II
Лиза смотрела вслед Дженни Марсден, исчезающей в тумане и вечерней мгле, и думала, что старая медсестра права — тайна держит человека в плену. Тайна обладает немалой силой, коль скоро ее раскрытие угрожает положению и связям человека. Тайна прошлого Лизе выставляла ее жертвой, и от этого опускались руки, потому что копы — и в ее отделе расследований сексуальных преступлений, и в убойном, куда она мечтала перейти, — обладают превосходным чутьем на свежую кровь и незатянувшиеся раны. Как стая волков, они готовы наброситься на слабое звено в своей цепочке и покончить с ним — первобытный инстинкт выживания, ибо стая ровно настолько сильна и быстра, как ее слабейший представитель. А без своей стаи копу не выжить.
С нелегким существованием единственной женщины в отделе Лиза справлялась просто: если кто-то угрожал или задирал ее, она сразу била кулаком в нос (это эффективно сдерживало женоненавистников вроде Харви Лео). Но как раз поэтому она и не горела желанием делать свой очень личный секрет всеобщим достоянием. Служебное расследование по факту применения чрезмерной силы еще не завершено, и Лизе меньше всего хотелось прослыть воплощением полицейской жестокости: в родном управлении и пальцем не пошевельнут, чтобы ей помочь. Полиция Виктории и без того не знает, как обелить свою репутацию после скандальной утечки в СМИ секретной информации по делу Спенсера Аддамса.
Дженни Марсден скрылась за углом, и Лиза побрела по мощеному переулку, задержавшись перед тускло освещенным служебным входом. Закрыв глаза, она вдохнула запах дождя, впитывая звуки города и стараясь мысленно перенестись на тридцать два года назад, чтобы вспомнить, что случилось перед тем, как ее посадили в бэби-бокс.
Туман и дождевая влага окутывали ее плащом. От мокрых булыжников поднимался своеобразный металлический запах, ассоциировавшийся у Лизы с падавшим снегом.
Но память молчала.
Тогда девушка поднялась по ступенькам собора и потянула на себя тяжелую деревянную дверь. Внутри собор был огромен и величествен. Мигали свечи, тянясь маленькими золотыми язычками к витражам и густым теням под сводами. Над алтарем распятый Иисус поник головой в терновом венце с длинными острыми шипами; руки и ноги пригвождены к кресту. Лиза напрягала память, силясь услышать чудесное меццо-сопрано, выводившее «Аве, Мария» в тот роковой сочельник, — тот самый гимн, который пела, раскачиваясь на стуле, ее потерявшая рассудок приемная мать в психиатрической лечебнице Маунт-Сент-Агнес. От этого пения у Лизы пробудились непонятные мрачные воспоминания, дремавшие в самой глубине души.
Она начала повторять про себя: «Аве, Мария, грация плена, доминус текум...», но в ушах эхом отдавались странные польские слова: «Утекай, утекай! Вскакуй до шродка, шибко! Шеди тихо! (Убегай, убегай! Забирайся сюда! Сиди тихо!)»
Голос был женский. Значит, какая-то женщина кричала ей, маленькой, забираться в «ангельскую колыбель» и сидеть как мышка, чтоб ни звука? Лизе вспомнился рассказ приемного отца, Джозефа Уайта:
— На портрете, который мы с твоей матерью увидели в газетах, ты казалась копией нашей четырехлетней Лизы, погибшей в Италии в восемьдесят четвертом году. Такие же русые волосики, тот же возраст, а главное, ее — в смысле, тебя — нашли у собора, в котором пела твоя мать, почувствовавшая в молитве некую связь с тобой. Она была убеждена, что это ты, что тебя вернули под Рождество, как Божественного младенца в яслях. Твоя мать увидела в этом знак свыше и сразу поверила, что ангелы принесли нашу Лизу обратно, и мы должны сделать все, чтобы удочерить тебя и с полным правом привести домой...
Среда, 3 января
Лиза проехала через висячий мост Лайонс-Гейт. Дворники скрипели, очищая стекло от слоя влаги, — моросил зимний дождь. В полдвенадцатого утра машин было сравнительно немного. Внизу отливали металлом воды залива Беррард. Слева, у пляжей Китсилано и Спаниш-банкс, больше десятка грузовых судов стояли в тумане, ожидая возможности войти в порт — ванкуверские грузчики бастовали уже вторую неделю. Справа, почти неразличимый в такую погоду, угадывался белоснежный американский вулкан Бейкер, зато впереди, на другом берегу залива, четко вырисовывались лесистые склоны Норд-Шор — лучи солнечного света иногда пробивались сквозь облака, плывшие над зеленым морем. Снежные шапки гор сверкали идеальной белизной.
Вдова ванкуверского детектива Арнольда Войта жила у своей дочери на склоне одной из этих гор. Войту в восемьдесят шестом поручили расследовать дело «ангельской колыбели».
Под тихую музыку на волне «Си-би-си» Лиза в прокатном «Ниссане Альмера» свернула на Марин-драйв. Служебную «Краун Вик», в числе прочего, тоже пришлось сдать, при этом Лизе обязали каждый рабочий день отзваниваться в управление — ей ведь продолжали платить по прежней ставке. «Отстранение — это тебе не отпуск», — подчеркнул сержант Мэтью Веддер.
Она с волнением думала о выводах независимой комиссии, решение которой не только может перечеркнуть ей карьеру, но и упечь под суд. Елизавета Уайт, коп до мозга костей, боялась даже представить, каково будет превратиться в обвиняемую.
Чтобы отвлечься, она нажала на «иконку» хэндс-фри на контрольной панели и снова набрала Мэддокса — пока только он знал о том, что Лизу когда-то нашли в ванкуверском бэби-боксе. Ей хотелось поделиться тем, что она узнала от медсестры. Вчера Лиза звонила ему из гостиницы, но всякий раз попадала на автоответчик.
Не прозвонив и сигнала, телефон сразу переключился на голосовую почту. Лиза ехала по Марин-драйв, слушая записанное приветствие Мэддокса. Остановившись на красный свет, она начала надиктовывать сообщение:
— Мэддокс, это я. Слушай, позвони мне! Я еду к вдове Войта в Норт-Шор. Ванкуверская полиция освобождала архивные помещения и уже уничтожила старые вещдоки...
Лиза закончила звонок с тягостным чувством. Ей не хватало Мэддокса, и от этого становилось не по себе. Она не желает по кому-то тосковать, не нужно ей никаких привязанностей! Пальцы крепче сжали руль. Увидев на светофоре зеленый, Лиза нажала на газ. Вечером они в любом случае увидятся — Мэддокс заказал столик в «Голове короля» по случаю ее «дня рождения». Фарс условного праздника стал положительно нестерпимым после того, как Лиза увидела бэби-бокс. Ведь на самом деле никто не знает, когда она родилась и у кого! Супруги Уайт просто ткнули пальцем в календарь — им, видишь ли, показалось, что начало ее новой жизни должно примерно совпадать с началом года, но третье января уже чуточку отстоит от новогодних праздников, значит, у девочки будет свой «особый» день...
Лиза свернула налево, в Лонсдейл, невольно думая о своих приемных родителях. Она с Мириам и Джозефом Уайт жили тут, в Норд-Шор, до окончания процедуры удочерения. Отец рассказал, что социальный работник и детский психолог наведывались по нескольку раз в неделю, а речевой терапевт заново учила Лизу говорить и занималась с ней английским. К тому времени взрослые начали подозревать — либо малютка росла в иной языковой среде, либо до нее никому не было дела.
«Утекай, утекай! Вскакуй до шродка, шибко! Шеди тихо!»
Лиза откуда-то знала смысл застрявших в памяти слов: «Беги, беги! Забирайся сюда, внутрь!»
Теперь она не сомневалась, что в детстве понимала по-польски и что голос, в панике заклинавший ее сидеть тихо, принадлежал матери или женщине, заботившейся о ней как мать.
Дорога пошла в гору. После поворота Лиза сбросила скорость и сверила адрес на столбе, отмечавшем начало крутой аллеи. Да, вдова Арнольда Войта живет здесь. Девушка подъехала к большому бревенчатому дому, выкрашенному бледно-серой краской, и остановилась у гаража.
Охваченная волнением и ожиданием, она глядела на дом. Сейчас она лично встретится с женой полицейского, который занимался поисками ее родных три десятилетия назад.
— Входите, пожалуйста, я Шэрон Фаррадей, мама вас ждет! — Дверь открыла хрупкая брюнетка с небрежным понитейлом, который, однако, украшал обладательницу: выбивающиеся вьющиеся пряди красиво обрамляли лицо. — Проходите к ней сюда.
Сняв ботинки и пальто, Лиза прошла за Шэрон Фаррадей в гостиную с деревянным полом, сводчатым потолком и стеклянной стеной, за которой открывался вид на раскинувшийся внизу город и залив Беррард. Верхушки небоскребов торчали из плотной тучи, опустившейся на Ванкувер. На полу среди разбросанных игрушек сидела очаровательная шалунья лет трех в штанишках с помочами и фланелевой рубашке. Светло-русые волосики были заплетены в косички.
— Привет, — произнесла девочка, с интересом уставясь на Лизу круглыми голубыми глазками.
— Кайли, это Лиза Уайт, — сказала Шэрон. — Она пришла в гости к бабушке.
— А у меня динозавр, смотри! — Кайли протянула Лизе пластмассовую игрушку. — Он бронтозавр!
— Ясно, — Лиза нагнулась и оглядела игрушку.
— Мне на Рождество подарили. А тебе что подарили?
Лиза улыбнулась, вспомнив, как в сочельник занималась любовью с Мэддоксом на его яхте. Бушевал шквал, по палубе лупил дождь...
— Ну, динозавра мне точно не подарили.
— Жадины! — расплылась в улыбке Кайли, сморщив веснушчатый носик.
— Да уж, — выпрямившись, Лиза загляделась на фотографии на каминной полке. Счастливая семья — мама, папа и дочка, а в соседней рамке — пожилой человек с буйной седой шевелюрой, с удочкой в руке, обнимающий за талию худенькую женщину с серебристыми волосами и искренней улыбкой.
Лиза кивнула на фотографию:
— Ваши родители?
— Да, — ответила Шэрон. — Великий детектив и его домохозяйка-жена.
Девушка невольно взглянула на Шэрон, удивившись прорвавшейся в голосе обиде.
Хозяйка смущенно повела плечом:
— Я не хотела быть резкой, но знаете, когда человек работает в отделе тяжких преступлений... Этого не объяснить. Я практически не видела отца, пока три года назад он не вышел на пенсию, а у меня уже своя семья, я давно выросла. А на пенсии он прожил всего полтора года... — голос Шэрон дрогнул, глаза потемнели: — Вот так ждешь, ждешь заслуженного отдыха, мечтая насладиться жизнью и общением с детьми, а тут раз — и все, песня кончилась...
— Хочешь поиграть? — перебила Кайли. — Я тебе тираннозавра дам!
Лиза некоторое время смотрела в глаза Шэрон, потом перевела взгляд на Кайли. В этом возрасте окровавленную Лизу затолкали в бэби-бокс. В галлюцинациях ее преследует похожая малышка в розовом платье... По спине побежали мурашки, и Елизавета Уайт стряхнула с себя оцепенение:
— Сейчас не могу, Кайли, меня твоя бабушка ждет.
Шэрон указала на лестницу:
— К маме туда. — Понизив голос, она добавила: — Память у нее уже не та, что раньше, она иногда заговаривается и очень расстраивается, если не помнит. Вы уж с ней помягче.
— Конечно, — отозвалась Лиза, стараясь не выдать разочарования, и пошла вниз по деревянным ступеням.
— Надеюсь, вы любите овсяное печенье — мама все утро печет! — прибавила Шэрон.
Внизу дверь была приоткрыта. Лиза постучала и заглянула внутрь:
— Миссис Войт, здравствуйте, можно к вам?
Миниатюрная старушка с серебристыми волосами, в которой Лиза узнала женщину с фотографии, выглянула из-за угла. На ней был оранжевый фартук с огромными фиолетовыми баклажанами.
— Я Лиза, — представилась Уайт, проходя в кухню-гостиную.
— Очень приятно, Ванда, — с английским акцентом ответила старушка. Рука у нее оказалась холодной и маленькой, как птичья лапка. — Арнольд был бы счастлив, что вы заинтересовались этим делом. Тайна девочки из «ангельской колыбели» не давала ему покоя до самого конца...
— Через несколько лет после «ангельской колыбели» им с Арни досталось... очень трудное дело. В парке Стэнли бесследно пропал восьмилетний мальчик — точно в воздухе растворился. Арни и Руфус в составе оперативной группы вели поиски — и нашли, на свою голову. Всего в квартале от парка. Они проводили обыск в большом доме, где квартиры сдавались в аренду, — одного тамошнего жильца видели за разговором с мальчиком непосредственно перед исчезновением. Дома его не оказалось, но управляющий впустил Арни и Руфуса в квартиру, сообщив, что жилец не появлялся с того дня, как мальчик пропал. Пока Арни разговаривал с управляющим, Руфус открыл холодильник посмотреть на продукты, проверить, действительно ли мужчина не заходил уже несколько дней...
Ванда замолчала, но с усилием заставила себя продолжать:
— А оттуда на пол с глухим стуком возьми и выпади плотно набитый черный пакет для мусора. В нем и оказался пропавший мальчик. Руфус потом признался, что доконал его именно мусорный пакет: бедного ребенка сунули в мешок, как отходы на выброс... Руфус все повторял как заведенный — ну зачем, зачем мешок, если все равно в холодильник затолкал?
Наступило молчание. Дождь за окном усилился, намокшие ветви кипариса клонились к земле.
— Руфус так до конца и не оправился, — отрывисто сказала Ванда. — Вот такая у полицейских работа в этом городе... Через несколько лет он привел дела в порядок, перестирал всю свою одежду, ровно составил обувь в шкафу, а потом пошел и лег на рельсы в Норт-Ванкувере. Тогда-то Арни наконец подал в отставку... Люди не понимают, как работа детектива сказывается на человеке и его семье. Они не знают, как мы на цыпочках обходим уродливую сторону этой профессии, перепады настроения, приступы депрессии, пьянство... — Старушка невидящим взглядом смотрела в окно. — Когда Арни возвращался после тяжелой смены, я не могла поговорить с ним по несколько часов. Он ложился на диван, включал телевизор — неважно, что — и пил пиво, постепенно приходя в себя. Замужем за ним было нелегко, но я любила Арни. — Ванда посмотрела на гостью: — Мне его не хватает.
У Лизы сжалось сердце при виде боли в глазах Ванды Войт. Поколебавшись, она нерешительно накрыла маленькую ручку старухи своей рукой.
— Примите мои соболезнования, — сказала она.
Ванда глубоко вздохнула:
— Простите, вы ведь приехали поговорить о другом... — Она высвободила руку, нашла в кармане платок, высморкалась и встала: — Я попросила Шэрон принести папины коробки из подвала. Они у выхода в сад, можете забрать.
— Какие коробки?
— Вон те, — Ванда пошла к стеклянным раздвижным дверям.
С бешено забившимся сердцем Лиза вскочила на ноги и кинулась за ней.
Ванда обошла диван и указала на две большие картонные коробки, какие в ходу в архивах. Коробки были заклеены желтым скотчем, а сверху черным фломастером жирно выведено: «Дело неизвестной из Сент-Питерс № 930155697—2, коробка № 1».
Потрясенная Лиза наклонилась и сдвинула верхнюю коробку.
«Дело неизвестной из Сент-Питерс № 930155697—2, коробка № 2».
Она подняла глаза на Ванду:
— Это что, вещдоки по делу девочки, найденной в «ангельской колыбели»?!
— Я же говорю, Арни так и не смирился с поражением. Он до конца жизни строил версии и гадал, может, когда девочка вырастет, она вернется и будет расспрашивать. Он знал, что ее удочерили, она попала в хорошую семью. Арни даже несколько раз звонил приемному папаше, узнать, как развивается малютка и не вспомнила ли она что-нибудь о той ночи или о прежней жизни, не сталкивалась ли приемная семья с чем-то подозрительным. Арни надеялся, что родственники девочки все же объявятся, но никто так и не пришел. Ему не удалось найти ни родню малютки, не тех, кто стрелял у собора. Когда Арни узнал, что старые вещдоки начали уничтожать, он поехал и забрал коробки. Вообще-то это нарушение правил — все подлежало сжиганию при свидетелях, но в коробках нет ничего ценного, оружия тоже нет, поэтому Арни разрешили их взять. Он сказал, что самостоятельно поработает над расследованием, и привез коробки домой.
— И как, продвинулся хоть немного?
— Листал папки, вынимал какие-то листки, куда-то ездил и кого-то расспрашивал. Потыкался, потыкался и снова заклеил коробки. Дом после его смерти я продала, но часть вещей перевезла и поставила в подвале.
Лиза не могла оторвать взгляд от картонных коробок. В животе все мелко дрожало.
Неужели такое возможно?
Неужели здесь лежат улики, о которых рассказывала Дженни Марсден? Результаты лабораторных анализов образцов крови, отпечатки пальцев, отчеты баллистиков, отчет медсестры о наличии или отсутствии следов изнасилования у найденыша? Биологические следы, которые можно отправить на повторный анализ и выделить ДНК?
— Мне кажется, Арни отдал бы их вам, — тихо сказала вдова. — Он бы порадовался, что кто-то продолжает поиски.
С колотящимся в горле сердцем Лиза смотрела на коробки, будто перед ней разверзся портал в прошлое.
И в будущее.