В овечьей шкуре.

- Сколько должно пройти ещё времени, прежде чем мы поймем, что времени у нас совсем не осталось?! Всю свою жизнь мы что-то ищем, на что-то надеемся и верим в то, что у нас ещё будет куча возможностей. Но так ли это на деле?! Детство – это хорошая пора. Никаких забот, обязательств, не нужно о чём-то думать высоком и глубоком, нужно – просто жить. Подростковая жизнь обещала множество проблем, которые мы и сами придумываем или провоцируем. Взрослая жизнь показала нам, что детство и юность — это лишь этапы в нашей жизни, что готовят нас к настоящим трудностям, о которых теперь придется заботиться. Я вижу взрослую жизнь, где люди не хотят думать о чём-то высоком и глубоком, где придумывают себе проблемы и упорно ищут смысл жизни. Это как комбинация из каждой ступени нашей жизни. Каждый ищет своё собственное место. Они ищут его только на словах. В жизни же всё иначе. Один находит своё место, а другим внушает, что их место возле него. Так строились государства, так велись войны, так работает авторитет. Такая тактика существует на глобальном уровне, такая же, но мелкая, незримая для остальных, живет внутри маленьких домов, в маленьких группах людей, но приносит ущерб равносильный тому, который более масштабный. Тысячи потерянных душ, жизней, грёз. Умирает один человек – мы плачем, умирает миллион вдалеке от нас – мы переводим их в проценты. Стала ли моя сестра для кого-то процентом?! - я сидела на кровати и тихо рассуждала в голос.

В комнате, кроме меня, никого не было. И ответов дать мне никто не мог. Сегодня утром я нашла на кухне письмо, что пришло моему отцу от моей тёти. Пока его не было в доме, я прочитала лишь пару строк. В них она написала, что подала все необходимые документы для опекунства.

В обед мой отец поехал к себе на работу, предупредив меня, чтобы я не выходила из дома. В его отсутствие я могла свободно обыскать дом на наличие своего телефона. Когда я включила его, то увидела, как много у меня было пропущенных звонков от тёти и Наташи. Первым делом я позвонила в участок к женщине, что сопровождала меня к старому вокзалу. Я хотела узнать или что-то было найдено на заколке. Но она ответила, что никакой уликой это считать не будут, так как не нашли никаких следов на ней, кроме моих собственных. Она меня расспрашивала, как я себя чувствую, и мне впервые показалось, что чужой человек интересуется моим самочувствием только потому, что она сама захотела это узнать. Такое чуткое переживание передалось из одного конца города прямиком к другому – ко мне.

Вечером мой отец не сказал мне и слова. Мы ужинали молча, даже не молились. За столом я вспомнила недавний инцидент. После моей поездки с полицейскими к тому домику прошло уже две недели. А несколько дней назад после школы я решила навестить Наташу. До сих пор помню её глаза. В тот день, возможно, я впервые радовалась прожитому дню на этой земле. Я пришла к ней после обеда. Но она мне дверь не открыла. Лишь не громкий звон разбивающегося стекла завлек меня самой открыть дверь и войти внутрь. В комнате пропитанной сигаретным дымом, я увидела маленькую хрупкую девушку, которая сидела возле осколков портретной рамы с пистолетом возле головы. Её руки дрожали, как осенний листок, слезы стекали по лицу, как вода в водопадах, бурлила нарастающая безысходность. Всего секунда и я была уже рядом. Резко выхватив из рук пистолет, и откинув его в сторону, я смогла крепко обнять её так, что у неё не было шанса вырваться. И тогда она зарыдала ещё сильнее. Я не видела, чтобы так кто-то плакал. Мои слова утешения превратились в молчание, некогда мягкие пальцы превратились в отчаянные прутья, что сжимали бедную девочку. Такая же девочка была в моей матери. Только тогда не было того, кто мог бы её обнять. Всего один правильный жесть и одна минута может спасти миллионы душ, что стали заложниками своих чувств.

Утром я поехала в школу, где встретила Наташу. Мы долго разговаривали на школьном дворе. Некоторые ученики проходили мимо и с не скрывающим интересом рассматривали нас. Им было чуждо принять тот факт, что Наташа может дружит с такой как я. Она меня много расспрашивала о моей нынешней жизни. Она читала на моём лице не смытую печаль и скорбь. Время шло, моё лицо бледнело, губы выцветали и от прежней юной красоты оставалась лишь блеклость. Наконец я рассказала Наташе про недавнее событие на старом вокзале и о том, что полиция мне не поверила. Да я не была уверена, что Наташа мне поверит. Но и до некоторых пор я думала, что она всего лишь сосуд, который обрек себя на жалкое существование, замкнувшись ото всех. И только спустя время, я поняла, какую важную роль она играет в моей жизни. Она тоже родилась с особым заданием. Я чувствовала, что вот-вот она его добьется.

- Мне кажется, если больше думать о таких вещах как смерть, то она тебя и быстрее настигнет, - сказала подруга, нервно проглатывая дым с под сигареты, возможно, вспоминая нашу последнюю встречу, - все твои мысли, чувства забиты ерундой, и ты просто живешь, думая о разных мелочах. Но когда ты начинаешь напоминать себе о том, что было у тебя в прошлом, то твоя жизнь превращается в неконтролируемый поток мыслей, который стирает границу между рассудком и безумием.

- Без прошлого нет будущего, - кротко ответила я.

- Но если постоянно зацикливаться на прошлом, то не сможешь построить будущее. Какой-то парадокс, должна быть некая золотая середина, - томно вздохнула Наташа, затягиваясь сигаретой прямо около школы.

- Он смотрит на меня, - вдумчиво проговорила я.

- Кто «он»?

- Тот, кто ищет новую девушку. Тот, кто был в ту ночь с моей сестрой.

Боковым зрением я заметила, как Наташа настороженно посмотрела сперва на меня, потом огляделась по сторонам.

- Здесь никого нет, - с серьезным лицом заявила она.

- Несколько недель назад я встретила одну девушку. Случайно столкнулись в церкви. На ней было одно украшение, которое очень похоже на украшение моей сестры...

- Кать, - вдруг прервала меня Наташа.

- Я не навязываю себе эти мысли, просто мне кажется, будто она ещё со мной, - отозвался мой ясный голос.

Наташа приобняла меня одной рукой за плечо и нахмурилась. Её глаза смотрели себе под ноги, но видела она что-то другое. Может, и она в какой-то женщине когда-то видела свою маму?!

- Я сегодня хочу ещё раз заглянуть на автовокзал, - проговорила я, и заметив удивление Наташи, сразу же добавила, - в тот дом ходить не стану. Просто хочу ещё раз побыть там, где была моя сестра в последний раз.

- Катя, ты давишь на рану, которая только перестала кровоточить. Не стоит, - с нескрываемой опаской произнесла подруга, - прошло всего несколько дней с тех пор, как я... была на той грани, с которой невозможно свернуть. В тот момент мне казалось, что моя жизнь уже прожита достаточно и всё, что сейчас происходит, это только остаток от неё. Но может быть дальше... может, будет лучше, проще в чём-то...

- Так не бывает, - бестактно прервала её я, - я не хочу тебя расстраивать, но плохое не может однажды стать хорошим. Я всё время думаю о том, чтобы я сделала, если бы узнала, кто убил мою сестру.

- У тебя есть какие-то подозрения на этот счёт? - нерешительно спросила Наташа.

- Я не знаю, - покачала я головой, - иногда мне кажется, что он совсем рядом, а потом вдруг меня одолевают какие-то сомнения: правильно ли я поступаю, может, я иду не в том направлении или просто жизнь так сложилась. Однажды ты просыпаешься, а тебе говорят, что твоего любимого человека больше нет, и ты должен жить дальше, изредка надеясь, что каждому воздастся. Мне становиться страшно от одной только мысли, что это всё – и есть та жизнь, которую мы не можем изменить.

- Ты можешь изменить свою жизнь, - с наивностью прошептала Наташа.

- Я могу только привыкнуть к ней, но не изменить, - обреченно вздохнула я. - Для изменений потребуются годы, а я не уверенна, что смогу столько ждать, нужны будут силы, но где мне их взять, если каждый день для меня — это расточительство моих надежд, что в итоге разбиваются о серую реальность?!

Я почувствовала, как слезы подходят к глазам, а в горле защемило все слова.

- Он тебя избил в тот день из-за каких-то жалких таблеток, и ты думала, что это верхушка твоего терпения, но сейчас ты всё так же по-прежнему возвращаешься домой. В его дом. - В ужасе добавила я.

Выбросив свой окурок, Наташа склонила свою голову мне на плечо. Мои слова ранили её. Она этого не показала, но задумчивое лицо не могло соврать. Я приобняла её в ответ. Мне стало стыдно за сказанное, поэтому я извинилась.

После школы я вернулась домой. Выходя из школы, я чувствовала на себе чей-то взгляд. Никакого физического контакта, но лишь облачное ощущение, что за мной кто-то наблюдает. Незаметно оглядевшись, я никого не заметила столь подозрительного. Однако, я не могла быть уже уверенной в своей безопасности. Дома меня ждал отец. Он лежал на диване и что-то невнятно бормотал себе под нос, чередуя свои речи с молитвами. Я взяла его бумажник и вышла из дома. Он ещё что-то кричал мне вдогонку, но я уверенно отдалялась от дома. Пару дней назад, накануне дня Святого Николая, на местном рынке открыли ярмарку. Дойдя до главного входа, меня встретили сладко пахнущие турецкие сладости, различные крупы, кофейные ларьки. Все запахи смешивались с людским балаганом, что покрыл весь рынок. Народ свалился сюда со всего города. Молодежь встречалась со своими сверстниками и попивали глинтвейн в сторонке ото всех. Взрослые держали своих детей за руки и водили по рынку, объясняя почему нельзя купить здесь всё. Смех, громкий визг детей, резкая жестикуляция тела, блеск в глазах: эти элементы эмоций внушали домашний уют. И мне хотелось здесь остаться. Холодный ветерок покрывал мои щеки, но я его уже не чувствовала. Всё моё внимание было занято людьми, что проходили мимо меня куда-то по своим делам. В этой толпе я остановила свой взгляд на мужчине в чёрной курточке и капюшоне, что стоял возле одного из прилавков. Он держал в руке бумажный стаканчик и медленно отпивал из него. Его голова была низко наклонена, несмотря на то, что сам он был довольно высоким. Он стоял лицом ко мне, и мне казалось, что из-под капюшона он наблюдал за мной. Толпы людей проходили мимо нас, но мы так и застыли с ним в предыдущих позах. Я медленно начала двигаться в другую сторону от него, но при этом я не отрывала своего взора от него. Мужчина поставил стакан на высокий барный столик и направился в мою сторону. Я пошла ещё быстрее, попутно оборачиваясь назад. Он уже шел следом за мной. Люди сталкивались со мной и возмущались моей поспешности. Я просто руками расталкивала их по сторонам, чтобы освободить себе путь. Оглянувшись назад, я увидела, как мужчина уверенно бежит в мою сторону, а люди в недоумении оглядываются на его резкость среди такого большого количества людей. У меня в висках забился собственный пульс; я уже, не останавливаясь ни на секунду, начала бежать к ближайшему прилавку.

- Там мужчина... он бежит за мной! - закричала я в толпе, стоя у одного из прилавка.

Люди обернулись на мой визг, кто-то посмотрел в ту сторону, куда я показывала. Но там никого не было. На недавнем пустом месте от наших с ним перегонов уже начала собираться толпа, плавно текущая по своим делам.

- Ну и что? - вдруг сказала одна из продавщиц, - иди вот в полицию.

Крупная женщина раскладывала свой товар и, даже не глядя на меня, ответила.

Я ошеломлённая начала вертеться по кругу, разглядывая присутствующих, – или нет среди них того мужчины. На меня смотрели как на прокаженную. Недалеко возле косметического магазина я увидела его. Он прислонился к уличному фонарю и наблюдал за мной оттуда. Как только он понял, что я его заметила, тот тут же рванул на меня. Я побежала ещё быстрее, отталкивая от себя прохожих. А они будто уже не замечали нас. Забежав в городскую уборную, я бросила в кассу четыре гривны и прошла через турникет. В уборной было пару открытых кабинок. Я забежала в первую попавшуюся и закрылась на замок. Встав ногами на крышку унитаза, я присела на корточки и попыталась дышать тише. Моё горло першило от холодного ветра, глаза нервно бегали от низа дверной кабинки до её верхушки. Тяжело сглотнув слюню, я прислушалась. От холодного кафеля отразился скрип чей-то обуви. Шаги были плавными и аккуратными. Это был он. Через секунду я услышала звук резко открывающейся двери кабинки, что была слева от меня через одну. Я прижалась спиной к стене и съёжилась. Я понимала, что он меня не вытащит за волосы перед всеми, но с другой стороны – его открытая слежка за мной в таком месте, где каждый является потенциальным свидетелем, настраивала меня на другой конец. Открылась ещё одна дверь, уже рядом со мной. Внизу на полу я увидела темный силуэт, что предстал перед моей кабинкой. Я посмотрела на ручку кабинки. У меня всё задрожало внутри. Ручка медленно накренилась вниз. Один толчок, но дверь не поддалась. Он понял, что я здесь. Я прикрыла свой рот рукой. Он всего в паре сантиметров от меня: тот, кто, возможно, убил мою сестру. На руку начали капать слёзы. По двери прошлись несколько несмелых стуков. С каждым новым стуком моё сердце отдавалось таким же ритмом. Закрывая глаза на долю секунды, я представляла, как его грубые пальцы кладут моё бледное и уже холодное тело в землю, как мои кости будут тереться о кости другой девушки, как будет гнить моё тело и его никто не найдёт. Жадные слюни будут капать мне на лицо, грязные пальцы будут рвать мою одежду в клочья, а я буду молить и молиться, но меня никто не услышит. Мои ноги сползли с унитаза на пол, но я не могла нормально опереться на них, пол таял под ногами как снег. Выставив руки вперед, я хотела оттолкнуть дверь кабинки, если она откроется, а потом... а потом просто закричать. Кричать так долго, на сколько у меня хватит сил. Кричать за всех тех девушек, что однажды не смогли выставить свои руки вперед, у которых закончились силы, прежде чем в них окаменел дух сопротивления и безрассудства. Кричать, пока мой голос не охрипнет и не осядет до такой степени, что я даже не смогу думать, слушая свой голос в голове у себя. И тогда всё затихнет. Тогда я не смогу видеть, как моё тело остывает, как гноятся раны на нём. Не смогу увидеть, как скорбит мой отец и плачет моя тётя. Я буду уже далеко, высоко в небе с теми, кто ждал меня и знал, что я боролась.

Грубый удар по двери звонко пробудил меня, вернув в колбу, в которой только я и тот человек за дверью. Замок совсем сдался и нас разделял только его неторопливый повторный удар по двери.

- Что это Вы тут делаете?! - воскликнул женский нахрапистый голос за дверью, - это женская уборная! Что ты тут наделал, а ну, живо выметайся отсюда, пока я полицию не вызвала!

Её голос не оставлял сомнений, что женщина была готова наброситься даже со шваброй на незваного гостья на женской территории. По тени на полу я увидела, как мужчина медленно отошел от двери, видимо, в сторону той женщины. Затем не последовало никаких голосов, только отдаляющиеся шаги. Я выровнялась и положила руку на ручку двери, но открывать я её не планировала. Через несколько секунд по двери аккуратно простучали чьи-то пальцы.

- Там кто-то есть? - тихо спросила та же женщина, - он ушел, Вы можете выйти.

Она попыталась приоткрыть дверь, но та была ещё заперта. Я опустила замок и открыла ей. На меня смотрела рослая женщина лет под пятьдесят. Её строгий взгляд за миг изменился на озадаченный и жалобный. Она оглядела меня и помотала головой. Слезы залили всё моё лицо, и на нём она могла прочитать и понять всё без слов.

- У нас есть другой выход отсюда, можешь выйти там, - неторопливо отозвалась женщина, - и ты лучше ступай сразу в полицию. Может, чем-то и помогут.

Я твердо встала на обе ноги, вышла из кабинки и огляделась.

- Вы видели его лицо? - спросила я, всё ещё ища взглядом того мужчину.

- Не сильно разглядела, - пробормотала она, пытаясь проводить меня к выходу.

- Мне нужно знать, как он выглядел, - постаралась я выдавить из себя самый жалобный взгляд, но страх перекроил мне всё внутри и снаружи.

Глаза всё ещё испуганно бегали от женщины до входа в туалет.

- Обычно он выглядел, на нём был капюшон. Плохо его разглядела. Мужчина в возрасте, худоват, да и всё что я запомнила. Таких знаешь сколько бывает за день?! Всех и не сосчитать. - Женщина не хотя отвела от меня взгляд и выпроводила через чёрный вход.

Выйдя на улицу, я снова почувствовала себя мишенью. И я побежала.

*=*=*

- Мне было шесть, когда я впервые села на двухколесный велосипед, - грустно усмехнулась девушка, прожёвывая круассан.

За долгое время, что я здесь, она впервые начала разговор первой. Её грязные локоны свисали по плечам, голодные глаза смотрели на серую стену, а ноги грелись на портативной грелке, что работала за счёт батарейки. Хруст моих пальцев обратно вернул её из тяжелых воспоминаний ко мне.

- Я помню, как упала и ужасно громко плакала, а она меня только утешала, - голос девушки прозвучал тише, - она всегда умела подобрать верные слова. Чтобы я не сделала, чтобы не сказала, она всегда знала, как мне помочь.

Девушка хотела ещё продолжить, но обрезки из газет, которые валялись под её ногами, начали сбивать её с мысли. Она снова внимательно взглянула на них, тяжело проглатывая свой завтрак. Впервые в комнате, помимо туалетных запахов и сырости, запахло приятными кофейными зернами. Она отпивала свой напиток медленно. Сперва она вдыхала его запах, потом делала глоток, а затем наблюдала, как нежная молочная пенка растекалась по напитку. Её глотки пусть и были медленными, но в тоже время жадными. Мне захотелось почаще приносить ей кофе.

- Она красивая, - проговорила опять девушка, разглядывая фотографию другой девушки, что числилась среди пропавших без вести уже как полтора года, - почему с ними это случилось?

Она нахмурила брови и внимательно посмотрела на меня. Меня раздражало, когда она так делала. Пусть она этого не видела ещё, но каждый день шла борьба за лучшего человека во мне. Только вот, для каждого «лучший» означает разное.

Девушка опустила глаза вниз, застенчиво завертевшись на матраце. Ни один кусок уже не лез ей в горло, но кофе она допила.

- Каким он был? Он был как Вы? Или это Вы и были? - её же слова сами нагоняли на неё тучу безумных и чёрных мыслей.

Она задрожала. Опять. Она смотрела на меня, но искренне желала видеть другого человека. Мне казалось, она пыталась лицезреть мою истинную натуру, но через время моё мнение менялось, и думалось – она пытается представить на моём месте того человека, чьё имя ещё не упоминалось в газетах. Все его искали, но никто не знал, где именно его можно найти. Никто, кроме неё.

*=*=*

Пушистый снег моросил и острыми краями снежинки ударялись о мои щеки. Руки давно уже пропитались холодом и даже глубокие карманы не могли их согреть. Разминая пальцы ног в теплых ботинках, я начинала ощущать, как холод подкрадывается через подошву и пощипывает меня за ступни. Ноги уже охладели и лишь иногда подрагивали. Я закрывала глаза и выпускала горячий пар изо рта, ощущая остатки тепла на своих потрескавшихся губах. Меня окружали высокие темные статуи, что оставили после себя люди, чьи имена я могла прочесть на мраморных и бетонных плитах. Так тихо и спокойно мне ещё никогда не было. Обычно кладбище навевает на меня тоску и грусть, но сейчас я могла тихонько сидеть возле надгробной плиты моей сестры и просто молча поговорить с ней. Мысленно я ей рассказывала, как прошел мой день. Как буквально пару часов назад я могла с ней встретится лично. Один на один, где-то далеко в небесах, где всегда светло и тепло, где ждут меня близкие люди. Думая об этом, я невольно заплакала. Сегодня рука Дьявола почти достала до меня, но я всё ещё здесь, живая. Где-то вдалеке люди сидят дома и греются у теплых батарей, судача о разном, и где-то бродит мой отец в поисках меня. Уже который час я здесь, но меня они ещё не видят. Они ищут, думают, но не видят очевидного. Я нахожусь там, где должна была. Сегодня я могла бы оказаться под килограммами рыхлой земли, но как одуванчик, что прорастает сквозь щели в асфальте, я всё равно лезу наружу. А этого никто не видит. Всё, что рвало меня изнутри, вышло сегодня наружу.

Неподалёку от входа на кладбище я услышала громкие голоса. Оттуда светили яркие фонари, покрывающие дорожки, что расходились, как шахматная доска, то к одному захоронению, то к другому. Вдруг луч света упал на мою спину. Запыхавшейся голос приблизился стремительно ко мне и прежде, чем я увидела кто это, я сказала:

- «Всякая вещь, подверженная тлению, исчезает, и сделавший её умирает с нею».

Медленно я обернулась, сидя на амбразуре. Свет фонаря был наклонен на землю, он частично осветил мне низ пальто Дегтярева. Тот выглядел взволнованным и изумленным. Он тяжело вздохнул и с недоумением выразительно посмотрел на меня. Темнота, давящая на свет, лишь усиливала эффект мрачности. Где-то за ним я увидела ещё один фонарь. К нам шла его напарница.

- Глава четырнадцать, стих двадцать, сына Сирахова, - прервала напряженное молчание я, - там написано о богатстве, о мудрости. Моим богатством – была моя семья.

Я развернулась обратно к ледяной чёрной глыбе, что напоминала мне о месте захоронения моей сестры.

- У тебя всё ещё есть семья, - чётко заговорил Дегтярев, чей голос немного содрогался от холода, - твой отец ждет тебя дома. Он волнуется.

В его словах были упреки и озабоченность моим положением. Подошедшая полицейская просто стояла молча, наверное, разглядывая меня.

- Пошли в машину, здесь холодно, - уже более уверенно и строго проговорил Дегтярев, подходя ко мне чуть ближе.

Я встала, выровнялась во весь рост и, не оборачиваясь, продолжила:

- Когда я вошла в дом, я почувствовала себя чужой в нём, - мой голос насытился холодом и погрубел, он развевался в воздухе, словно я говорила сама с собой, - но я уже здесь...

Я обернулась и посмотрела Дегтяреву в глаза.

- Мне жаль, что так получилось, - опустив свои тяжелые веки, я хотела скрыть наступившие слезы.

Я пошла к выходу. Полицейские, переглянувшись, пошли за мной.

Когда мы ехали в машине, то я сидела на заднем сидении и наблюдала в окно за зимней вьюгой, что пыталась нас окружить. С каждым часом снегопад нарастал. Телефон Дегтярёва громко зазвонил и мужчина, не отрываясь от руля, ответил на него. Он разговаривал со своей женой. Его напарница молча смотрела вдаль, наверное, мечтая о тёплой постели и горячем чае.

После того, как Дегтярёв повесил трубку, он грустно вздохнул и обратился к напарнице:

- Представляешь, Марина поехала к ним на собеседование, а они ответили, что это какая-та ошибка и её нет в списке. Так что заключать контракт они с ней не станут.

Его голос был раздосадован и раздражен.

- Когда же она вернется? - спросила женщина следователя.

- Только сегодня вечером, более ранних рейсов нет, - заключил тот, огорченный ситуацией.

Это была обычная беседа; они словно не замечали меня, каждый думал о собственных проблемах и их решениях. Я тоже думала о своих.

Через пятнадцать минут я была дома. Пока я сидела в кухне и отогревалась горячим чаем и теплым пледом, в гостиной мой отец всё расспрашивал следователя обо мне. Я смотрела лишь вперед себя, вдумчиво копаясь в мыслях о прошлом. Ни отцовские упреки, ни вопросы полицейской меня не волновали. Думая о прошлом, я мельком вспоминала глаза Дегтярева. В темном свете луны они расплывались и в них нельзя было найти никаких знаков, сигналов. Он просто видел то, что хотел видеть.

Когда полицейские покинули дом, я вдруг почувствовала, что каждый миллиметр в этом доме мне стал чуждым. Будто я пришла не к себе домой, а в гости и скоро буду уходить. Будто меня здесь ждали лишь на час, но я задержалась, и неловкость от ситуации меня не покидала ещё долго. Я смотрела в лицо отцу и видела старого знакомого, который учил меня ездить на велосипеде, плавать, правильно садить кусты смородины. Я ощущала благодарность за то, что это было. Но в это же мгновение я чувствовала безразличие к тому, что это уже прошло.

- Да что с тобой происходит? - в замешательстве вздохнул отец, - изо дня в день я надеюсь на твое благоразумие, предстаю перед Господом, чтобы он сохранил твою человечность и не дал переступить эту черту, но ты...

- Иногда мне кажется, что я знаю, какого это – переступить через свою человечность, - обратилась я к нему, бестактно перебивая отца, - для того, чтобы сохранить человечность в ком-то другом.

Его глаза округлились, и он отступил с подозрением оглядывая меня. Я ровно сидела на деревянном табурете, не моргая, внимала его речи.

- Что с тобой?! Что мне с тобой делать? - с искоркой надежды тихо спросил он, поддаваясь вперед, словно хотел лучше меня разглядеть.

Я отвернулась от него и посмотрела в окно, на ту грядку, в которой я выкопала письмо от мамы.

- Помолись за мою душу.