I
Отступив под слабую защиту карниза, Лиза взглянула на часы: шестнадцать пятьдесят одна. Девушка, обещавшая прийти на встречу, опаздывала. Придет ли она вообще? Наверное, стоило назначить встречу с удалившейся на покой медсестрой где-нибудь в другом месте, а не в старом мощеном переулке между больницей и собором. Но здесь началась эта история, и Лизе хотелось вернуться к истокам, чтобы найти ответы – кто она и откуда. Все произошло в похожий вечер – темный, сумрачный, зимний, только тридцать два года назад это был Рождественский сочельник и начинался снег. С неба падали крупные пушистые хлопья.
Зловещей тенью серого камня высился собор Св. Петра – готические шпили терялись в густом тумане. Подавляя невольную дрожь, Лиза подняла фотоаппарат и сделала несколько снимков арочных окон и витражей, освещенных колеблющимся тусклым светом. Слова отца, сказанные две недели назад, вспомнились с пугающей отчетливостью: «В восемьдесят шестом году в сочельник, когда твоя мама пела в хоре во время праздничной мессы, на улице произошла разборка между какими-то бандами. Сидевшие в соборе слышали выстрелы, крики и визг шин. Тебя нашли в «ангельской колыбели»... Длинные русые волосики и босые ножки. Зимой – и босиком! Легкое розовое платьице – нарядное, но старое, рваное и залитое кровью...»
В восемьдесят шестом году «ангельская колыбель» почти не отличалась от этой, — тихо проговорила Дженни Райт. — Мы все были в шоке, найдя там окровавленную, но при этом молчащую девочку. Такая красивая малютка — беленькая, а волосы русые, но такое, знаете, драное розовое платьице с расползшимися кружевами... Мы не сомневались, что за ней сразу придут. Видно же было, что у ребенка есть семья, о ней явно заботились. Но никто не пришел и не позвонил, и ни тогда, ни потом к нам в больницу не доставили мамашу с травмами или ранами. Другие больницы в городе тоже не отметили подозрительных случаев. Загадка. Абсолютная тайна.
— А расскажите... расскажите поподробнее о ребенке, — хрипло попросила Лиза.
— Рот у нее был порезан чем-то острым — попало и верхней, и нижней губе. Из раны обильно текла кровь — весь матрац в кроватке пропитался и перед платья. Малютка судорожно, как спасательный круг, стискивала игрушечного мишку, которого мы сажаем в кроватку. Медвежонок, кстати, тоже был в крови. Девочка была в состоянии шока — голубые глаза круглые и большие, как блюдца, и ни единого звука, как будто уже выкричала все, что могла, и давно находилась в таком состоянии...
Лиза повернулась к замолчавшей медсестре.
— Глаза такого же цвета, как у вас, — еле слышно сказала Дженни. Ее взгляд метнулся к шраму, пересекавшему слева губы Лизы. — И волосы такого же густого оттенка, цвета древесины бразильской вишни...
Щекам Лизы стало горячо.
— В статье, которую я прочла в Интернете, кроме этих деталей, почти ничего не было.
— Полиция просила сохранить остальное в тайне. Сказали, это поможет расследованию. Мы отнеслись к просьбе очень серьезно — как я уже сказала, состояние малютки шокировало всех. Каждая из нас ждала ответов, и если не откровенничать с журналистами означало помочь полиции, мы выполнили это самым добросовестным образом.
У Лизы защипало глаза. Ее удивляла столь эмоциональная реакция, но узнать, что тридцать лет назад люди не остались равнодушными к ее беде и желали получить те же ответы, которые она сейчас ищет... Это рождало в Лизе чувство сопричастности месту — и этой женщине, разделившей с ней частичку прошлого. Это давало ощущение корней, которые она не переставала искать с того дня, как признание отца стало для нее громом среди ясного неба.
— Может, вы помните, во сколько сработал сигнал из бэби-бокса? — подсказала Лиза. Версию Джозефа Паллорино она уже знала и теперь хотела послушать как можно больше свидетелей.
— Около полуночи, — ответила старая медсестра, — когда сочельник сменился Рождеством. Потом сразу зазвонили колокола собора. Я была занята на сестринском посту, когда раздался сигнал. Мы неоднократно сталкивались с ложными тревогами — любопытствующие иногда открывали дверцу поглядеть, что там внутри, но в ту ночь вышло иначе, — Дженни смотрела на кроватку невидящим взглядом, будто заново переживая события тридцатилетней давности. — Я открываю створки, а там сидит малютка и смотрит на меня. Изо рта льется кровь, а ручонки вцепились в игрушечного мишку. Я... Это был настоящий шок, я никогда прежде ни с чем подобным не сталкивалась... — Дженни помолчала, справляясь с собой. — Должно быть, ее забрали откуда-то в большой спешке, она была одета совсем не по погоде и даже не обута, хотя туфельки у нее наверняка были — подошвы ножек оказались в очень даже хорошем состоянии. Правда, малютка была очень худенькая...
— А дальше? — не выдержала Лиза.
— Я закричала, прося помощи. Ко мне подбежали санитары и врачи из «Скорой». Мы отвезли девочку в операционную, остановили кровь, провели общий осмотр. Дежурный врач зашил ей порез на губах. Вызвали медсестру, обучавшуюся судебной медицине, чтобы она... гм...
— Провела осмотр с целью выявления возможного изнасилования?
— Ну, в общем, да — и сделала снимки, пока мы работали. Основная задача стояла стабилизировать общее состояние пациентки... Потом приехали полицейские, задавали вопросы, пригласили педиатра и социального работника. У малютки выявили признаки недоедания и дефицита витамина D — судя по всему, она мало бывала на солнце. Возраст определили где-то в районе четырех лет — ну там, по плотности и прорезыванию зубов, росту трубчатых костей, по эпифизарным пластинкам, по закрытию определенных зон роста — это все известные методики... Правда, для четырех лет девочка заметно отставала в росте и весе.
Лиза чувствовала, что напряжение, как змея, навивает все новые кольца под ложечкой.
— Значит, налицо были признаки запущенности и отсутствия должного ухода, — стараясь, чтобы не дрогнул голос, произнесла она.
— Причем в течение длительного периода, если хотите мое мнение. Не исключено, что и в течение всей жизни.
Лиза медленно набрала в грудь воздуха и спросила:
— А что там с признаками изнасилования?
— Явных следов проникновения не было — анальных или вагинальных разрывов, характерных следов в паховой области, но это не всегда означает, что... — Дженни кашлянула и полезла в карман за платком. — На теле девочки были синяки — и старые, и свежие. Некоторые на внутренней стороне бедер. На рентгене врач заметила костную мозоль на левой лучевой кости — ручку ей явно не складывали, кость срасталась сама... — медсестра высморкалась. — Простите. У каждого медработника есть такой случай, что и рад бы забыть, да не получается... У меня вот этот.
— Я знаю, — быстро сказала девушка. — В Виктории я работаю в отделе расследований преступлений на сексуальной почве и неоднократно видела детей, беззащитных перед насилием или страдающих в отсутствие должного ухода со стороны взрослых.
Лиза знала, что это такое, каждой молекулой своего существа, вот почему и стала полицейским. Вот почему расследовала преступления специфического рода. Вот отчего каждое утро вставала с постели и шла работать. Но даже в самых диких фантазиях ей не приходило в голову, что мотивация, двигавшее ею жгучее желание справедливости для жертв сексуального насилия могли сформироваться и подпитываться подавленной детской психологической травмой, жизнью, полной побоев и насилия, которую она вела, пока однажды зимней ночью ее не нашли в «ангельской колыбели» ванкуверской больницы. Прошлое, которого она не помнит.
Медсестра кивнула, сжав губы:
— Пока мы хлопотали над ребенком, другие работники больницы слышали выстрелы и крики у стен собора, которые заглушил праздничный колокольный звон. Кто-то уверял, что кричала женщина. Многие свидетели слышали визг покрышек сорвавшейся с места машины. Полицейские опросили всех прихожан и посетителей ресторанов напротив. Один из наших санитаров, куривший на балконе наверху, утверждал, что по Франт-стрит на большой скорости пронесся темный фургон, но не брался утверждать, что визг шин издавал именно фургон. Больше никто ничего не видел — тридцать лет назад эта часть города по ночам практически пустела...
— А какие находки следователи попросили вас скрыть от прессы?
Дженни Марсден поколебалась, припоминая.
— В кроватке вместе с ребенком оставили кофту, — медсестра вытерла рот рукой, будто стирая что-то отвратительное на вкус. — Фиолетовый женский кардиган с застежкой спереди, размера «М», популярной для того времени марки «Сирс»... Видимо, кофту подложили в кроватку, чтобы девочке было теплее. — Она помолчала. — К трикотажу пристали несколько очень длинных темно-каштановых волос и короткие темно-русые, а еще на кофте оказались сравнительно свежие следы семенной жидкости.
Лизу замутило.
— Почему вы решили, что это именно семенная жидкость?
— Пятна светились в ультрафиолетовом свете, что указывало на присутствие флавина и холин-содержащего белка, характерных для мужского семени.
— Кофту приобщили к делу?
— Вместе со всеми фотографиями, платьем и трусиками малютки, вымазанным в крови плюшевым мишкой и результатами осмотра на изнасилование. Полицейские взяли образцы крови, размазанной на наружных дверцах «ангельской колыбели», забрали две пули — одну выковыряли из нашей стены — и несколько стреляных гильз. Обо всем этом наши сотрудники не сказали прессе ни слова.
То есть существовал отчет баллистиков, серологический анализ и группа крови, микроскопический анализ найденных волосков, а теперь все это можно расцеловать в известное место благодаря полицейским порядкам. Лиза крепко выругалась про себя.
— Сейчас все это можно было заново изучить с помощью современных методов, которых просто не существовало тридцать лет назад...
— Мне очень жаль.
Лиза прерывисто втянула воздух.
— А девочка так и не сказала ни слова? Вот прямо-таки за все время пребывания в больнице?
— Ни единого словечка. Мы не знали — не то это результат пережитого шока, не то она просто жила в таких условиях, что не научилась говорить. У запущенных деток задержка речи не редкость. Когда за ней никто не пришел и не искал, а она не могла или не хотела сказать нам, как ее зовут, полицейские начали звать ее Дженни — уменьшительное от Джейн Доу [Традиционное обозначение неизвестных пациенток в больницах англоязычных стран. (Здесь и далее примечания переводчика).]. Через несколько недель мы ее выписали, и она поступила под опеку государства. В больницу к ней регулярно приходили социальные работники и детский психолог — через них полицейские много раз пытались расспросить малютку, но «Дженни Доу» только молча смотрела на них. Приходила полицейская художница. Она изобразила девочку без пореза на лице, и этот рисунок напечатали все газеты. Постеры с портретом были расклеены по всему городу, и по телевизору тоже показывали и спрашивали, не знает ли кто этого ребенка.
— Я видела рисунок в статье в Интернете, — тихо сказала Лиза. — Неужели столько усилий — и все впустую?
— Мне это не давало покоя, — отозвалась медсестра. — Вообще эта история проняла всех, кто работал в ту праздничную смену или помогал выхаживать нашу маленькую пациентку. — На лице старой медсестры появилось странное выражение. Она быстро оглянулась через плечо. — Я не должна была этого делать, но... — Она сунула руку в сумку и вынула незапечатанный конверт: — Держите, это вам, если, конечно, нужно.
Трепет, начавшийся под ложечкой, мгновенно охватил Лизу целиком. Она уставилась на конверт:
— Что там?
— Откройте.
Приподняв клапан, Елизавета Уайт вынула из конверта старый, выцветший кодаковский снимок: худенькая, просто кожа да кости, девочка на больничной койке в слишком просторной для нее пижаме сжимает игрушечного мишку, похожего на того, что сидит сейчас в бэби-боксе. Кожа бледная до прозрачности — на виске отчетливо видна голубая жилка. Волосы красивого густо-рыжего оттенка вяло падают на костлявые плечики. Ребенок без улыбки смотрит на фотографа голубыми глазами — большими, но пустыми, лишенными всякого выражения. Губы сильно опухли, сверху запеклась кровь. Линия черных швов похожа на грубо нанесенный грим на Хэллоуин.
— Я сделала этот снимок незадолго до того, как малютку забрала служба опеки. Она пробыла под нашим наблюдением почти четыре недели, но по-прежнему молчала, и я... В то утро она посмотрела на меня с иным выражением, и я почувствовала, что она пытается что-то сказать. Тогда я взяла ее за ручку и попросила: «Детка, если ты меня слышишь и понимаешь, что я говорю, сожми мне руку!» — От волнения голос Дженни Марсден пресекся. Она снова высморкалась. — И еще я добавила, что с ней все будет в порядке, она поедет в хорошее, безопасное место... — голос медсестры снова дрогнул. — Я так хотела от нее какого-то знака, что она понимает — через что бы она ни прошла, что бы с ней ни было раньше, в мире есть люди, которым она очень дорога, в системе опеки ей подберут хорошую, достойную семью, и однажды она встретит настоящую любовь... — Дженни с силой высморкалась, порвав бумажную салфетку. — И, представляете, малютка сжала мне руку!
От волнения у Лизы перехватило горло, и она поспешно отвернулась к бэби-боксу. Маленькая кроватка расплывалась от слез.
— У вас есть детки? — спросила Дженни Марсден.
Лиза покачала головой, не глядя на медсестру.
— У меня тоже нет — не смогла родить, хотя очень хотела. По-моему, дети оправдывают наше существование и делают нас немножко бессмертными. Когда я узнала свой диагноз — «бесплодие», мне казалось, жизнь кончена...
Медсестра замолчала. Девушка по-прежнему не решалась поглядеть на Дженни Марсден и увидеть на ее лице огромную боль, от которой срывался голос.
— Я долго не могла с этим смириться, но в тот день, когда малютка из «ангельской колыбели» сжала мне руку, я... я почувствовала, что чем-то очень помогла этому ребенку. Я будто получила подтверждение, что не зря живу, пусть мне и не доведется родить и воспитать собственных детей...
— Это правда, — прошептала Лиза. — Вы ее действительно спасли.
— А она счастлива, ваша подруга? Как у нее сложилось после удочерения?
Согнутыми большими пальцами Лиза вытерла глаза и наконец повернулась к собеседнице, сразу встретив настойчивый взгляд добрых карих глаз.
— Мне непременно нужно знать, — Дженни Марсден стукнула себя в грудь маленьким кулачком. — Этот случай оставил след у меня на сердце. Я не перестаю гадать, как она там, поэтому храню эту фотографию. А когда вы вдруг позвонили после Рождества и попросили о встрече, это походило на некий знак... — Старая медсестра справилась с собой и продолжала: — Я сразу почувствовала — с ней все в порядке, «ангельская девочка» жива и в поисках правды возвращается туда, где все началось. Пусть это покажется странным, но я вот так и подумала: моя ангельская девочка возвращается домой, к истокам. Круг завершается.
Лиза не сразу смогла вернуть себе самообладание.