III
Уайт подалась вперед:
— А вы не помните случай, когда в ночь под Рождество в «ангельской колыбели» оставили довольно взрослую девочку? У собора была перестрелка, крики, визг покрышек. Может, полиция вас тоже опрашивала?
Китаец свел брови, и его взгляд стал далеким, отсутствующим.
— Да. Это был важный день, как можно забыть. Перестрелка, ребенок... В газетах писали, что произошла бандитская разборка.
— А вы сами что-нибудь видели?
— Я — нет, я был на кухне. Мы закрывались поздно, после полуночи. В «Розовой жемчужине» кушали врачи, медсестры, санитары. Некоторые брали навынос, перекусить между сменами. За кассой в ту ночь стояла моя бабушка, вот она кое-что видела. Но она умерла много лет назад.
Лиза еле усидела на месте от адреналина:
— А что она видела?
В глазах старого китайца появилась осторожность. Он покосился на дверь. Лиза успокоительно положила руку ему на запястье:
— Пожалуйста, мне очень нужно знать! Моя подруга попросила меня разобраться в этом старом деле с «ангельским» подкидышем...
— Вы журналистка?
— Нет.
— Тогда из полиции?
— Я веду собственное расследование, — ответила Лиза. — Ищу родственников девочки по просьбе подруги.
Китаец оценивающе смотрел на нее в упор. Лиза, еле сдерживаясь, заставила себя спросить спокойнее:
— Ваша бабушка давала показания полиции?
Старик медленно покачал головой, словно не решив, доверять собеседнице или нет.
— Она не знала английского и недолюбливала полицию. Или лучше сказать, сторонилась. После Китая она боялась полицейских. Но нам она рассказала, что видела в ту ночь.
— Кому — нам? — тут же спросила Лиза.
— Мне, моей сестре, матери, отцу и брату. Бабушка стояла вон там, лицом к витрине, там тогда была касса, — старый китаец показал на конец прилавка напротив двери. — Снизу окна до половины закрывали красными шторами, чтобы прохожие не разглядывали посетителей, занятых едой... Дело шло к полуночи, но колокола на соборе еще не начали звонить, когда бабушка увидела женщину.
Сердце Лизы бешено забилось.
— Какую женщину?
— В платье. Она бежала через дорогу к переулку между больницей и собором, а на бедре, сбоку вот так, несла ребенка.
— Того, которого потом нашли в бэби-боксе?
— Я думаю, да. Бабушка и моя мать обратили внимание, потому что женщина была без пальто, хотя стояла зима и начинался снег. Из-за занавески бабушка разглядела женщину только сверху и приметила ребенка у нее на бедре. Она поспешила к окну, но беглянка уже скрылась в переулке. И тут — бабушка как раз стояла у окна — раздались крики, и вон оттуда выбежали двое мужчин, — старик показал налево от входа. — По словам бабушки, они гнались за женщиной с ребенком, размахивали пистолетами и тоже были без верхней одежды.
Во рту Лизы пересохло.
— А как выглядела эта женщина? — хрипло спросила она.
— Моя бабушка разглядела только длинные темные волосы. Вроде бы молодая.
— А мужчины какие были?
— Здоровые, мускулистые. Они тоже скрылись в переулке, и сразу начались выстрелы, но их заглушили колокола. Бабушка еще расслышала вдали визг шин, и мимо окон на большой скорости проехал черный фургон. Хотя фургон, может, и ни при чем, говорила бабуля. Только к утру, когда съехались журналисты и полицейские и у ресторана собралась толпа, мы узнали, что в «ангельской колыбели» нашли ребенка.
От звонка мобильного она так и подскочила и сразу нажала кнопку на контрольной панели, не сомневаясь, что звонит Мэддокс.
— Уайт, — машинально назвалась она, едва не прибавив «отдел расследования сексуальных преступлений».
— Веддер, — послышалось в трубке, и Лиза замерла. Веддер был главой ее отдела и непосредственным начальником Лизы последние шесть лет. Именно через Веддера независимая комиссия предпочитала общаться с Уайт.
— Сэр? — отозвалась Лиза, поспешно поднимая стекло.
— Можешь подъехать сегодня в управление? Выводы комиссии готовы, внутреннее расследование тоже закончено. Нужно встретиться и обсудить.
На долю секунды Лиза лишилась дара речи. Кашлянув, она спросила:
— И что там вывела комиссия?
— Это мы тебе скажем при встрече. Да, и приведи с собой представителя профсоюза.
Черт!.. Глаза у Лизы защипало. Она с силой потерла лоб.
— Я сейчас в очереди на паром в Цавассене, — медленно сказала она. — Если втиснусь на следующий рейс, буду у вас в кабинете в начале шестого. Сейчас позвоню Мардж Бьюченан и узнаю, может она в это время или нет.
— Мне перезвони, когда с Бьюченан договоришься.
— Сэр, а кто это «мы», вы сказали?
— Я и Флинт.
Лиза выругалась про себя. Инспектор Мартин Флинт возглавлял управление специальных расследований, куда входили отдел расследования сексуальных преступлений, отдел по борьбе с сексуальной эксплуатацией, отдел, занимавшийся рецидивистами, и отдел по борьбе с домашним насилием и сексуальными домогательствами. Все, ей конец — точно уволят.
Пульс у Мэддокса участился. Наконец-то хоть что-то, с чем можно работать!
— Гражданство?
— Я из Алжира. Мать была алжиркой, отец — французский гражданин. У меня французский паспорт, постоянно проживаю в Париже.
Вот чем объясняется ее акцент!
— Но называете вы себя Зайной? — уточнил Мэддокс.
— Так женственнее. Я считаю себя женщиной и в настоящее время прохожу гормональную терапию. Операция состоится позже.
Вот и вскрылась истинная причина сегодняшней встречи. В хаосе штурма «Аманды Роуз» полицейские, производившие аресты, не разобрались, что Зайна, родившаяся мужчиной, считает себя женщиной, поэтому ее поместили в мужскую камеру на общих основаниях. В первую же ночь Зайну изнасиловали и сильно избили; теперь она содержалась в одиночной камере. Липманн засыпал жалобами различные организации, в том числе комитет по правам человека, требуя перевода своей подзащитной в женскую тюрьму, однако соображения безопасности взяли верх над существующими правилами содержания под стражей трансгендеров. Учитывая более чем вероятное участие Зайны в похищении, изнасиловании, переправке, пытках, психологическом насилии, приучении к наркотикам и незаконном удержании несовершеннолетних девочек на борту «Аманды Роуз», ей придется нелегко в любой тюрьме. Однако ради перевода в женскую среду Зайна готова была заговорить.
— Где ваши документы, удостоверяющие личность, где паспорт? — спросил Мэддокс. — На «Аманде Роуз» мы их не нашли.
Зейден Камю взглянул на своего адвоката. Липманн еле заметно кивнул.
— Мадам Ви велела мне положить наши документы в водонепроницаемую сумку, добавить что-нибудь для веса и выбросить за борт.
— Когда она приказала вам это сделать?
— Когда полицейский спецназ начал штурм яхты.
— Каким образом вы выбросили сумку в воду? — спросил Мэддокс. — Из окна в кабинете вашей мадам?
— Совершенно верно, из иллюминатора в ее кабинете.
— Опишите сумку.
— Герметичная, непромокаемая. Черная, с маленьким оранжевым логотипом сбоку.
— Размер?
— Объем пять литров.
— А зачем же за борт-то?
— Мадам Ви считала, что молчание и анонимность — самая безопасная тактика в случае допроса. А еще она хотела сохранить документы на случай, если мы в обозримом будущем сможем достать сумку с помощью дайвера.
— В сумке есть что-нибудь, кроме ваших паспортов?
Глаза Зайны блеснули. Липманн провел рукой по блокноту — условный знак.
— Да.
— Что еще лежит в сумке?
— Другие документы, тоже удостоверяющие личность.
Мэддокс записал себе эту информацию и описание сумки. Надо будет отправить полицейских дайверов понырять вокруг «Аманды Роуз». Разобравшись с этим немаловажным вопросом, Мэддокс попросил:
— Назовите официальное имя и гражданство мадам Ви.
Зейден Камю напрягся, впервые выдав волнение. Мэддокс не сводил с него взгляда и заметил, как в бесцветных глазах трансгендера шевельнулся страх. Старая сутенерша все еще имела власть над Зайной — и над другими своими работничками. Пока таинственная престарелая мадам не открыла полиции ничего, а в базе данных не оказалось ни ее отпечатков, ни Зайны. Установление личности мадам Ви стало бы значительным шагом вперед.
— Отвечайте, — тихо подсказал Липманн.
Мардж Бьюченан, представительница профсоюза, ждала Лизу у входа в управление, спасаясь от дождя за резным тотемным столбом, служившим символической опорой крыши.
— Спасибо, что приехали, — сказала Лиза, проходя мимо Мардж, и рванула на себя стеклянную дверь. Она не могла сейчас смотреть в лицо Бьюченан, неутомимо и самоотверженно сидевшей с ней на всех допросах комиссии, советовавшая не отмалчиваться, помогавшая найти адвоката. Сейчас девушка сомневалась, что не воспользоваться правом не свидетельствовать против себя было правильным решением, потому что, отвечая на вопросы, она вынуждена была признаться: во время перестрелки со Спенсером Аддамсом с ней случилось помрачение сознания, и она не помнит, как и отчего разрядила в негодяя всю обойму. Последнее, что ей запомнилось, — маленькое светящееся пятнышко за спиной Аддамса, призрачная девочка в розовом платье, являвшаяся ей в галлюцинациях. И Лизе сорвалась — важнее всего вдруг стало защитить малютку от Аддамса. Конечно, о галлюцинации Лиза умолчала, сказав членам комиссии, что ничего не помнит после первого выстрела. Либо ей поверили, либо пришли к выводу, что она лжет. Оба варианта были так себе.
От волнения лицо молодой женщины исказилось. Она опустила голову, уставившись в песок.
– Она была такой маленькой, – тихо сказала она, – и такой одинокой, просто лежала себе на песке. Такие же кроссовки носит моя дочка. Получается, эта девочка... была... ровесницей моего ребенка.
– А сколько вашей дочке, миз Чамплейн?
– Три годика.
Лиза сглотнула. Сидевший ближе к ней мужчина тихо выругался.
– Малышка совсем, – сказал он. – Как такая малышка могла лишиться ножки? И где, черт побери, остальное?
Камера вновь переключилась на тележурналистку.
– Пресс-секретарь королевской канадской полиции, констебль Энни Ламарр, подтвердила, что это кроссовка бренда «Ру-эйр-покет» для девочки, девятый размер, на левую ногу, и – да, там действительно находятся останки ножки ребенка. Находка отправлена в коронерскую службу Британской Колумбии для подробного исследования. Коронерская служба от комментариев отказалась, ограничившись заявлением, что следствие ведется, однако нашему телеканалу удалось выяснить, что такие «Ру-эйр-покет» с высоким верхом выпускались только с восемьдесят четвертого по восемьдесят шестой год, после чего компания начала производить новую, модифицированную модель «Ру-эйр-лифт»...
На экране снова возникла кроссовка. К горлу Лизы отчего-то подступила тошнота. Тележурналистка продолжала:
– Некоторые из найденных ступней удалось идентифицировать – они принадлежали людям с психическими заболеваниями, которые, вероятно, спрыгнули с одного из многочисленных мостов в тех районах. Обладатели еще трех ступней, как установило следствие, скончались от естественных причин. Выдвигаются различные теории – кто-то считает, что кроссовки и ботинки с их ужасным содержимым пересекли Тихий океан вместе с азиатским цунами, или же это останки пассажиров или пилотов легкомоторных самолетов, разбившихся над Внутренней гаванью. Есть и такие, кто предполагает, что отрубленные ноги, простите за каламбур, – дело рук серийного маньяка. Независимо от того, какая версия верна, больше никаких фрагментов тел отыскать не удалось... – журналистка помолчала. Камера неожиданно взяла ее лицо крупным планом. – Однако новый страшный подарок моря – детская кроссовка, выпущенная больше тридцати лет назад, – выбивается из общего ряда подобных находок...
Лиза огляделась – в пабе словно стало сумрачнее и холоднее. Ей показалось, будто за ней следят, но все смотрели на экран. Ощущение надвигающейся беды, посетившее ее на переправе в Цавассене, усилилось. Снаружи завывал ветер, и дождь хлестал по сводчатым окнам.
Как ужаленный, человек повернулся к телевизору и уставился на изображение замурзанной кроссовки во весь экран. Бледно-лиловая, детская. Внутри что-то серо-желтое, вроде грязного воска. В грудь просочились ледяные струйки. Бросив ручку, человек схватил пульт и прибавил звук, слушая рассказ тележурналистки, как возле дамбы у паромной переправы в Цавассене нашли кроссовку для маленькой девочки, девятого размера и на левую ногу. Во рту у него разом пересохло.
– ...Однако нашему телеканалу удалось выяснить, что такие «Ру-эйр-покет» с высоким верхом выпускались только с восемьдесят четвертого по восемьдесят шестой год...
Звуки сливаются, изображение начинает рябить. Человек с силой зажмуривается и открывает глаза. Камера уже переключилась на тележурналистку. Он пытается справиться с вставшим в горле комом, не в силах остановить стремительно раскручивающиеся воспоминания.
Топот маленьких ног. Мельканье розового и фиолетового. Сочная зеленая трава... Солнечные зайчики, трели смеха... Напевный детский стишок...
Крики. Повсюду кровь. Ловушки для крабов.
Рыбы, поедающие плоть...
Время растягивается, как эластик. Человек уже не слышит телевизор: перед ним, будто выжженные на сетчатке негативом, глаза ребенка – чистые, голубые, круглые и сияющие от восторга, когда она открывает коробку и видит новенькие кроссовки, бледно-сиреневые «Ру-эйр-покет», обернутые тонкой шелковистой бумагой.
«Но это невозможно, этого не может быть! Спустя столько лет... Только не перед слушанием о моем условно-досрочном освобождении! Это совпадение. Это наверняка совпадение!»
На экране уже другой журналист рассказывает о палаточном лагере демонстрантов в центре Ванкувера. Человек встает, подходит к раковине и открывает кран, пустив горячую воду и дождавшись почти крутого кипятка. Он умывается, с силой, не жалеючи, растирая лицо. Едкое тюремное мыло щиплет глаза. Выключив воду, человек, схватившись за раковину, медленно поднимает глаза к небьющемуся зеркалу, привинченному к стене. Из зеркала на него глядит лицо. Это не он – не то лицо, которое он привык представлять, думая о себе. У человека в зеркале цвет лица желтоватый, нездоровый, особенно на фоне красной тюремной рубашки. Обвисшие веки в морщинах – кожа по краям совсем вялая, но глаза еще способны видеть давние-давние события. И сейчас они видят темную тень, маячащую за спиной человека в зеркале. Тень, от которой ему не убежать и не забыть, как ни старайся.
«Это ничего. Успокойся. Для меня это разницы не сделает. Это совпадение».
Однако, если есть хоть что-то для повторного анализа, это может вывести ее на след, а новые улики, которые непременно обнаружатся в ходе расследования, уже можно будет использовать в суде. Лиза мыслила как сыщик – ей требовались не только ответы, но и возмездие негодяям со стороны закона. С маленькой «Джейн Доу» – с ней, с Лизой– поступили ужасно. Вооруженные мужчины гнались по заснеженной улице за молодой женщиной с длинными темными волосами. Возможно, это была ее мать. Малютке резанули по лицу чем-то острым – ее платье и даже матрац в бэби-боксе оказались залиты кровью, а на кофте, которой укрыли ребенка, нашлись сравнительно свежие следы мужского семени. Свидетели слышали выстрелы, визг покрышек – возможно, от фургона, который скрылся от больницы на большой скорости, увозя пойманную темноволосую беглянку, не исключено, что уже мертвую.
Единственное утешение – темноволосая женщина спасала девочку, не жалея себя. Значит, она ее любила.
Малютку не бросили, не подкинули чужим людям – ее старались защитить.
Принтер зажужжал. Лиза отошла проверить, как там ее маркерная доска. Меламиновые листы держались крепко – клей почти высох. Крупными черными буквами Паллорино вывела наверху: «Дело «ангельской колыбели» от 1986 года», а ниже переписала номер дела, присвоенный ванкуверской полицией: «№ 930155697—2, неизвестная из Сент-Питерс».