Сумасшествие

Он шептал это слово, склонившись над Раном:
— Ла-пу-ля.
Словно пробуя его на вкус. Словно это было не имя, а зелье, которое он вываривал медленно, с каплями крови и щепоткой безумия.
— Моя… маленькая… лапуля.

Ран задыхался от боли. Лицо его было располосовано, но аккуратно. Никакой мясорубки, никаких вырванных зубов. Только хирургическая геометрия. Симметрия, почти искусство.
Он выжил.
Он должен был выжить.

— Я хочу, чтобы ты видел. Чтобы ты всегда смотрел на меня. Видел, что я стал лучше, чем он. Точнее. Чище.
Ён нежно прижал пальцы к распоротой щеке Рана, словно извиняясь.
— Ты же знаешь… ты особенный. Я бы не начал с тебя, если бы не доверял.

Он стоял перед зеркалом в своей новой комнате — лаборатории, камере, храме — кто уже разберёт.
На нём был длинный белый халат, без единого пятна. Волосы зачёсаны, руки в латексе.
Глаза блестели нечеловеческим порядком. Как у Мун Джо.
Только хуже. Потому что Ён ещё помнил, каково это — сожалеть.
И делал это всё равно.

Он повернулся к Рану, привязанному к креслу.
— Ты, лапуля, мой вечный проект. Моё напоминание. Моя якорь.
Он склонился, коснулся губами его лба.
— Без тебя я бы забыл, кем был.
Он ласково похлопал его по щеке.
— Не плачь. У тебя теперь новое лицо. Новый смысл. Ты стал чем-то большим.

Ран, измученный, прошептал: — Ты… свихнулся.
Ён улыбнулся, по-детски.
— Конечно. Я же закончил путь.
Он выпрямился, глядя в потолок:
— Мун Джо создал монстра. А я… создаю богов.

И в этой комнате, где стерильность пахла безумием, а свет резал кожу, Ран лежал связанным, изуродованным, но всё ещё живым.
Он не знал, как, но он выживет.
Потому что в глазах Ли Ёна… ещё тлела искра человечности.

А значит, его можно было сломать обратно.