на призрака. Его глаза стали больше, а рот застыл в преддверии несказанных слов. Он сел более ровно и так же не отрывал своего взгляда от меня.
- Но как...? - обескуражено он спросил скорее себя, чем меня.
Я обошла его в пол оборота.
- Почему? - напористо, но тихо спросила я, хотя и чувствовала, как гнуться мои пальцы под тяжелым пистолетом.
Он изумленно взглянул на меня и неуверенно мотнул головой.
- Почему? Что моя сестра сделала Вам? - уже громче повторилась я, выставляя пистолет вперед, угрожая ему.
Он уже почти открыл рот, чтобы ответить, но никак не решался. Мужчина медленно привстал и поднял руки вверх.
- Катерина, положи оружие, - внушительно попытался наступать Максим.
- За что Вы с ней так? Всё это, - громко завопила я, пистолетом указывая на следователя, будто можно было заглянуть внутрь него и увидеть всю его ядовитую желчь, - неужели она заслужила умереть таким ужасным образом?!
По моему лицу стекла предательская слеза.
- Я прошу тебя послушать меня, Катя, - заверял тот, - ты можешь сдаться полиции. Обещаю тебе, что... - он заикнулся, оценивая ситуацию, - к тебе отнесутся с понимание...
- Я всё знаю... - презрительно прошипела я, вытягиваю из кармана брюк кулон, что отдала мне Елена, - я сразу всё поняла, как увидела его на ней.
Это был кулон моей сестры. В тот день он был на ней, но, когда нашли её тело, на ней его уже не было. Маленький кулон завертелся в моей руке, отсвечивая блеском; на одной из сторон была выгравирована буква «Е». Повисло гробовое молчание. Максим с поддавленным раздражением рассмотрел кулон, а после посмотрел на меня. Его глаза из-под лба навеяли на меня всю его ненависть.
- Она всё ещё здесь? - спросил он.
- Я хочу это услышать, - я всё сильнее сжимала рукоятку и чувствовала, как костяшки пальцев начинают белеть, затекать и ослабляться.
Я хотела чувствовать гамму этих эмоций мести, когда посмотрю ему в глаза. Но я не видела сочувствия, не видела раскаяния.
- Моя дочь здесь? - раздраженно повторился Дегтярёв.
- Ты её больше никогда не увидишь, - выпалила я, отшагивая назад.
Мне стало не по себе, что я теряю контроль над собой. Я почувствовала дикий жар, огромную пульсацию в теле от того, что говорю с ним.
- Я полицейский, Катерина, - бдительно осмотрелся Максим, как будто в гостях, - если ты меня убьешь, то ничего не докажешь всё равно. Тебя посадят за убийство полицейского и за похищение его дочери. Ты ничего не сможешь предъявить, твоим сказкам никто не поверит, ведь ты всего лишь дочь алкоголика, которая сошла с ума после смерти матери и сестры.
- Закрой рот, - прервала его я.
Дегтярёв сделал шаг вперед ко мне, неторопливо, но уверенно рассекая расстояние.
- Она тоже знает? - показывая рукой на подвал, спросил следователь.
- Это уже неважно. Я представляла этот разговор каждый раз, когда видела тебя.
- И что же ты мне сказала в конце? - резко перебил меня мужчина, - что ты сделала, Катерина? Ты смогла выстрелить в меня в своих мечтах? - ёрничал Дегтярев, подходя всё ближе.
Я держала его на прицеле и была готова поклясться, что готова выстрелить в любой момент.
- Ты спустила курок или нет? - он склонил голову на бок и внимательно рассмотрел меня, - убить человека не так просто, Катерина, для этого надо определённое умение. Ты можешь миллион раз представлять себе мою смерть, но тебе понадобиться лишь секунда, чтобы отобрать у меня жизнь. Так же как я отобрал жизнь у твоей сестры, - заключил презрительно он.
Я ахнула, пошатываясь назад, но не опустила оружие. Моё сердце закололо, будто в него запустили стрелу. Теперь я воссоединилась с холодом и мне стало тепло. Так же тепло от своих слез.
- Зачем...? - растерянно проронила я.
- Убей меня, - требовательно заорал Максим, что я подскочила и отошла от него ещё дальше, - давай, Катя, спусти курок. Ты никогда не узнаешь, почему в тот вечер именно её я выбрал. Ты будешь гнить свою оставшуюся жизнь в тюрьме и думать только о том, с какой целью я трахал твою сестру и купался в её крови.
- Ты – монстр! - завопила я, захлебываясь собственными слезами.
Он стоял передо мной. Безоружный, гнилой и пустой. Всего лишь одно действие, и я могла освободиться от этого кошмара. Я хотела нажать, но пальцы не слушались меня, и с каждой секундой я понимала, что, убив его, моё сердце не перестанет болеть. И я испугалась. Залитая собственными слезами, я попыталась проморгать глазами, как вдруг Дегтярёв резко кинулся на меня, и я указательным пальцев машинально нажала на спусковой крючок. Я почувствовала пронзительную боль в спине. Я открыла глаза и увидела лицо Дегтярёва, повисшее надо мною. Оно было красное и одичалое, как у больного животного. Одну мою руку сковала боль, а в другой я уже не ощущала тяжелый кусок метала. Дегтярёв, сидя на мне, откинулся в сторону и подхватил пистолет. Я же, когда попыталась приподняться, тут же получила сильный удар по лицу. Не сразу поняв, что это было, лишь спустя пару секунд, выяснилось, что это был ботинок Дегтярева. Кровь из носа хлынула фонтаном. Я перевернулась на бок, закрывая своё лицо, пытаясь не захлебнуться кровью.
- Первое правило любого оружия: перед выстрелом снять с предохранителя, - поучительно процедил он сквозь зубы, беря меня за шиворот, - а теперь ещё раз, только ласково и быстро: где моя дочь?
Я закашлялась и попыталась выплюнуть кровь, что уже текла изо рта.
- Отвечай! - сильно дернул он меня, приводя в чувство.
- Её здесь н..., - тихо прохрипела я.
- Что?
- Её нет здесь, - уже громче захрипел мой голос.
Мои глаза будто сползли вниз лица, и я не могла видеть Максима, я хотела заплакать, но даже любая эмоция на лице сковывалась болью.
- Устрой мне маленькую экскурсию, - сказав это, Дегтярёв взял меня за задний ворот свитера и бросил ко входу в подвал.
- Давай! - нервно заговорил он, целясь в меня пистолетом.
- Я клянусь, что её... - я попыталась ответить ему, но взамен увидела, как рукоятка фонаря вознеслась надо мною и прошлась по моему лицу.
Будто имея острые края, она разрезала мою щеку. Я завопила от боли, но тут же крик приглушился из-за моего падения лицом об пол. Я всё таки перешла эту грань. Я думала, что, если я окажусь в такой ситуации, я буду готова, но нет. Я боюсь умереть, я боюсь сейчас открыть эту дверь и увидеть за ней девочку, что стала жертвой моих обстоятельств. Если я это и заслужила, то я не была готова принять то, что пережила Елена. Она была в шаге от спасения, а теперь её отец покончит с нами двумя. Он искал не её, а похитителя, который знал о его деяниях. Могла ли я рассчитывать на его милость по отношению к его дочери, могла ли Елена убедительно соврать, что ничего не знает. Это был конец всех предположений. Мне было ужасно жаль, что я была сейчас не одна здесь.
Дегтярёв откинул меня в сторону и открыл дверь подвала. Он посветил фонарём вниз. Там была бетонная лестница. Он взял меня под руку и поволок за собой. Около входной двери в комнату, он остановился и снова оглядел меня и моё избитое лицо. Я вспоминала в тот момент мягкие руки своей матери, шутки моей сестры, как мы подолгу вечером могли рассказывать друг другу, что произошло за день. Я вспоминала вкусные оладьи, что готовила моя мама и красивые прически, что мне делала Лиза. Я улыбалась. Глядя на эту железную дверь, я представляла, что я лежу на зеленой траве в парке. Меня греет солнце, и я слышу звонкий смех детей. Но резкий луч фонаря начал возвращать меня в треснувшуюся реальность, что скоро рассыпаться перед моими глазами.
- Где она? - огорошено спросил Дегтярёв, проводя уже фонарём по комнате.
Пустые бутылки валялись по углам, тряпки оставались на своих же местах вместе с разбросанными вырезками из газет. Дегтярёв брезгливо прошелся по комнате, оставляя меня в углу, подальше от входа.
- Куда ты её дела? - с отвращением он посмотрел на меня.
- У неё случился анафилактический шок из-за батончика с арахисом, - медленно проговорила я, оглядываясь, в надежде найти этот фантик, - я не знала, что делать. Я испугалась.
Максим грациозно прошелся вдоль меня, разминая свою шею и обдумывая мои слова.
- Ты убила её? - с глубоким недопониманием переспросил он.
- Я не хотела, просто... я не знала, что мне делать, - я вжалась в стену, как когда-то делала Елена при виде меня.
Максим покачал головой и ещё раз внимательно прошелся по комнате лучом фонаря. Я заметила, что ещё немного и в его поле зрения попадет использованный шприц для инъекций.
- Мне очень жаль, - быстро добавила, - она была ни при чём, мне так жаль, что я...
Луч света упал мне на лицо и ослепил меня. Я зажмурилась и не увидела, как Максим подошел ко мне. Он взял меня за горло и вжал в стену.
- Где её тело?
Держа меня за горло, он ударил меня затылком о стену. Моё тело обмякло, но ноги ещё пытались держаться.
- Лодка, - задыхаясь, ответила я.
Глаза, казалось, закатываются назад, а шея хрустит под его давлением. Он убрал руку, и я упала на колени, откашливаясь кровью. Он взял меня за волосы и поволок наверх. Я плелась за ним на непослушных ногах, волосы прилипли к моему окровавленному лицу, а руки болтались сверху, пытаясь ухватиться за ладонь Максима. Выйдя на улицу, меня охватило тягостное мучение. Холод с новой силой напомнил о себе. Бредя к реке, Дегтярёв фонарем светил на землю, которая покрывалась редким снегом. Он нашел очертание, которое я начертила, и пошел по нему. За долгое время я решила смериться со своей участью. Сегодня я умру, но не умрет Елена. Она ушла сразу же после меня. Она сможет рассказать, кто на самом деле её отец. И ей поверят. Может, она и поддастся сомнениям, но она их преодолеет, также как преодолевала каждый день заточение в том бункере.
- Прости меня, - тихо сказала я, на что Максим фыркнул и продолжил идти к реке со мной, - прости меня за то, что я тебе сделала. Но нет мне прощения, да будет воля Его на небе и на земле. Да буду сегодня я каяться перед судом Божьим...
Дегтярёв толкнул меня вперед к берегу реки и посветил фонарём через моё плечо на воду. Где-то в пару метров от берега он заметил лодку, приглядевшись, он увидел, что внутри кто-то есть.
- Я хотела, чтобы её нашли после того, как я уйду, - объяснила я.
Дегтярёв онемевший от этой картины, отошел от меня.
- Ты убила мою дочь, - расстроенный голос следователя подарил мне надежду на то, что он поверил в сказанное.
- Мне жаль, - заплакала я.
Его глаза залились злобой и ужасом. С яростным размахом он ударил меня кулаком в живот. Я скрючилась, и выдыхаясь, упала на холодную землю.
- Она была моей плотью и кровью. Я любил её, - озлобленно заявил он, надавливая ногой на мою шею.
Я заерзала, что было мочи, хапая воздух ртом.
- Ты хотела знать почему твоя сестра, - присел Максим надо мной, не спуская своих позиций, - я сидел в машине, как увидел девушку, идущую вдоль дороги. Издалека я подумал, что это была ты, Катерина.
Я закрыла глаза и почувствовал, как внутри все давилось, завертелось. Тошнота подкатила к горлу, липкая брезгливость покрыла моё лицо, и я просто плакала, не издавая ни звука. Дегтярёв отдёрнул мой воротник кофты и резко поднял меня на колени. Мои ноги уже оледенели и отказывались держаться. Я попыталась вцепиться в его руки, чтобы опереться, но вместо этого просто болталась, как на двух крюках. Он приставил дуло пистолета к моей щеке. В ночной тишине я чувствовала, как по моим венам стынет кровь. Она охлаждалась только при одном взгляде Дегтярёва на меня. Это была чистая злоба, ярость и дикость. Его взгляд остановился на моих глазах. Я уже слабо видела, но его лицо так сильно врезалось в мой взор, что кроме него, я больше не замечала ничего. Он медленно моргал своими большими глазами, затем резко присел. Я сразу же почувствовала сильную боль в животе; мои колени задрожали и тут же подкосились. Я повалилась в сторону, схватившись за живот. Но не успев поднял глаза на своего мучителя, я тут же почувствовала сильное жжение на лице, которое потянуло меня в густую темноту, что окончательно пригвоздило меня к земле.
В мои ноздри ударил сладкий аромат духов. Он напоминал нотки лаванды и ландыша. Они доносятся до меня так близко, что мне хочется протянуть руку и дотронуться. Вот я уже чувствую, как ласковая кисточка, издающая эти благоухания, прикасается к моей шее. Мне щекотно и радостно, будто бы теплые лучи солнца согревают не только тело, но и мою душу. Резвая кисточка прошлась по щеке. Ещё раз, но на этот раз я почувствовала её отчетливей. Вот я уже слышу её звон от прикосновения ко мне, и тут же чувствую жжение от неё. Приоткрыв глаза, я увидела размытую телесную кисточку, что мелькает у меня перед глазами. Приглядевшись, я замечаю руку, что с громким хлопком дотрагивается к моему лицу. Челюсть заболела и на губах я снова почувствовала кровь.
- Вставай! - бодрый мужской голос ввел меня в полный ступор.
Я огляделась и увидела, что я лежу на полу в том подвале, где недавно сама держала Елену. Дегтярёв присел на кресло передо мной.
- Так это ты всё-таки насочиняла?! - сказал Дегтярёв, бросая в меня записку, которую я ему подкинула, будучи у него дома.
В ней я напечатала о том, что, если он хочет спасти свою дочь, ему всего лишь надо признаться публично в содеянном. Он не ожидал моего ответа и только презренно поглядывал на меня, блуждая взглядом по комнате.
- Не могу поверить, что Елена провела свои последние часы жизни в этом сарае, - грустно признался тот, нервно перебирая пальцами. - Так значит, ликодритол был для неё.
Дегтярев будто говорил сам с собой, анализируя сложившеюся ситуацию.
- Признаться, ты заставила меня попотеть. Когда я понял, что Елену похитили, мне пришлось долго убираться в доме за собой, прежде чем вызвать копов.
Я лежала на полу и слушала. Я надеялась, что звон в ушах оглушит меня, а боль в теле дойдет до апогея, но сердце упрямо стучало в груди, а легкие нервно впускали кислород.
- Они такие же как ты. Все они. Из них так и сочиться это упрямство, благоразумие и честность. В белых рубашечках с заплетёнными волосами они проповедуют мне свою чистоту и отрадность. Но ты... ты сумела доказать правоту моих мыслей: даже в самой целомудренной душе можно найти то гнилое место, которое разрушает всю вашу красоту и ценность. Они твердят о хороших поступках, но они даже не знают, что такое «хороший поступок». И мне приходиться показывать им эту грань. Они никогда не замечают тень за собой, шлейф из притворства. Но как только я подставляю нож к их горлу, они начинают не просто слышать меня, они начинают слушать меня.
- Ты изнасиловал её... - дрожащий голос вырвался из моего пересохшего горла.
Я глотнула слюню и горло вязко запершило.
- Ты меня не слушала? - недовольно заговорил Дегтярёв, наклоняя голову и разглядывая меня.
Моё лицо уже опухло, и я смотрела только в потолок.
- Ты похитила мою дочь и убила её...
- Я не ...
- Чем же ты лучше меня, Катерина?! - насмешливо ухмылялся тот, - ты надеялась, что я прибегу с повинной из-за Елены?! Да, она была лучше всех вас, но она ведь не была лучше меня. И ты была права: мы оба носим «хорошие» маски, скрывающие настоящих нас. Вокруг можно найти только идеологии амбициозных, страстно поглощённых людей, и никакой реальности. Но они такие же как мы.
- Ты заставил меня ненавидеть саму себя, - шепотом проронила я, вспоминая всё то, что пережила Елена из-за меня.
- У тебя был выбор, и ты его сделала, - отозвался он.
Я заплакала. Кровожадность, алчность и вся людская мерзость смогла поместиться в одном человеке. Мне стало тошно, что это чувство разделялось на нас двоих.
- Не плачь, не стоит, - сказал Дегтярёв, подойдя ко мне ближе, - всё равно рано или поздно я бы тебя нашел.
Он провёл дулом пистолета по моей щеке и остановился у разбитой нижней губы.
- Знаешь, однажды вечером, стоя у берега реки на своей стороне, я заметил, что параллельно моей стороне по вечерам приплывает какая-та лодка. Я узнал её. Это была лодка одного мужика из села Вешнёвки. Да ты ещё и воровка! - холодно ухмыльнулся тот, - но признаться, я не ожидал встретить здесь тебя,- неторопливо продолжал Дегтярёв. - Не твоя сестра нужна была мне, - пояснил он.
Он ядовито улыбнулся, отбрасывая свой пистолет в сторону вместе с фонарём. Моё лицо было искаженным, пугающим и безжизненным. Я умирала медленно глубоко внутри. Максим присел сверху на меня, удерживая руками мою шею. Я крепко вцепилась в его руку, но холодный бетон прожигал меня насквозь, и я теряла моторику. Всё было как в бреду, меня клонило в сон, передо мной краски сплетались воедино, я слышала только приглушенный голос мужчины.
- Она не хотела, чтобы я отвез её домой, так как она сильно поссорилась с отцом. Но я сказал ей, что так нечестно, ведь она оставила тебя совсем одну с этим тираном, - сдавливая мою шею, он наклонился к моему лицу, - и она села. Она хотела вернуться к тебе, Катерина.
Я захрипела в порыве эмоций и ещё сильнее зарыдала. Мне казалась, что меня разрывает на куски, но телом я чувствовала, что я просто лежу на холодной земле, сила в моих руках таяла как снег на солнце, а лицо моё утопает в слезах. Подкатившие сопли и запекшаяся кров в носу перекрыли мне приток воздуха. Дегтярёв ещё сильнее надавил на мою шею. Мои глаза распахнулись и как шарики вздулись, пытаясь удержаться на месте. Внезапно Максим ослабил одну руку, а другой спустился ниже – к моей груди. Я начала клацать ртом, хапая воздух, который резко защемил в моём горле. Дегтярёв сильно сжал мою грудь и сказал, наклонившись ко мне поближе:
- Что может быть прекрасней, зная, что в твоих руках чужая жизнь?!
Когда он наклонился к моему уху, я почувствовала, как он уже пытается рукой расстегнуть мою ширинку. Я закричала, но тут же мой голос замер. В нём не было силы, духа. Там осталась только боль.
- Нет... пожалуйста, - прохрипела я, беззвучно выдавая только обрывки фраз.
- Я буду трахать тебя медленно, но убью тебя быстро, - высказался Дегтярёв, приспуская мои штаны.
Вдруг он резко остановился и посмотрел в сторону от себя. Он застыл, как скульптура. Я почувствовала, что его пальцы расцепились и больше не удерживают мою шею. Я вздохнула.
- Елена... - прозвучал растерявшейся мужской голос, после чего я трезво взглянула на лицо Дегтярёва, что вытянулось, но тут же звонкий грохот заставил меня снова закрыть глаза.
Я почувствовала теплый всплеск маленьких капель жидкости на своём лице, а затем тяжесть по всему телу. Глаза мои открылись и в них тут же каплями потекла теплая жижа, попадая в нос и в рот. Я, остолбеневшая, вытянула руки вперед и скинула с себя тело мужчины. Он повалился на бок с видневшейся дырой в голове. Я попыталась оттянуться, но мои ноги всё еще были под ним. Я перевела свой взор туда, куда он недавно смотрел. Там стояла девушка, укутанная в старое одеяло, а в руках она держала пистолет полицейского. Я всматривалась в лицо Елены и видела весь тот ужас, который она осознала от своих действий. Медленно девушка осела на землю, роняя оружие. Я снова посмотрела в сторону Дегтярёва. Из небольшой дырки между волос вытекала кровь, струей растекаясь по лицу. Глаза его оставались широко открытыми, а губы застыли будто на половине фразы. Его взгляд стал стеклянным, кукольным, но не поддельным. Они ещё были теплыми, но уже безжизненными.
Меня затошнило, и я снова попыталась вырваться. Чуть отодвинувшись назад, я посмотрела на Елену. Девушка тихо плакала, глядя на мертвого отца. Серый бетонный пол покрылся бурыми пятнами крови. Недавно резвый мужчина уже лежал мёртвой, тяжелой глыбой на земле. Девушка, что могла уйти и избежать участи, сидела на полу и смотрела пустыми, обреченными глазами на человека, которого всего пару дней назад любила больше жизни, а сейчас сжимает свои руки, что прервали жизнь любимого ей человека. Там же была и я. Я смотрела на неё, как на своего ангела, которого сама же словила и привязал к себе. Я смотрела на него, как на Дьявола, которого сама же впустила к себе.
Где-то по берегу послышался отдаленный вой собак, которые встревожились из-за выстрела. Но нас по-прежнему ничего не окружало, кроме понимания наших действий, что привели к таким результатам. В надежде ранить обидчика, я зашла слишком далеко. И даже глядя на поражение своего врага, я чувствую неутешительную обиду, тяжесть и ответственность. Его тело останется в земле, но идея его будет жить вечно. Так дерзко играть с чужими жизнями ряди потехи своих мрачных желаний. Он был всего лишь «одним из». Я не могла потешаться, ведь в чём-то он был прав. Оставалось только жить с этим, но как это сделать, было для меня непонятно.
- Уходи, - наконец-то раздался голос Елены, - скоро сюда приедет полиция. Тебя не поймут.
Говорила она мне, но ни на секунду не отрывала взгляда от отца. На ватных ногах я поднялась и подошла к ней.
- Оставь, пожалуйста, его мне, - вдруг добавила та.
Я не сразу сообразила о чём она, но рука сама будто дотронулась до кармана с кулоном.
- Я хочу помнить, почему я это сделала.
Я достала его из кармана и положила в холодную ладонь Елены. Она сжала его крепко. После этого девушка отдала мне свою курточку, что была на ней под большим старым одеялом. Я ещё раз посмотрела ей в глаза. Она была разбита. Узнав от меня про своего отца, ей казалось это жутким сном, но услышав правду от него самого, она проснулась от жуткого сна, приняв жуткую реальность. Я поцеловала её в щеку. Она была шершавой и холодной.
- Спасибо, - мой голос растворился в тишине.
Я вышла из амбара и пошла вперед по лугу. Укутавшись в курточку и думая о поступке Елены, я прошла так несколько часов. На улице уже начало светать. Понемногу мои усталые глаза различили нарисовавшуюся картинку. Это был мой дом. Голые деревья стояли во дворе, старый забор ограждал тихую улицу от мертвой земли, на которой стоял мой дом. В прорези калитки я заметила торочащееся письмо. Я взяла его и открыла. Это было официальное письмо из суда, чтобы мой отец в быстром порядке передал меня под опеку моей тётушке Дарье, иначе я буду представлена ей судовым приставом и сотрудниками опеки над детьми. Я улыбнулась. Это улыбка стояла мне боли. Мои раны на лице снова кровоточили. Но в этот раз мне было приятно. Я открыла калитку, она со скрипом сбросила с себя пушистый снег.
Тихо войдя в дом, я сняла грязную курточку и прошла с письмом на кухню, чтобы ещё раз перечитать. Внезапном боковым зрением я заметила, как с густой темноты вышел мой отец. Он остановился у порога, разглядывая меня со страхом и нерешительностью.
- Что с тобой? - еле выговорил тот.
Я посмотрела на него и улыбнулась.
- Я еду домой, - ответила я, отдавая ему письмо.
Он непокорными руками взял его, даже не глядя на него. Всё внимание было акцентировано на моё лицо, что опухло и посинело, а на бровях и щеках ещё оставались пятнами засохшая кровь. Я прошла мимо него, наверх в свою комнату. Собрав необходимые вещи, я прежде, чем выйти из комнаты, подошла к зеркалу. Левый глаз залило фиолетовым набухшим свинцом, что теплился под кожей, в глазах разлилась яркая алая кровь, потрескавшиеся губы облазили, будто линяя, но оставляя после себя только красное оголённое тело, щёки припухли и давили на глаза, на бровях каплями уплотнилась засохшая кровь. А кровь из носа оставила прямой след на губах и подбородке. На мне была и его кровь. Она растеклась маленькими точечками по моему лицу. Краешком языка я прошлась по нижней губе. Противный вкус остался на кончике языка. Таков ли вкус победы? Таков ли вкус успеха? Или это только секунда умиротворения, что вскоре покинет меня, а на её место придет сомнение и страх. Я умылась и переоделась. Захватив перепачканную одежду с собой, я спустилась в холл, где увидела отца. Он сидел в гостиной и читал письмо. Взбудораженные глаза бегали по листке бумаги, а руки тряслись как у старика. Отец медленно повернул голову ко мне. Его рот был приоткрыт, а лицо напряженно. Я крепче сжала ручки сумки и вышла из дома. По дороге я закинула в почтовый ящик письмо Наташе. В нём я написала следующее:
«Однажды мне написали письмо. Оно было прощальным. Когда я его прочла, то очень разозлилась, что этот человек не захотел попрощаться со мной лично. Но только сейчас я понимаю: не всё можно сказать вслух. Я не смогу вернуть тебе твоих спокойных дней, прости меня за это. Это я украла таблетки твоего отчима. Тогда казалось, что мне это нужно.
За последнее время всё в моей жизни изменилось. Я изменилась. И часто, когда я поступала неправильно, я думала, что я больше никому не нужна, но рядом всегда была ты – мой друг. Ты верила в меня, поддерживала и однажды ты сказала, что я хороший человек. Это не так. Но я обещаю постараться стать им. Тем человеком, которого ты во мне всегда видела: решительного, храброго и доброго, такого, которым ты могла бы гордиться.
Я переезжаю жить к своей тёте. Теперь мы будем реже видеться, если ты, конечно, захочешь меня ещё видеть после этого письма. Я хочу, чтобы ты знала, я буду ждать тебя по адресу ул. Пляжная, город Черноморск, Одесская область.
Встретимся у моря.»
В 07:24 я отъехала от вокзала на скоростном поезде. Некоторые люди в вагоне с не скрывающим интересом разглядывали меня. На моих губах приятно отблескивал блеск, который мне подарила тётя, и я думала только о том, что я еду в поезде. На улице ещё было пасмурно и хмуро, но это ненадолго. Однажды солнце будет светить прямо на меня и от этого мне станет тепло. Кто-то крепко сожмёт мою руку. Я посмотрю в сторону и увижу человека. Он будет снова мне дорог и снова мне улыбнется, а его взгляд плавно перейдёт куда-то в сторону. Я прослежу за ним и увижу ещё одного дорогого мне человека. Он будет стоять в сторонке возле большого окошка и наблюдать за природой, что раскинется вокруг нашего поезда. Впереди меня будут сидеть мои тётя и дядя. Они будут держаться за руки и смеяться. И я пойму, что наконец-то я дома.