Глава 11.
Без пятнадцати час. Комната окутана темнотой, только мягкое свечение с экрана ноутбука отражается в стекле окна. Я почти задремала, завернувшись в одеяло с ногами и держа дневник на коленях. На фоне — едва слышная музыка, которая уже почти слилась с шумом в голове.
И вдруг...вибрация.
Телефон замерцал на тумбочке. Экран вспыхнул, осветив всё вокруг мягким голубым. Имя.
Дэвид Миллер.
Я зависла на мгновение. Сердце сжалось, будто кто-то нажал на кнопку внутри.
Зачем он звонит? В это время?
Неужели действительно... рассвет?
Я сглотнула, провела пальцем по экрану и, стараясь не выдать дрожь в голосе, ответила:
— Алло?
— Ты ещё не спишь? — его голос был глубоким, чуть хриплым. И слишком близким. Словно он не в телефоне, а прямо здесь — сидит у моей кровати, как вчера утром.
— Пыталась, — коротко выдохнула я. — Но теперь точно нет.
Он хмыкнул. Такой ленивый, чуть довольный звук, будто знал, что нарушит мой покой и ему это даже нравится.
— Оденься теплее. Я подъеду через пятнадцать минут.
— Подожди, что? — я приподнялась, вглядываясь в экран.
— Рассвет. Помнишь? — его голос стал мягче. — Ты ведь согласилась.
— Не думала, что ты буквально это имел в виду, — прошептала я.
— Я почти всегда говорю буквально. — Через пятнадцать минут, — повторил он и повесил трубку.
Я ещё минуту сидела в тишине, будто переваривая реальность. А потом вскочила. Хаотично вытащила джинсы, худи, кроссовки. Волосы собрала в небрежный пучок, лицо почти не трогала — вдруг он действительно хочет видеть меня «настоящей»?
Когда я выбежала из общежития, в воздухе чувствовалась свежесть ночи, пропитанная солью и предчувствием.
А впереди — стоял мустанг. Черный, как ночь, сверкающий в огнях города. Гладкие линии кузова, агрессивный силуэт и рев двигателя, казалось, говорили о свободе и мощи, которых мне так не хватало. И он.
С короткой стрижкой, в серой футболке, со взглядом, будто этой ночью кроме меня не существует ничего. Я сделала шаг вперёд.
— Ты уверена? — спросил он, не двигаясь. — Сейчас ещё можно вернуться.
Я посмотрела ему в глаза. В этот раз не отвела взгляда.
— Поехали.
Я сижу в машине и мчусь по улицам нового для меня Хьюстона. Прошло почти 2 месяца с тех пор, как я оказалась здесь, и каждый день мне открывается что-то новое, от мерцающих огней центра до спокойных окраин, где город уходит в тьму и оставляет место звукам ночного ветра. Снаружи – калейдоскоп огней, неоновых вывесок и отражений в мокром асфальте, от которого все кажется живым, пульсирующим. Мы едем, и Дэвид ведёт машину уверенно, а между нами – тихая, непринужденная беседа, словно два старых знакомых, которые только что нашли общий язык без лишних слов.
— Я до сих пор не могу поверить, что я здесь, — говорю я, глядя в открытое окно, через которое врывается свежий ночной воздух.
— Хьюстон умеет околдовывать, – отвечает он, мягко улыбаясь, когда город за окном меняет цвет от яркости центра до приглушенных тонов окраин.
— За месяц здесь столько всего увидела... новые места, новые лица...
Он кивает, как будто понимает каждое мое слово. Мы медленно покидаем шумный центр, и город начинает плавно уступать место открытой местности, где огни мерцают вдали, а ночное небо становится ярче. Мустанг уверенно движется по шоссе, а я ощущаю, как в груди разливается теплое чувство новизны и свободы. Разговор плавно сменяется короткими фразами, наполненными удивлением от увиденного и предвкушением чего-то нового. В нашей беседе нет конфликтов — только лёгкая искренность, как будто этот ночной путь к рассвету уже обещал начало чего-то настоящего. Дэвид не задавал вопросов, не давал оценок. Просто позволял мне быть собой, и мне казалось, что именно так должно быть. Скоро горизонт заиграет первыми красками рассвета, и мы окажемся там, где океан встречается с небом. Это будет мгновение, когда все тайные мысли и мечты в один миг сольются в единую надежду на новый день. Я помню, как мы подъехали к океану почти в 4 утра. Холод октября – настоящий крик зимы – проникал даже через плотный плед, который Дэвид достал из багажника. Мы выбрали место на песке чуть дальше от пенящегося, ледяного берега, где прохлада воды не так настойчиво тревожила свои холодные напоминания.
Сразу после того, как мы уселись, Дэвид нахмурился и, сквозь полушутливый тон, сказал:
— Пожалуй, ты и вправду слишком привыкла к этому городу, если теперь тебя холод так бьёт, как будто ты не чувствовала его ни дня.
Я приподняла бровь и, отпив глоток чего-то тёплого из термоса, парировала:
— А ты, похоже, привык не давать людям пространства. Знаешь, иногда можно отступить, чтобы не спалить всё своим жаром.
Мы смеялись тихо, словно шутки наши служили щитом от наступающей темноты. Но, как только эхо наших колких фраз стихло, Дэвид повернулся ко мне ближе, так что я едва уловила дыхание на своей щеке, и спросил:
— Расскажи мне, Энджел, какова была твоя жизнь до Хьюстона? Ты ведь совсем не из этих мест.
Я глубоко вздохнула, пытаясь собрать в голове все обрывки воспоминаний о доме, далёком от этого нового мира. Под покровом ночи слова стали особенно важными, почти святыней.
— Раньше я жила в Сиэтле, — начала я, голос мой был тихим, но уверенным. — Там всё было по-другому. Город, окутанный дождём и вечной дымкой, заставлял тебя учиться ценить тепло. Моя мама всегда была центром всего: она трудолюбива, заботлива и без устали старалась, чтобы мы с сестрой чувствовали себя защищёнными. Моя младшая сестра — мой солнечный луч, несмотря на серость небес над Сиэтлом.
Я сделала паузу, глядя в даль, где океан встречается с ночным небом. В этот момент слова становились тяжёлыми, почти невыговариваемыми.
— А отец... — я замолчала. Было слишком больно говорить о нем. Он всегда оставался тенью в моих воспоминаниях: его присутствие и его уход перемешивались в одну незаконченную историю. Мне сложно говорить о нём, потому что его больше нет, и каждый раз, когда я пытаюсь вспомнить, чувства охватывают меня слишком ярко.
Дэвид сидел, слушая, и в его взгляде мелькнуло что-то такое, что я не могла точно разобрать — сочувствие, возможно, понимание. Он молча кивнул. Я посмотрела на него, чувствуя, как между прошлым и настоящим проходит тонкая грань.
— А здесь всё иначе, — сказала я, — сначала было сложно принять перемены, но, с каждой новой дорогой, с каждым новым рассветом, я начинаю понимать, что перемены — это не потеря, а шанс. Шанс узнать себя заново, научиться любить то, что было когда-то, и научиться прощать то, что было болью.
— Знаешь, иногда мне кажется, что семья — это просто расписание, по которому живут все остальные, а я... Я вырос в атмосфере, где даже родители давно перестали быть людьми, а стали машинами, отмеряющими время.
Я нахмурилась, ожидая, что он продолжит.
— Мой отец и мать, — начал он тихо, — живут по такому строгому графику, как будто каждая минута их жизни заранее распланирована, и всё это повторяется день за днём без каких-либо отклонений.
Он сделал паузу, и я заметила, как его взгляд смягчился, словно где-то внутри он на миг позволил себе показать уязвимость.
— Иногда я думаю, что я вырос между этими ритмами и никогда не смогу выйти за их пределы, — продолжил он, опустив взгляд на свои сложённые руки. — Всегда чувствовал, что что-то внутри меня кричало о свободе, но где его найти, если даже дома всё подчинено расписанию и ритуалам?
В его словах слышалась горечь и отчаяние, но и некая решимость найти себя вне этих рамок. Я ощутила, как между нами медленно устанавливается мост откровенности, в котором слова Дэвида звучали так, будто он впервые осмелился признаться даже себе.
— Я знаю, — тихо сказала я, — как это, когда каждое утро тебя ожидают одни и те же дела, словно жизнь ставит тебя на автопилот. Мне сложно понять, как можно чувствовать себя живым, если не обрести возможность дышать свободно.
Я почувствовала, как в тишине ночного океана время вдруг замедлилось. Дэвид, всё ещё сидящий рядом после наших откровенных разговоров, слегка наклонился вперед, и его взгляд устремился ко мне, словно приглашая сделать ещё один шаг в сторону, где не осталось места для слов. Его рука, осторожно и небрежно, скользнула по моей щеке. В этом лёгком прикосновении было что-то почти сакральное, нечто, что я давно искала, но боялась признать.
Всё вокруг померкло: шум прибоя, отдалённые звуки ночного Хьюстона, даже холод октября стал менее ощутимым, когда наши глаза встретились. Я ощутила, как внутри меня разгорается нечто неожиданное. Трепет смешивался с нежностью, и каждое движение его пальцев казалось знакомым, напоминая о том, что я позволила ему взять верх над моими чувствами. Я понимала, что в этот момент я отдала контроль, позволив каждому его жесту, каждому его слову проникнуть глубже, чем я могла представить.
Сердце бешено стучало, когда он приблизился ещё ближе, и затем, почти медленно, он прижал свои губы к моим. Это был не страстный, торопливый поцелуй, а нежное, почти робкое прикосновение, как будто он боялся нарушить ту тонкую грань между нами. В его поцелуе скрывалась вся та боль и надежда, о которой мы говорили, и я почувствовала, как дымчатые огни ночного океана растворяются в этом мгновении.
Мои мысли метались, пытаясь осмыслить: как я могла позволить себе так легко поддаться, как я могла отдать часть своей души тому, кто всегда казался недоступным, держащимся на расстоянии? Но тут каждое его касание, каждое движение, казалось, говорило: «Ты не одна», и я не могла устоять. Я почувствовала, как мои щеки разгораются, как сердце сжимается от неожиданной близости, и одновременно – как теплота этого момента успокаивает мои страхи.
Я позволила себе ответить на поцелуй, осторожно прижимаясь в ответ. Это было нелегко — я понимала, что отдала ему власть над своими чувствами, отдала часть того, чего так долго прятала за стенами осторожности. И в этом признании я почувствовала, что, возможно, именно это освобождение стоит всех сомнений и опасений.
Когда наши губы наконец разомкнулись, я не отстранилась резко. Вместо этого, в молчании, я тихо прошептала:
— Не дай мне делать это снова Энджел..
— Ты..приближаешься, а я должна тебя не подпускать?
— Я не знаю, что со мной происходит
Мои мысли метались. Я чувствовала, как внутренняя борьба разрывает меня на части: разум говорил «отпусти», а сердце — «останься».
И при всём этом внутри звучал только один вопрос:
«почему, если он не хочет меня подпускать, он говорит это, в сантиметрах от моих губ?»