В овечьей шкуре.

*=*=*

Проснувшись, девушка вопила как дикое животное. Она бросалась из стороны в сторону, отдергивая ошейник с цепью. Упираясь ногами в пол, она с силой тянула на себя конец цепи с надеждой освободиться. Мне лишь предоставлялась возможность наблюдать. Не глядя на моё присутствие, девушка рвалась на свободу, будто бы ей надо было лишь снять с себя ошейник. Когда эта комедия меня достала, пришлось действовать. Найдя небольшую кучку потрепанных детских колготок, облив их керосином и бросив в них зажженную спичку, мне удалось обратить её внимание.

- Какого чёрта, ты делаешь?! - уставилась девушка на меня, отходя ближе к стене.

Не дожидаясь последующего вопроса, бутылка в моих руках, с оставшемся керосином, тут же полетела в девушку, и промазав на пару сантиметров, бутылка с плеском ударилась о стену, расхлёстывая горючую жидкость прямо на ноги пленницы. Девушка с криком отскочила чуть дальше, куда ей позволяла цепь. Она с призрачным страхом посмотрела на меня. У меня в руках загорелась вторая спичка. Медленно, но верно, мои шаги направились в её сторону. Она начала сползать на пол, не отрывая своих глаз от меня. Они уже были красными и опухшими, нос её почти не дышал.

- Пожалуйста, не надо... прошу Вас, - тихо простонала она, - мои родители... они ищут меня, они всё равно меня найдут, не надо, пожалуйста...

Её голос перешел на жалкий лай, а руки тряслись только от одного моего движения. Присев недалеко от неё, на пол высыпались из кармана моей курточки ряд вырезанных бумажек и фотографии. Среди них были её домашние фотографии, на которых она была вместе со своим отцом и матерью. Демонстративно подбросив их, мне удалось показать ей, что всё, что мне нужно о ней знать, я уже знаю. За теми фотографиями последовали разные вырезки из газет и журналов. В них писалось о пропажах девушек, а затем о том в каком состоянии были найдены их тела, это всё украшалось дополнительно фотографиями с мест преступления. Мне надо было их показать ей, мне хотелось увидеть, как нечто живое в ней превращается в бешенное животное, а затем погибает в ожидании неизбежного конца. Надо было видеть её страдания, такой невинной и безропотной девушки. Мы всегда можем очернить белое, но мы не сможем выбелить черное. Так же в человеке.

Через какое-то время девушка успокоилась, но затем на смену страху от понимания её ситуации, к ней пришли мысли о бегстве. Она пыталась попасть в меня бутылкой с водой и наброситься, чтобы отобрать ключи. Но все эти попытки выглядели нелепыми и жалкими. Когда ты на её месте, может, такие мысли воодушевляют и кажутся рациональными, но со стороны – я вижу только тускнеющую девушку, которая попросту тратит свои силы. Слепые надежды на бегство окрыляют её, но чем больше она об этом мечтает, тем больнее ей будет в конце, когда непостижимое понимание нагрянет в её голову и она поймёт, что бутылка, возможно, и попадет в меня, но из-за цепи она не дотянется до ключей, а убив меня – она убьёт и себя тоже.

*=*=*

В день Святого Николая ранним утром я смотрела на высокий деревянный аналой, что стоял перед иконостасом. На нём лежал тяжелый золотистый Крест и Евангелие. Я медленно подошла к нему. За моей спиной появился духовник с моего прихода, у которого я постоянно исповедуюсь. Он встал рядом со мной и начал молиться, а закончив, спросил моё имя.

- Я каюсь, Отец, - проговорила я, глядя на свечи, что плавились на кануне, - я согрешила и нет мне прощения.

- Всем есть прощение, и тебе, дитя моё, будет, - озабоченно ответил священник, заметив мой удручённый вид.

- Я лгала, притворялась, мои мысли словно тёмные тучи засели глубоко у меня в голове. Каждая мысль меня пугает и мне страшно, что я могу кому-то навредить. Мне страшно видеть, как страдает мой отец из-за меня. Мой ангел покинул меня...

Священнослужитель глубоко вздохнул и серьезно посмотрел на меня.

- Катерина, ты очень много приходов пропустила, меня это беспокоит, - серьезно вступился духовник, - я вижу твою боль и понимаю, как тебе трудно приходить сюда совсем уже одной, но, если тебя беспокоит что-то конкретное, если ты что-то сделала серьезное, я хочу, чтобы ты мне сказала прямо. И я помогу тебе.

Его голубые глаза уже в который раз смотрели на меня смиренно и добродушно. Никаких упреков, никаких обвинений. Я видела его духовную поддержку и видела разочарование. Сколько могло крыться за его душой, но видеть доводилось немногое. Он положил свою руку на моё плечо и добавил:

- Что бы ты не сделала или не сделаешь, я хочу, чтобы ты знала, твой ангел никогда тебя не покинет. Как бы тебе трудно не приходилось, он будет стоять рядом с тобой и переносить всю ту боль, всю ту несправедливость вместе с тобой. И тогда настанет день, когда твоё терпение и твоя вера тебе воздастся.

- Откуда я буду знать, что этот день наступил?

- Это произойдет неожиданно, ты даже не будешь этого ждать, как твой ангел-хранитель появиться где-то у тебя за спиной, и вдруг ты почувствуешь необычайную легкость и радость.

Как много лет я делюсь с этим человеком своими самыми ужасными грехами и дурными страстями, как много он услышал от других, и всё же его вера непоколебима в человечество и вечный мир.

Я слабо улыбнулась и кивнула, затем я согнулась в поклоне. Осторожно он накрыл мою голову краем епитрахили. Она была в основном голубого цвета, а покроям ткани растекался всё тот же золотой оттенок. Священник зачитал разрешительную молитву.

Подъехав на автобусе к своей остановке, я заметила небольшое скопление людей. Они стояли и обсуждали какое-то событие. Люди вертели своими головами, как траченными от ужаса, и удивленно что-то возглашали. Я прошла мимо и направилась к своему дому. Не доходя до двора, я заметила, что на крыльце стоит мой отец и моя соседка. Она, тепло одета, что-то рассказывала моему отцу. Я вошла во двор. Отец кинул на меня быстрый взгляд и тут же перевел его обратно на собеседницу. Тётя Ира, не сразу заметившая меня и скрип калитки, продолжала рассказывать:

- ... они просто в растерянности, вот так, в один миг пропала и всё. Хотят создать новый комитет и попросить помощи у властей, это же нельзя так просто оставлять. Третья девочка за такое короткое время.

Мой отец только махал головой и медленно переводил взгляд на меня. Когда соседка увидела меня, то неловко улыбнулась от неожиданности и поспешила удалиться, попутно бормоча себе под нос какие-то предостережения.

Я с отцом вошли в дом. На улице постепенно холодало и всё указывало на затяжную зиму.

Отец молча снял зимнюю курточку и сапоги, затем тихо вздохнул и посмотрел на меня. Его взгляд прошелся по мне от макушки до пят. Он снова как-то странно хмыкнул и прошел в гостиную.

- Что-то стряслось, отец? - спросила я, последовав за ним.

- Плохие новости... - вздохнул отец, небрежно присаживаясь на кресло так, что последнее заскрипело, - Елена, дочка следователя Дегтярева, пропала сегодня ночью. Пропала из собственной постели.

Вид моего отца был затуманен и сильно задумчив, будто он вспомнил ту ночь, когда ушла Елизавета.

- О Боже... - ответила я, присаживаясь перед ним, - её уже ищут?

- Конечно, подняли всю полицию в округе.

Его голос был внушающим, но будто сквозь него я видела глубокую неуверенность, что укоренилась в нём после звонкого провала над делом моей сестры.

- Вот так вот, пропала ночью, не выходя из дома, - снова сухо повторил отец.

- Может, она ещё объявиться, вернётся домой и тогда...

- Или не вернётся, - зябко процедил сквозь зубы отец, от чего я внутри вся съёжилась,- в жизни каждого человека происходят странные вещи. Можно всю жизнь прожить, думая, что знаешь человека, а в конце окажется, что даже худшие предположения не занимают и половины внутри того человека.

Он проговорил эти слова как нечто отвратительное.

- Будет тебе примером того, как не стоит бродить там, где не надо, - его слова, как гной, лились с его рта необузданной пучиной, что пыталась затянуть всё человеческое, что ещё могло остаться в нём.

В смятении я поднялась с кресла и пошатнулась от него.

- Я пойду помолюсь за неё.

Его глаза прожгли меня насквозь, призрачная жалость появлялась в них, но как огонь, она угасала, и на месте оставался чёрный пепел из чувств. Я задумалась: если бы тогда тот мужчина погнался за мной не на рынке полон людей, что если бы он меня поймал, если бы ночью меня не нашли и вместо той девушки Елены пропала я, плакал бы мой отец?! Вспоминал бы он обо мне так же, как вспоминают родители Елены о ней?!

*=*=*

День номер два. Двадцатое декабря две тысячи девятнадцатый год. На улице моросил плотный снег, ветер сквозняком пролетал мимо громоздких домов, мерзли пальцы рук. Сегодня утром мне удалось прийти к ней. Но наш разговор не заладился. Даже увидев некоторые фотографии, она не смогла совладать с собой и пойти на контакт. И каждый раз, глядя ей в глаза, я задаю себе вопрос: действительно ли я хочу этого? И будто бы сверху мне слышался голос, который говорил, что не она должна быть здесь. И я соглашаюсь с ним. Каждый день мне видятся эти глаза, большие и хитрые, но соблазн видит их мокрыми от слез, перешел все грани. Девчонка смотрит на меня как на сумасшедшего, а я до сих пор не вижу эти чёртовы глаза.

Во второй раз получилось вернуться только под вечер. В моём рюкзаке, который был со мной, было пару сухих бутербродов и детских соков с трубочкой. Она тихо лежала ко мне спиной возле своего самодельного спальника. Для меня казалось это неестественно храбрым, пытаться быть тем, кем ты не являешься на самом деле. Даже мне пришлось многое побороть в себе, чтобы хоть иногда казаться нормальным человеком. Я осторожно подкидываю пакетик сока к её ногам, как вдруг она резко вскочила на колени, и её рука прошлась по воздуху. В руке был зажат кусок крышки из-под консервной банки, которую, видимо, она нашла в одном из лохмотьев. Она ожидала увидеть меня рядом, но как только она поняла, что у меня не возникает интереса контактировать с ней физически, то она тут же придвинулась к дальней стене от меня, сложив своё оружие себе в карман, чтобы у меня не было возможности отобрать его у неё. Но сейчас только я могу делать то, что хочу. Мои руки были сложены у меня на груди и мой отчетливой взгляд проходился сквозь её трепещущуюся плоть. Её присутствие вызывало у меня отвращение. Но не к ней. Я ощущаю жалость и бельмесость к себе. Её руки задрожали, глаза резко сжались и трепещущийся голос, поборов заикание, прошептал:

- Не надо, пожалуйста...

Не дожидаясь её последующих слов, я решаю, что пора уйти. Она ещё борется, глупо полагая, что можно просто так смыть с себя это клеймо.

*=*=*

Утро следующего дня заставило все телевизионные новости и печатные издания города трубить о повторном похищении девушки. Многие уже окрестили пропажу Елены ещё одним делом серийного убийцы и насильника, что орудовал в этом городе и близлежащих городов на протяжении долгих лет. Пока я готовила завтрак, я слышала, что говорят по новостям, которые смотрел мой отец. Журналисты начинали приписывать самые нелепые факты этой истории. Девушки нет всего два дня, а её уже считают мертвой. По крайней мере, так считали все, кроме следователя Дегтярёва. Он публично выступил, призывая тех, кто похитил его дочь, добровольно сдаться, а тех, кто имеет какую-то ценную информацию, обратиться в полицию, и даже обещал денежное вознаграждение. Праздничная суматоха превратилась в настоящее испытание равнодушием для жителей города. Одни искренне жалели девушку, другие боялись выходить на улицу, как стемнеет, другие же даже не пускали днём своих детей на детские площадки. Полиция не уточняла информацию по поводу улик, но люди, как муравьи, начали придумывать свои истории, свои свидетельства. По телевизору показали одну женщину, что не очень славилась хорошей репутацией в наших краях. Она дала замысловатую идею журналистам о том, что его дочь похитил маньяк из-за того, что Дегтярёв долгое время не мог остановить череду похищений других девушек. И вот, как она сказала, настал час его расплаты. Отец недовольный исходом интервью выключил телевизор.

- Лучше почитать, что сегодня пишут в «Церковном приходе», - сухо пробормотал мой отец, беря в руки газету.

Он сел за стол и продолжил читать газету, иногда кладя вилкой себе в рот еду. Я сидела напротив и смотрела, что было на первых страницах газеты. Даже в церковной статье всё упоминалось про Елену. Создали отряд, который прочесывает лес возле железной дороги.

- Отец, можно мне присоединиться к людям, что будут сегодня обыскивать парк на наличие улик? - спросила я.

Отец медленно опустил газету и внимательно посмотрел на меня.

- Тебе там не будут рады. Это не развлечение. Это серьезно, Катерина! - повысив голос, ответил отец.

Оставшееся время мы завтракали молча.

Весь день я просидела в своей комнате, только под вечер я снова услышала пьяный голос отца, что не мог найти пульт от телевизора.

*=*=*

Наступило двадцать первое декабря, но на улицах было ещё тихо. Ни одна минута не предостерегала меня о чём-то плохом. Всё было так, будто и должно было быть. Мы сидели с ней здесь вдвоём, холодный ветер завывал снаружи, и ни что не дарило нам больше надежд.

Просидев с ней около двух часов, пришлось сделать вывод, что сегодня наше «чаепитие» придет к логическому концу. Она зажала колени в своих руках и тихо нашептывала молитву. Стараясь не смотреть в мою сторону, она следила за каждым моим движением. Мои позы не менялись и жесты всегда оставались сдержанными, ей постоянно приходилось догадываться чего же я хочу от неё. Сегодня, например, она осталась без еды из-за вчерашнего. Сухие бутерброды валялись в углу, но дотянуться к ним она не могла. Она видела их, жадно проглатывая свою слюню, иногда она несколько раз за секунду моргала, когда хотела развидеть то, где она оказалась. Она поджала свои губы, как маленький ребенок, и они задрожали.

- Пожалуйста... я... я сделаю всё, что Вы захотите, только, пожалуйста, отпустите меня.

Разговаривая со мной, она всё так же старалась не смотреть мне в глаза. Она ещё верила, что если не видела моего лица, то я могу её отпустить. Как же глупо надеяться на понимание другого человека, не побывавшего в твоей шкуре.

Спустя ещё тридцать минут, я решаю всё-таки дать ей поесть. Она сидела смирно, гипнотизируя одну точку в стене. Когда возле неё оказалась палка докторской колбасы и батон, она на него только позарилась, не спеша, покидать своё место. Девушка медленно протянула свои худые руки к еде и подтащила её к себе.

- Спасибо...- еле слышно промолвила она.

Когда она сдвигалась со своего места, мне удалось заметить темно красное пятно под ней. Мне пришлось отойти к стене у двери, чтобы можно было лучше разглядеть на чём она сидит. Девушка застенчиво завертелась, пытаясь собой закрыть больше места. Она дрожащими руками держала кусок колбасы и хлеба, откусывая их по маленькому кусочку. Видно было, что она думала не о еде. Ей было стыдно. Приглядевшись, мне стало понятно, что это была кровь. У неё начались месячные.

- Мне так жаль... я не хотела, - начала она, как только поняла, зачем мне пришлось поменять местоположение.

Мне пришлось уйти.

Прошло ещё тридцать минут, прежде чем мы снова встретились. Мои глаза зацепились со взглядом хрупкой девушки, что стала жертвой неосознанных желаний больного человека в роде меня. Она сидела в углу с кучей тряпок. Одни были постелены на то место, где недавно было алое пятно, другие обволакивали её таз. Как только мой первый шаг прозвучал недалеко от неё, она прикрыла глаза руками. Может, это от стыда, может, от холода, а, может, это был просто обычный страх, который покоряет даже самых стойких. Только когда моя тень начала отдаляться от неё к двери, она позволила себе посмотреть. Перед ней стояли два пятилитровых бутыли с водой и пластиковое ведро, в котором был черный кулек. Она с подозрением сначала посмотрела на меня, потом на ведерко. Она открыла кулек и увидела бумажку с надписью: «Приведи себя в порядок», написанное фиолетовым фломастером. Она начала доставать всё из пакета. Там было три пачки прокладок, мыло, сухие полотенца, новые трусы и носки с бирками, а в самом конце лежали теплые чуни из овчины и фонарик с батарейками. Она непонимающе оглядела все эти вещи, а потом посмотрела на меня. На долю секунды мне показалось, будто она узнала меня, будто сейчас она скажет громкое: «Я знаю, кто ты!», но всё что было адресовано в мою сторону – это только тихое «спасибо».

*=*=*

Всё утро я снова простояла на кухне и готовила еду на целый день вперед. Мой отец снова смотрел новости. Поиски в лесах и парках не дали никакие результаты, но мэр города просит не терять жителей терпения, веры и интерес к происходящему. Я сразу вспомнила, что происходило, когда пропала моя сестра. СМИ просто сходили с ума, они окружали наш дом и забрасывали вопросами, просили подтвердить или опровергнуть самые глупые небылицы о моей сестре. Каждый репортер, каждая вспышка камер приносила необратимый вред моей семье. Каждый день мы молились, каждый день я просыпалась и надеялась, что это только сон. Но открывая глаза, ступая босыми ногами по полу, я чувствовала, что вот-вот во мне оборвется что-то сильное и неизбежное.

После обеда я с отцом поехали к Максиму Леонидовичу. Мой отец оповестил его о нашем приходе. Отец хотел разделить эту боль потери с человеком, который когда-то так же яростно искал и Лизу. Возле дома Дегтярева стояло множество машин, внизу забора были оставлены свечи, игрушки, фотографии пропавшей, людьми, которые были не безразличны к исчезновению Елены. Я остановилась возле одного такого алтаря. Я подошла к кадильной свече, что уже потухла, и взяв в руки другую свечу, подожгла её обратно. Огонь затрепетал, маленькие язычки пламени снова попытались вдохнуть жизнь, но морозный ветер опять погасил в ней жизнь. Возле этой свечи была фотография молодой девушки. Елена была красавицей, и она об этом знала. Столь юная с полной верой в себя она могла гордо идти вперед по жизни, но всего лишь одна раковая ночь перечеркнула её планы. Меня печалили такие мысли.

Во дворе Дегтярёва обеспокоенно работали люди в форме. Некоторые из них что-то фотографировали, другие, оглядывая местность, делали пометки в своих блокнотах; они заходили в дом с пустыми руками, а выходили с пластиковыми контейнерами, набитыми вещами пропавшей. Теперь это место преступления. Мельком я заметила собак, что вынюхивали каждый уголок дома. Недалеко от этого дома, за несколькими жилыми участками, расстилался большой заснеженный луг, по нему так же суетливо бегали полицейские, а за ними журналисты, мешая работать и идти по «горячим» следам.

Обычные жители района неторопливо ходили по соседскому двору, в который переехала семья Дегтярёвых на время. Они заносили в дом еду и другие предметы для комфортного проживания у добродушного соседа. На крыльце стояла женщины, серая, как тень, она смотрела вдаль и ждала только одного – чтобы на пороге её дома появилась её дочь. Глаза этой женщины запали глубоко в глазницы, губы потрескались и шелушились, ноздри сухо вдыхали свежий воздух, который с недавних пор ей был как яд. Я вошла во двор и увидела, как мой отец по-отцовски обнял Дегтярёва. Тот выглядел подавленным, но пытался всячески это скрывать. Его взгляд беспокойно бегал по лицам людей, что подходили к нему. Когда толпа чуть отошла от него, и он смог спокойно поговорить с моим отцом, входя в дом, он обернулся и заметил меня. Его взгляд остановился на секунду, его тяжелые веки опустились, но тут же он мне кивнул, здороваясь со мной. Я ответила ему взаимностью и проследовала за ними в дом. Рукой он подозвал свою супругу.

- Это моя супруга, Марина Николаевна, - представил Максим Леонидович свою жену, которая попыталась с нами поздороваться, вытирая своё лицо от слез и соплей.

Оно раскраснелось и мне уже было трудно представить, какой могла бы быть эта женщина, когда счастливая.

- Очень приятно, - ответил мой отец, - я Игорь Дмитриевич, а это моя дочь – Катерина.

Я попыталась мило улыбнуться женщине, но как только её взгляд попал на меня, она тут же скривилась и вновь заплакала. Незамедлительно Дегтярёв дал кому-то жест рукой и женщину увел на второй этаж пожилой мужчина. Она послушно поплелась за ним.

- Я сочувствую Вам, Максим Леонидович, - начала я, болезненно ощущая его утрату, - я не была лично знакома с Вашей дочерью, но я много слышала о ней хорошее и искренне надеюсь на её скорое возвращение.

- Спасибо, - судорожно промолвил Дегтярев, плавая в своих мыслях.

Его глаза нервно бегали, а скулы то резко сжимались, то обессиленно размякали на лице, пока мой отец разговаривал с ним. Я отошла от них к комоду, разглядывая дивные стеклянные статуи маленьких котов.

- Мы подключили кинологов, но всё тщетно, - жаловался следователь, - следы теряются на лугу. Предполагаем, что её могли переправить по реке, но куда... - жалобно воскликнул Дегтярёв.

Мой отец понимающе закивал головой.

- С каждым днём всё страшнее становиться в этом мире. Если это тот самый человек, что делал уже и прежде те ужасные вещи, я надеюсь только на одно – что он отпустит Вашу дочь и сдастся беспрекословно, - понадеялся мой отец, обводя взглядом всех людей в комнате, словно пряча в своих глазах истинные эмоции, ведь он тоже отец, он тоже потерял дочь.

Но глядя в его глаза я видела скорбь, в то время, как в глазах Дегтярёва, я видела растерянность и смущение. Его явно озадачила мысль моего отца.

- Я надеюсь лишь на то, что это не тот самый человек, которого мы ищем - быстро добавил Дегтярёв, чей тон стал прохладным и более собранным.

Мой отец почувствовал себя неуютно за то, что некорректно выразился. Я же почувствовала себя лишней при разговоре, поэтому направилась в кухню помочь с закусками, едва ли не сбив с ног Дегтярева из-за навалившейся толпы. Он этого даже не заметил, так как снова витал в своих мыслях.

Через какое-то время я заметила, что мой отец направился на второй этаж, а Максим Леонидович на улицу. Всего несколько дней назад я уверяла себя, что он, возможно, причастен к смерти моей сестры, а теперь уже вижу, как он убивается за исчезновением собственной дочери. Стоило признать себе правду: мне стало его жаль. Особенно мать этой девочки. Глядя на их дом, у меня в голове всплывали напоминания о личной трагедии. Я вышла на задний двор, чтобы глотнуть свежего морозного воздуха. В пару метров от себя я увидела Дегтярева, что пытался поджечь свою сигарету. Поодаль стояли люди и что-то обсуждали, но подойти к нему они не осмеливались. Следователь опустил свою руку в карман и тут же нахмурил брови в недоумении. Затем он достал из кармана белый листок бумаги. Он раскрыл его и начал усердно что-то читать. Его лицо побледнело, а сигарета выпала изо рта. Я даже разглядела, как его пальцы впились в бумагу. Он смотрел прямо, но глаза его бегали по листку, словно слепо блуждая по рядам написанных букв. Максим Леонидович вскинул брови и засунул письмо обратно себе в карман, потирая свой оледеневший нос. Он посмотрел по сторонам и направился обратно в дом, попутно бросив на меня странный взгляд. Его встревоженное поведение заметили люди, они начали подходить и успокаивать его. Некоторые его коллеги спрашивали, возможно, он что-то заметил. Дегтярёв молча лишь пробирался из комнаты в комнату, вглядываясь в лица людей. Я вошла в дом и проследила за ним. Его беспокойный вид пугал и в то же время вводил в ступор. Я с интересом и страхом наблюдала за ним, а он, как необратимая молекула, быстро шагал по дому. Я находилась в другой комнате, но слышала, как какая-та женщина спросила, что его так напугало. Дегтярёв лишь спросил, знает ли она всех присутствующих. Они начали обсуждать что-то, я лишь поглядывала на красивый сервиз, незаметно подслушивая их. Дегтярёв колебался, но так и не показал ту запись, что расстроила его. Можно только предположить, почему он так реагировал. Мой отец всегда говорил, что каждый переживает боль по-своему. Могло ли быть это от его дочери или просто старая запись, напоминающая о том, что он ещё не купил подарки на Рождество своим близким?! Я хотела себя утешить, что это письмо от Елены, но не это было причиной его опасений.

*=*=*

Двадцать второе декабря. Сегодня я признаюсь себе в том, что я ужасное существо. Я принимаю это и в полном понимании, пытаюсь остановить себя. Но зная, что конец уже близок, во мне трепещет надежда и любопытство остаться до последнего.

Девушка так низко пала всего за несколько дней, что была готова пойти на всё, лишь бы спасти свою шкуру. Из своих воспоминаний я решаюсь выбрать тот эпизод, в котором тоже был сложный выбор. И с горечью принимаю тот факт, что выбор прошел мимо меня по моей вине.

- Можно ли спасти человека, который стоит над пропастью? - спросила она, замявшись от натиска пугливой тишины. - Ну, например, сказать ему что-то или протянуть ему руку.

Её глаза уже были чисты ото всех слез, что она выплакала в этой крохотной коробке. Молча сложив руки на коленях, мне лишь удавалось наблюдать за ней и не более, но сегодня в руках у меня был лист белой бумаги и маркер. На её вопрос у меня нашелся ответ. Протягиваю ей листок, она аккуратно берет его из моих рук, на которых по-прежнему были перчатки. Она с подозрением сначала посмотрела на бумагу, а потом на меня, и наконец-то решилась прочитать. Там было написано: «Ты можешь протянуть руку человеку. Если он хочет жить он примет её, но, если он хочет умереть, – высока вероятность, что ты упадешь вместе с ним. Нельзя помочь тому, кто сам не может помочь себе.» Её взгляд ещё долго теплился на том куске бумаги. После того как она прочитала, девушка посмотрела на меня. Это был глубокий и вдумчивый взгляд, что почувствовался каждой клеточкой моего тела. Невольно мои мышцы напряглись и пальцы рук сплелись между собой.

- Мне страшно, когда я здесь, - сказала она, - мне страшно закрыть глаза, не зная, открою ли я их опять. Мне больно, когда я думаю о том, что сейчас испытывают мои родители. Мне жаль, что мы здесь оказались.

Из глаз девушки прыснули слезы, она отвела свой взгляд от меня и вдумчиво добавила:

- Я не знаю, кто Вы и почему Вы это делаете. Я не знаю, почему здесь я и что мне надо сделать, чтобы уйти отсюда живой, но я... - она запнулась из-за собственных слез и закашлялась, но вскоре снова продолжила, - но я хочу, чтобы Вы знали, что мне жаль, что так вышло.

После этих слов мне пришлось выйти из комнаты, не взирая на её просьбы. Меня не покидало чувство, что под своей маской я ощущаю эмоции. Они впитывались в плотную ткать, а она в свою очередь растворялась на моём лице. Такое дурное чувство безысходности засело внутри меня и ведет по кругу. Притащив её сюда, со мной было тягостное чувство ожидания её мучений, но вместо этого мучаюсь я. И казалось, что, оставаясь наедине с самим с собой, мы обрекаем себя на вечные муки. Одиночество сводит с ума. Оно давит где-то в области затылка и передает нейронный сигнал в наши тела. Кончики пальцев сжимаются, чтобы хоть что-то почувствовать, рот приоткрывается, чтобы хоть что-то вдохнуть, глаза закрываются лишь бы не видеть. Мы хотим слышать, пробовать, знать, но только не видеть. Глаза запоминают и, когда ты вовсе ничего не ждешь, они напомнят, как бывает страшно однажды закрыть их, а открыв, осознать – что ты больше не принадлежишь самому себе. Заключался ли мой план в создании одиночества для этой девушки, но тогда что здесь делаю я?!

*=*=*

Шёл четвертый день, а от Елены никаких вестей. Я присоединилась к бригаде розыска. Мы ходили расклеивали плакаты, раздавали листовки, расспрашивали местных о возможных странностях в тот день, но с каждым часом мы словно шли в противоположную сторону. Каждый оборачивался и видел тупик в начале этого расследования, а всмотрись вперёд – виднелась только призрачная надежда на спасение, но и она с каждой минутой молкла. Собаки потеряли след на лугу, отпечатки ног или шин было уже сложно найти, снег мешал расследованию. Полицейские лишь установили, что девушку скорее всего вынесли без сознания, так как никаких следов борьбы обнаружено не было, пропали некоторые личные вещи, но они не уточняли, что именно.

Проходили длительные часы ожидания, пока вечером по телевизору не передали, что, рассмотрев подробно пирс, полицейские смогли установить, что причал, со стороны дома Дегтярёвых, недавно использовали, таким образом они предполагают, что похититель мог переправить свою жертву на другую сторону. По той реке можно было добраться либо до села Вешнёвки, либо до Новокрыжского района. Полиция направила все силы для того, чтобы проверить швартовые пункты. И всё бы хорошо, но пару дней назад начался рыбацкий сезон, и все лодки были на ходу, а озеро никак не замерзало. Безысходностью было пропитано всё в округе. Но даже сегодня никто не спас девушку. В церкви прошла отдельная служба за благоприятный исход похищения Елены.

*=*=*

Двадцать третье декабря принесло мне молчание. Затишье раскинулось по полям и домам. Это одновременно и раздражало, и настораживало. Все новости по поводу поиска Елены были у меня на ладони, но удивление никак не сходило с моего лица. Полиция уже который день не могла выйти на мой след. А убитый горем отец дарил себе надежду. И вот, эта жуткая комната приобрела свой собственный смысл. Два человека, отреченные от внешнего мира, просто начинают говорить, чтобы не сойти с ума, чтобы просто почувствовать себя живым.

Девушка среди хлама одежды нашла себе теплые штаны, свитер и зеленый худи. Она сидела на своём спальнике и ела бутерброд с салатом, ветчиной и черным хлебом, запивая все это морковным соком. По другую сторону от неё стояло пустое ведро, которое она использовала как туалет. В комнате стоял едкий запах пота, пропавшей еды и непосильного напряжения в преддверии окончания нашей встречи.

- Это подарил мне мой папа на день дочери, - тихо прошептала она, осторожно высовывая из-под кофты цепочку с украшением, - меня зовут Елена, кстати... но я думаю Вы и так знаете.

Она смущенно отвела взгляд и продолжила есть, но уже медленней. На листке бумаги, я делаю запись и показываю ей, она тут же реагирует на неё. Довольно испуганная моим активным действием, она всё же надеется продолжить наше общение на нейтральной ноте. На листке был написан вопрос: какого числа и месяца он подарил ей это.

- Я не помню... на такие вещи не сильно обращаешь внимание. Наверное, это было где-то около двух месяцев назад.

Я опять показываю ей свою запись: «День дочери 25 апреля».

- Я не вру... - тихо добавила Елена, мотая головой, - я говорю правду. Я нашла его случайно, и он сказал, что хотел подарить мне на День дочери...

Её слова были резкими и судорожными, она боялась, что я могу разозлиться за неосознанную ложь или на её подобие. Моя напряженная спина выпрямляется и я, громко вздохнув, будто неосознанно придвигаю ей те записи из газет и журналов о девушках, таких же как сама Елена. Она растерянно всматривается в лица уже мертвых девушек и затем обращается ко мне:

- Зачем Вы мне это показываете? Зачем мне знать это? - в её голове уже была куча мыслей и где-то в глубине она догадывалась, что пришло и её время.

Нельзя было её больше удерживать здесь. Время все же стало слишком неспокойным. Он делает невидимые шаги вперёд, притесняя меня, но он осторожничает и поэтому не хочет её найти. Он знает, что он должен сделать, чтобы вернуть её домой. Но он не делает этого. Он просто ждет, пока она погаснет в моих руках как свеча. И вот в отражении её глаз я вижу не слезы, не боль и даже не страх. Я вижу в них себя.

*=*=*

С сегодняшнего дня официально настали зимнее каникулы. Так же в этот день полиция официально подтвердила свои самые худшие догадки о том, как именно может закончиться это расследование. Представитель полиции заявил, что они надеются на лучшее, будут продолжать поиски, но не исключено, что это дело тоже может зайти в тупик. На телевидении опять выступила мать Елены. За это короткое время она очень постарела; усталыми устами она, дрожа от незнания, умоляла вернуть её дочь. Максим Леонидович стоял рядом и смотрел себе под ноги, приобняв одной рукой свою супругу. На его лице тоже были мучения от незнания, где его дочь, но мне хотелось знать – были ли это все эмоции, которые он проявил.

Переключая с канала на канал, кроме новостей, больше ничего не показывали. Вдруг подошел ко мне отец и отобрал у меня пульт, затем выключил телевизор.

- Хватит на сегодня этих лживых фактов, - грозно сказал он, уже поправляя перед зеркалом свой галстук, - я обещал сегодня помочь Марине Николаевной со сбором средств для обеспечения качественного расследования, ты поедешь со мной. Ей тоже понадобиться твоя помощь.

- Ты же не хотел, чтобы я учувствовала в этом, - прозаично ответила я.

Отец полностью обернулся ко мне и внимательно посмотрел, приглаживая свой галстук.

- Ты мне дерзишь или это упрёк? Я твой отец, и будет так, как я скажу, - не дрогнув в голосе, остро добавил тот.

Я лишь кивнула в ответ, вставая с дивана.

Около пяти вечера мы прибыли в Дом Культуры. Возле входа стояли большие таблички с фотографиями Елены. Рядом стояли зажжённые свечи, цветы, конфеты с печеньями и другие вещи, которые могли бы когда-то понравиться этой девочке. Каждый раз переступая невидимую черту, я залазила в душу к её родителям и чувствовала себя на её месте. Всего несколько дней назад я могла слышать его дыхание сквозь дверь, слышать удары его пальцев и представлять, как эти пальцы прикасаются ко мне. Отвращение каждый раз брало надо мною вверх, и откидывая мысли, я с глубоким чувством вины переступала эту грань. Внутри благотворительные организации расставили пластиковые стульчики со столами, на которых было много еды, в основном сладостей. Некоторые волонтеры разливали чай, другие раздавали листовки, а третье – говорили в микрофоны лозунги о том, что нельзя забывать о людях, которые не могут бороться в одиночку и что только вместе мы справимся.

К нам подошла молодая девушка с листком А4 и ручкой.

- Добрый вечер, подпишите, пожалуйста, петицию, - славно пролепетала девушка.

- И Вам добрый, - ответил мой отец, - о чём петиция?

- О создании местного патруля, участниками которого будут гражданские лица на время поиска человека похитившего Елену, - ответила девушка.

Сначала подписал отец, а после и я.

Девушка мило улыбнулась и перевернула листок.

- Если вам не сложно, подпишите ещё, пожалуйста, петицию о домашнем насилии.

Девушка подвинула листок и ручку. Мой отец хотел уже взять, как я тут же поспешила взять первой.

- Отец, это явно не для тебя, а я, пожалуй, подпишу, - сказала я, сдержанно улыбаясь.

Девушка лишь неловко переводила взгляд. Мой отец, онемевший от неожиданности, просто смотрел на меня. Когда я отдала обратно петицию и девушка нас покинула, отец, не обращая внимания на окружающих, схватил меня за локоть и дернул на себя.

- Что ты себе позволяешь? - тихо прошипел он, сильнее сжимая мою руку, - как только придём домой, я напомню, что такое уважение к отцу. Не позорь меня!

Он резко одёрнул свою руку от меня и, весь сияя от гнева, прошел к столику, за которым сидела заплаканная Марина Николаевна. Я огляделась по сторонам, люди разделились по маленьким компаниям и обсуждали тему сегодняшнего вечера. Я поправила свою курточку и прошлась к сцене. Сев в первом ряду, я смотрела на портрет Елены. Девушка улыбалась и будто смотрела на меня. Картинка могла передать лишь миг той радости, что она испытала в ту минуту и могла передать весь ужас того, что этот миг больше не наступит. Рядом со мной сел человек.

- Добрый вечер, - сказала я тихим голосом, - ничего не известно по поводу Елены?

Дегтярёв промолчал, осматривая пустыми глазами портрет своей дочери.

- Я много думаю на этот счёт, но ни одна моя догадка не доходит до логического финала, - вдумчиво ответил он, затем снова замолчал и продолжил, - затрудняюсь ответить, что я думаю по поводу похищения своей дочери, ведь коснись такое дело близких людей, сотрудника полиции не допускают к этому делу, чтобы было беспристрастное расследование. В нашей работе нельзя работать на эмоциях.

- Разве у Вас не может быть догадок, как у отца? - уточнила я, поворачиваясь к следователю, - Вы ведь, наверняка, думали о том, мог бы быть этот человек тем самым, кто изнасиловал мою сестру, а затем порезал её и пока она ещё дышала, попытался сжечь её. Вы не предполагаете, что это один и тот же человек?

Дегтярёв внимательно посмотрел на меня.

- Где ты была в ту ночь, когда похитили мою дочь? - внезапно спросил он меня.

- Вы меня подозреваете? - ошеломлённо пробормотала я, глядя на него глазами полного недопонимания.

- Конечно же, нет, - быстро добавил он, - дело в том, что, когда твой отец мне позвонил, первое место, куда я поехал тебя искать, было кладбищем. Но тебя не было у могилы сестры.

- И как долго Вы меня искали у могилы сестры?

- Признаться, не долго искал, почти сразу мне позвонил твой отец и сказал, что твоя одноклассница сообщила, что ты будешь на старом автовокзале, но и там тебя не было. Так где же ты была всё это время? - напористо наступал мужчина.

Я грустно усмехнулась, заглядывая ему в глаза.

- Извольте мне Вам напомнить, что на том кладбище, в той земле лежит ещё моя мать. Видимо, я была у её могилы тогда.

Дегтярев прищурил глаза и облизал поджатые разом губы.

- Извини, - робко произнес он.

Но я не ощущала, что он чувствует свою вину в полной мере.

- Всё нормально, - воодушевленно ответила я, не перерывая зрительный контакт с Дегтярёвым, - иногда бывает так, что плохих людей находят не сразу. Они находятся сами в нужное время, в нужном месте.

Взгляд следователя похолодел и его внимание стало ещё сильнее. Он явно не оценил изменений, что произошли во мне. Раньше я всегда видела в нём мягкость и жалость, когда его взгляд переходил на меня, сейчас же я вижу твердость и раздражение. Я не хотела, чтобы он подумал, что я смеюсь над ним. Я просто хотела, чтобы больше он на меня не смотрел.

- Ты действительно тогда нашла чей-то труп? - внезапно спросил меня следователь.

Я заколебалась, но ответила честно:

- Да, я его нашла. И, может быть, даже узнала.

Максим Леонидович насторожился и задумчиво отвел взгляд.

- И кто же это мог быть?

- Например, одна из школьниц церковной школы.

- Я спрашиваю, кто же мог сделать такое? Ты тоже знаешь? - он снова посмотрел на меня.

Он был спокоен, но смотрел с интересом и с сомнением. Я глянула в сторону на тлеющие свечи.

- Я часто спрашивала свою мама: почему самое плохое происходит с самими хорошими людьми. А она мне отвечала, что безгрешных людей не бывает, и даже иногда плохой человек может быть лучше хорошего. Если плохой человек показывает истинное лицо, в одном он уже точно не сможет согрешить – в двуличии.

- К чему ты это?

- К тому, что разглядеть плохое в хорошем человеке намного сложнее. Он ведь тоже подвержен всем грехам, - безучастно ответила я. - Нет, я не знаю, кто это мог быть. Может, какой-то человек, который просто носит маску «хорошего человека».

Дегтярёв кивнул и засмотрелся на горящие свечи. Я осталась сидеть с ним.

Прошло ещё какое-то время, прежде чем на сцену вышла взрослая женщина, которая начала свою речь с воспоминаний о Елене. Её звали Людмила Григорьевна, она была членом комитета по благотворительным сборам и часто учувствовала в подобных мероприятиях. Она так же учувствовала в благотворительных акциях во время расследования дела о Лизе. Одна речь сменялась другой, на сцену выходили родители Елены, близкие родственники и бывшие одноклассники девушки. В первых рядах, рядом со мной, сидела напарница Дегтярёва, Власенко Ольга Николаевна, та самая, которая отвезла меня на автовокзал. Отец решил сесть поодаль от меня.

- Не хочется верить, что это происходит вновь, - тихо прошептала Ольга, вздыхая от осознания нового кошмара, что постиг наш город.

- Я лишь надеюсь, что в этот раз всё закончиться иначе, - печально произнесла я.

- Время – наш враг, Катя. Если бы раньше можно было обнаружить пропажу Елены, то, возможно, мы бы пошли по горячим следам. - Грустно вздохнула Ольга, вслушиваясь в обращение выступающих.

Мне казалось, что в этот момент она вспоминала всех тех людей, которых когда-то не успела спасти. Эту трагедию она приняла как личную. Ей тоже было больно знать, что она сделала всё, что могла, но этого оказалось недостаточно.

- Это всё из-за меня, - тихо прошептала я.

- Что? - с запинками переспросила Ольга меня, полностью обернув свою голову ко мне.

- Это из-за меня пропала Елена, вот почему отец сказал, что мне здесь будут не рады, - задумчиво произносила я эти слова, - потому что в ту ночь, когда пропала Елена, Максим Леонидович искал меня. Если бы я была дома в ту ночь, то этого бы не произошло.

Произнося эти слова, я чувствовала, как по моим щекам стекают слезы. Я опустила голову вниз и уже даже разглядеть из-за слез не могла своих рук. Внезапно я почувствовала прикосновение холодных рук к моим ладоням. Ольга одной рукой приобняла меня за плечи, а другой взяла за руки.

- Нет, в этом нет твоей вины, Катерина, - уже громче произнесла Ольга, утешая меня, - это случилось, и никто не мог на это повлиять. Не из-за тебя, не из-за Елены или кого-то ещё. Просто это произошло и всё. К тому же Дегтярёв только днём узнал, что Елены не было всю ночь. Его задержали на одном из заданий, так что поверь мне, милая, винить в этом никого не стоит. Сейчас главное держаться вмести, и мы преодолеем эти трудности.

Ольга ещё крепче обняла меня. На миг мне показалось, что я впервые за долгое время ощущаю тепло от прикосновений моей матери. Но открыв глаза, я понимала, что я в руках чужой женщины, и где-то вдалеке находиться мой отец, которому просто стыдно находиться рядом со мной. А глаза мои видят фотографию прекрасной девушки, что могла стать хорошей матерью, лучшей подругой, верной женой, но только сейчас она видение той отдаленной жизни.