Глава 1.
Лето в этом году выдалось особенно тёплым. Воздух стоял густой, почти медовый, пропитанный ароматом лип, горячего асфальта и мятного чая, который мама заваривала по утрам. За окном лениво жужжали шмели, и где-то во дворе играли дети — голоса их то всплывали, то исчезали в раскалённом мареве дня.
Сквозь приоткрытое окно в комнату проникал солнечный свет — не резкий, не обжигающий, а мягкий, будто выцветший. Он ложился на пол тёплыми пятнами, касался фотографий, книг, подушки на подоконнике. Лето держало её в своих руках в самый последний раз — и отпускать не хотело.
Пол был устлан одеждой — топами, джинсами, футболками, которые она перебирала, не зная, что взять, а что оставить. Всё казалось нужным, всё было связано с воспоминаниями. Вот эта толстовка — в ней они с Дейзи ночью бегали за пирожными, тайком от мамы. А это старое колье — папа подарил на день рождения, когда Энджел исполнилось четырнадцать. Она даже тогда подумала, что оно чересчур взрослое.
В углу стоял чемодан — большой, черный, с поцарапанными колёсами. Он пах чужими дорогами и пустыми вокзалами. Собирать его было всё равно что вырывать себя из привычной жизни.
На коленях у Энджел лежала фотография — пожелтевшая, с немного стертыми краями. На ней были они вчетвером: мама, папа, она и Дейзи, ещё совсем малышкой. Мама смеялась, с растрёпанными от ветра волосами, папа обнимал их обеих, а она держала в руках воздушный шар. Тогда ей было девять. Это был один из тех редких дней, когда всё было легко. И когда он был ещё жив.
— Я ведь всего на 7 часов езды... — тихо прошептала она, глядя на своё детское лицо. — Но почему кажется, будто навсегда? Она не плакала. Внутри всё будто застыло. Как вода перед тем, как начнёт кипеть.
Дейзи уже давно уснула. Перед сном прижалась к ней и прошептала: «А ты вернёшься?». Она кивнула и погладила её по голове. Только потом, когда Дейзи уже спала, сжала ладонь, будто всё ещё держала её руку. Мама ходила по кухне, притихшая. Не плакала, не говорила ничего лишнего. Только гладила её одежду и аккуратно складывала в стопки, словно этим могла продлить момент.
Фотографию она убрала между страниц старой книги — «Маленький принц», папа читал её вслух, когда Энджел болела. Иногда, даже когда он уже не мог долго говорить, просто открывал наугад и читал шёпотом.
Чемодан был почти собран. Осталось только дождаться утра. И отпустить.
Утро было покрыто тонким, серебристым туманом, будто сам Сиэтл решил укутаться в одеяло и спрятать лицо, чтобы не смотреть ей вслед. Воздух был сырой, прохладный, пахнущий кофейными зернами, мокрым асфальтом и увядающими цветами в клумбах у дома. Над крышей пролетали вороны, лениво крича — как будто тосковали вместе с ней.
Джулиет везла машину молча. Её руки крепко сжимали руль, костяшки побелели. Она смотрела прямо перед собой, ни на мгновение не отвлекаясь, будто если отвернётся — потеряет равновесие. Иногда её подбородок подрагивал, совсем чуть-чуть, почти незаметно, но Энджел видела.
Сзади, на заднем сиденье, Дейзи прижалась к Энджел. Головка уткнулась в плечо, пальцы сжали её ладонь крепко-крепко. Ни слова. Только тепло её ладони и маленькие всхлипы, которые девочка пыталась прятать, уткнувшись в рукав её толстовки.
— Ты не забыла зарядку? — вдруг спросила мама, голосом, который выдал усталость. Но не физическую — ту другую, внутреннюю, неизлечимую.
— В ручной клади, — ответила Энджел, глядя на улицы за окном. Последний взгляд на дом, на знакомые улицы, на остановку, где они с папой когда-то ждали автобус и ели мороженое, торопясь, чтобы не растаяло.
Аэропорт появился внезапно, как из ниоткуда. Стеклянный, высокий, шумный. Мир, где всё движется слишком быстро. Здесь никто никого не ждёт — только провожают и улетают. У входа Джулиет помогла вытащить чемодан. Он скрипел колёсами по бетонному полу, будто жаловался, будто понимал: он увозит её от дома. Дейзи шла рядом, всё ещё держась за руку. Запах аэропорта был особенный — смесь кофе, свежей выпечки, дезинфекции и чужих духов. Люди торопились, смеялись, целовались, прощались. Кто-то ждал. Кто-то убегал. А Энджел — стояла, будто внутри неё что-то застряло.
Мама заполняла документы у стойки регистрации, а Энджел смотрела на неё. Уставшее лицо, вечно собранная прическа, пальцы, дрожащие от напряжения. Эта женщина одна держала их всех на плаву. С тех пор как не стало отца, она не позволила себе ни одного падения. Только теперь, в эти последние минуты, на её лице начали появляться трещинки. Дейзи тёрла нос рукавом куртки. Щёки были мокрыми.
— Ты ведь вернёшься? — тихо, почти неслышно.
— Конечно, — прошептала Энджел. — Я буду писать тебе письма. И звонить. И ты можешь писать мне, как в старом фильме. Мы сделаем себе тайный код, и никто не поймёт, о чём мы говорим.
— А папа бы сказал... что ты храбрая, — прошептала девочка, прижавшись крепче. — И что ты настоящая Энджел Хьюз.
Слёзы подступили к горлу. Она не ответила. Просто обняла её. Долго. До боли в пальцах. До дрожи в груди. До ощущения, что если отпустит — исчезнет что-то важное, что-то, что больше не вернётся. Когда объявили посадку, Джулиет взяла её за руку. Взгляд — твёрдый, влажный, полный любви.
— Ты справишься. Я знаю. Но если станет тяжело — просто помни, кто ты. Ты — моя девочка. И ты — его дочь. Он бы... — голос сорвался, — он бы гордился тобой.
Они обнялись. Мама пахла знакомо — мятой и жасмином. Как дом. Как тепло. Как утро, в которое не хочется вставать.
И вот — контроль, последние шаги. Энджел ещё раз оглянулась. Мама стояла, держа Дейзи за плечи, а та махала обеими руками, вытирая слёзы ладонями. Две тени на фоне стекла. Два сердца, которые она оставляла позади. Самолёт медленно взлетел. Сиэтл исчез в облаках, скрылся за пеленой белого. Энджел смотрела в иллюминатор до последнего — пока не осталась только серо-голубая пустота.
На коленях у неё лежал паспорт. Внутри — фотография. Папа обнимает их всех. Улыбается. Там они целы. Там ещё не было прощаний.
Она сжала фотографию в ладонях.
— Я справлюсь, папа. Я обещаю.
Впереди — Хьюстон, новая жизнь, шум кампуса, чужие улицы. Но сейчас — только небо. И сердце, наполненное любовью, которую она унесла с собой.