Глава 2.
Хьюстон встретил её жарой, от которой кружилась голова, и солнцем, настолько ярким, что приходилось щуриться даже в тени. Это было совсем другое лето — тяжёлое, глухое, пахнущее пылью, бензином и раскалённым воздухом, струящимся от асфальта. Аэропорт был шумный, гулкий. Люди двигались быстрее, чем в Сиэтле, говорили громче, чем привыкла Энджел. Она стояла в зале прибытия, держа в руке ручку чемодана и пытаясь выровнять дыхание. Всё казалось слишком большим. Слишком чужим. Слишком настоящим.
В голове звучал голос мамы: «Ты справишься».
Она глубоко вдохнула. Её первая мысль: «Я действительно здесь».
Таксист оказался пожилым, с хриплым голосом и сгоревшей шеей. Он говорил с акцентом, шутил, рассказывал что-то о пробках и местных фестивалях, а она лишь кивала, смотрела в окно и впитывала незнакомый город — как будто пыталась на ощупь прочитать его душу. Здания казались выше, небо — шире, пальмы — неестественными. Всё было иначе. Как будто она попала в другую страну, не просто в другой город.
Общежитие стояло у самого края кампуса — бледное, бежевое здание с длинными тенями от деревьев и шелестом кондиционеров, что гудели на каждом окне. Перед входом кто-то сидел на ступеньках, пил газировку, кто-то курил, кто-то громко смеялся, а кто-то нервно печатал на телефоне. Энджел задержалась у входа. Чемодан стоял рядом, тяжёлый, как камень. Сердце колотилось, ладони вспотели.
Она достала телефон — и почти по привычке открыла чат с мамой. Напечатала:
«Я приехала.»
И спустя секунду:
«Всё хорошо. Не волнуйтесь.»
Ответ пришёл почти сразу:
«Ты — умничка. Пиши, когда устроишься. Мы любим тебя.»
Она закрыла глаза, на мгновение прижала телефон к груди. Её держала эта короткая фраза. Эта любовь, которая была за тысячи километров, но всё равно чувствовалась в каждом вдохе.
Комната была небольшой, но светлой. У кровати — пустые стены, на подоконнике — слой пыли. Напоминало больничную палату, в которой ещё не появилось тепло. Энджел поставила чемодан, села на кровать. Всё было слишком тихо.
Она достала из рюкзака «Маленького принца» и вытащила из него фотографию.
На ней папа смеётся. Мама рядом. Дейзи с конфетой. А она — с загорелыми щёками, держит в руках воздушный шар.
— Ну, — прошептала она, обращаясь к ним, — вот и я. Здесь начинается что-то новое.
Фотографию она поставила на стол, прислонив к кружке. А рядом — серый дневник с пустыми страницами. Там она собиралась записывать всё, что будет чувствовать. Каждый день, каждое открытие, каждый страх. На стене висели часы. Их тиканье — как первое дыхание новой жизни. Ровное, упрямое, успокаивающее.
А за окном шумел Хьюстон — чужой, громкий, неукротимый.
И он уже начинал принимать её.
Энджел не успела даже толком осмотреть комнату, как дверь резко распахнулась — будто её взломали. На пороге стояла девушка с идеальными локонами цвета воронова крыла, в кричащей фиолетовой футболке с надписью "Don't talk to me before coffee". На плече у неё болталась ярко-оранжевая спортивная сумка, а в руках — гигантский стакан с ледяным кофе и трубочкой, через которую она делала громкий, вызывающе демонстративный глоток.
— О! Ты должна быть моя новая соседка. — Голос был густой, как мёд, с лёгким южным акцентом. — Надеюсь, ты не серийная убийца? Потому что я слишком красивая, чтобы умирать в двадцать.
Энджел моргнула.
— Эм... нет. Не убийца. Я... Энджел.
— Господи, ну наконец-то! — Девушка зашла, бросив сумку на кровать, не глядя. — Меня зовут Рэйвен. Как птица. Мамочка моя была поэтичной, что поделать. Ты выглядишь так, будто только что вышла из книжного романа. Из грустного.
Энджел чуть улыбнулась, чувствуя, как напряжение в груди немного отступает.
— А ты как будто вышла из модного журнала с разделом «драма и кофеин».
Рэйвен рассмеялась.
— О, ты умеешь отвечать. Мне нравится. А то прошлой весной у меня была соседка, которая думала, что я ведьма. Хотя я только один раз жгла шалфей на подоконнике, чтобы прогнать бывшего.
— И... это сработало?
— Девочка, он бежал быстрее, чем Wi-Fi на кампусе в выходной.
— Рэйвен закатила глаза и, сделав глоток, добавила: — Значит, ты из Сиэтла, да? Видно сразу. У тебя на лице написано «я скучаю по туманам и домашним оладьям».
— Почти угадала, — Энджел села на кровать, немного расслабившись. — Только не оладьи. Я скучаю по дому. По сестре. По маме.
Рэйвен притихла. В её взгляде промелькнула неожиданная теплота.
— Да, я тоже скучала. Я из Атланты. Первые дни тут ходила, как потерянный щенок. Ну ничего, ты теперь не одна. У нас есть комната, вайфай и я. А это уже половина победы.
Она встала, подошла к полке и вытащила из сумки гирлянду.
— Итак, первое правило выживания в общежитии: свет. Слишком мрачно — значит, грустно. А грустно — значит, ты слушаешь Лану Дель Рей и плачешь в душевой. Второе правило — никогда не бери еду из общего холодильника. Это зона дикого запада.
Энджел рассмеялась. По-настоящему. Лёгко. Свободно. И впервые с момента отъезда ей стало немного теплее.
— Спасибо, Рэйвен. Я... рада, что ты — это ты.
— Конечно, ты рада. — Рэйвен подмигнула. — Кто бы не был? Пошли, я покажу тебе, где тут варят терпимый кофе. А потом — кампус-тур от самой стильной девчонки Хьюстона. Бесплатно. Только сегодня.
Энджел взяла свою сумку и встала.
— Я не пью кофе, если что.
Рэйвен замерла на пороге, сделала трагическое лицо.
— Не пьёшь кофе? Девочка, мы найдём тебе психотерапевта. Срочно.
И они вышли, смеясь.