Внутри убийцы
I can't drown my demons, they know how to swim
Я с силой сжимал края раковины руками, стараясь как можно плотнее упереться костями в керамическое создание. Пальцы не слушались, временами слегка подрагивая, но я все сильнее их сжимал. Прогнать, изгнать эти мысли из головы, забыть о ней навсегда и больше никогда не представлять себе. Но ее образ каждый раз всплывал перед глазами. Я закрывал их и снова открывал. Но она всегда была здесь, со мной.
Я бросил тщетные попытки вывести ее из головы. Мои руки больше не чувствовали одинокую прохладу, и я посмотрел на себя в зеркало. Правое веко все еще подрагивало, выражение лица хотелось сделать спокойным, притвориться, что все хорошо. Но сейчас на меня никто не смотрел, и я наконец мог подумать, не оглядываясь на чью-либо реакцию.
Я приподнял брови, стараясь слегка расслабить верхние веки. На лбу проступили выразительные морщины и быстро скрылись с лица, когда я опустил брови.
Она была моей обсессией. Меня навязчиво тянуло к ней. Я не мог объяснить себе это чувство, оно не поддавалось рациональному описанию. Казалось, что это не было влюбленностью или физическим притяжением, но я всегда думал о ней. Мысли о ней прокрадывались во все уголки моего сознания, вскрывали каждый пласт моей жизни, создавая очередной диалог, который никогда не состоится.
Я мечтал о ней, но она не была моей мечтой. Я хотел быть рядом с ней, но не хотел ее. Ее васильковые, темные глаза, преследовали меня. Я видел их перед сном, замечал при пробуждении, но они никогда мне не снились. Она никогда не приходила ко мне во сне, никогда не была его частью. Словно не занимала совсем никакого места в моих ежедневных размышлениях. Это было почти так же странно, как и то, что она поселилась моей голове. При виде ее меня трясло, я крутил кольца на своих пальцах, стараясь отвлечься от ее пронзительного взгляда, но иногда все же попадал в его ловушку. Она смотрела на меня так, словно понимала, что я чувствую. Будто читала мысли и понемногу проникала в мою голову. Она точно знала, что стала частью моего разума, частью ежедневного ритуала. Я думал о ней, когда ехал на работу, предвкушая нашу неотвратимую встречу. Я думал о ней, когда возвращался домой, прокручивая в голове наш сегодняшний диалог и придумывая, чтобы еще я мог в него добавить. Но никогда не добавлял, даже когда заходили похожие темы.
Она одновременно манила и отталкивала. Я видел в ней что-то тяжелое, глубокое, порочное. Была ли это перверсия, или глубинная личная травма, отражающаяся только внутри ее сознания – я не знал, но это не мешало мне представлять каждый раз другой сценарий.
Я хотел ее понять. Она была загадкой, одновременно простой и открытой, но дьяволом во плоти. Я чувствовал в ней это, и она об этом знала.
Я видела это в ее темных глазах, совсем не похожих на голубые. Они посветлели лишь через пару месяцев нашего знакомства, словно она наконец начала открываться мне. Прежняя тяжесть в ее взгляде стала смягчаться, она смотрела на меня все чаще, и все чаще стала обращаться ко мне.
Рабочие разговоры, с ноткой личных и бытовых тем, профессиональные просьбы и вопросы – она давала понять, что я ей небезразличен.
Она приходила каждый день в мой кабинет, почти в одно и то же время. Личные дела, которые были ей так нужны, находились у меня, и я радостью помогал их найти. Она могла бы уйти сразу, но всегда оставалась поговорить со мной.
Я плотно вжимался в кресло, когда она садилась напротив и начинала рассказывать о своих делах. Старясь найти себе занятие, я пытался отвлечься от ее цепкого, почти гипнотизирующего взгляда. Она словно видела, что я пытаюсь от нее спрятаться, выстроить стену. Но вскоре эта крепость пала. Эти непонятные чувства, бурлившие во мне, никак не могли успокоиться, но я принял их и смог спокойно в ответ смотреть на нее. Я разглядывал ее, но тут же забывал, как она выглядит. Эта девушка была миражом, за которым все стремились, но никто не мог его заполучить. И поэтому, когда она оказалась в моей машине, я знал, что пути назад нет. Она доверилась мне, открылась. Да, это всего лишь была просьба подвезти ее до дома, но я знал ее истинные намерения. Она играла со мной, пыталась манипулировать, и я делал вид, что поддаюсь. Хотел понять, как далеко она может зайти.
Я понял, что она была одной из них, когда она закинула ногу на ногу. Ее высокие ботинки странно сжались, сползая вниз по коленям, оголяя прозрачные черные колготки.
Тогда до меня наконец дошло, что я видел в ее глазах. Эта тяжесть, неподъемным грузом лежавшая на дне души, наконец всплыла наверх, открываясь мне как жемчужина в раковине.
Я выловил ее своим сочком, который уже давно пылился в кладовой, и стал рассматривать под лучами закатного солнце, которое преследовали нас по дороге, словно безмолвный наблюдатель моего открытия.
Она поежилась на сидении, сказала, что ей стало холодно. Но я не стал давать ей свою куртку – не хотел, чтобы на ней остался мой запах. Не стал обогревать машину – она должна была прочувствовать снаружи то, что съедало ее изнутри.
Ее колени снова оказались вместе. Они смотрели друг на друга как два грустных щенка, рожденных от одной матери и разлученных, но затем вновь встретившихся.
Она пыталась опустить юбку вниз, чтобы я не увидел эти грустные мордашки, но они уже обо всем мне рассказали.
Я заметил кольцо на ее большом пальце, которое она раньше не носила. Она не крутила его, как я свои, ей явно было спокойно. Значит, она уже догадалась, что произойдет.
Я повернул налево, и мой верный железный друг покорно последовал за мной. Она снова окинула меня своим изучающим взглядом и спросила, куда мы едем. Но я не ответил. Лишь спросил, кто сделал с ней это. Ведь это был тот вопрос, который она действительно хотела услышать. Ее глаза снова скользнули по мне, с удивлением. Она округлила их, словно не догадывалась, что я спрошу об этом и переспросила, что я имею в виду.
- Кто тебя трахнул?
Я спросил точнее, чтобы она не смогла отвертеться и больше не играла со мной в эти игры.
Она развернулась ко мне всем телом и не моргая смотрела на меня.
- Зачем так делать, если я все знаю?
Она не ответила. Ее темные, уже почти черные глаза, смотрели на меня не отрываясь. Их васильковый след пропал, она снова закрылась, но было уже поздно.
Кровь, которую я смывал в ванной, немного оставалась на моих руках и раковине, об которую я так твердо держался. Ее тело больше никто не побеспокоит, никто не сделает с ней этого. Она и так натерпелась, с нее достаточно.
Ее бедная, искалеченная физическая оболочка, которая тянула на дно душу, не давала мозгу спокойно работать, больше не будет ее тревожить. Я отделил одно от другого и подарил ей настоящую, спокойную жизнь.