Мир не будет прежним

Дежавю – состояние, при котором человек ощущает, что он когда-то уже был в подобной ситуации, подобном месте.

Сколько раз в своей жизни вы ловили себя на мысли о том, что это уже происходило с вами? А потом сидели и пытались вспомнить, откуда вам это так знакомо или думали, как же это все забавно. Я сама не однократно оказывалась в таких ситуациях, даже не особо удивлялась этому состоянию.

Сейчас снова ощутила на себе эффект дежавю, вот только он не был таким безобидным, как обычно. Снова в камере, снова не понимаю, за что, когда выпустят, чего хотят. Это все до невозможности странно и непонятно. А ещё обидно, как бы по-детски это не звучало.

Я просто лежала на кровати в камере тускло освещенной комнаты и смотрела в потолок. Все попытки понять смысл происходящего приводили либо в тупик, либо к новому вопросу, на который не было ответа.

Будем исходить из того, что знаем наверняка. Эти люди меня за что-то ненавидят, при этом к парням относятся совершенно нормально, следовательно, действия моей компании остались тайной для обитателей этого бункера, зато во мне они нашли что-то враждебное, но что именно – не понятно. Далее имеем факт того, что не только руководство и вышестоящие люди презирают меня – сокамерники и парочка из землянки моего деда имели такой же настрой, значит, причина ненависти является общедоступной. Но я, опять-таки, ничего не знаю.

Есть ещё мужчина, погибший во втором убежище. Он испытывал ко мне исключительно добрые и нежные, можно сказать, отеческие чувства, при этом его мучило чувство вины и передо мной, и перед другими людьми. Причем перед остальными он хотел извиниться не только за себя, но и за меня, пытаясь скрыть от их гнева. А о чём нам это говорит? Правильно – о том, что этот мужчина знал, за что меня ненавидят остальные, и видел весомое оправдание для меня. А что это за оправдание? Правильно – я не знаю. Однако уверена, что натворила что-то поистине ужасное, иначе зачем бы меня садили в камеру. Но поступок был не на столько ужасным, раз уж все ещё действует мораторий на смертную казнь.

А ещё я зачем-то очень нужна Иванычу, при этом он не был столь доброжелателен в своих попытках узнать у меня всю интересующую информацию. Ещё ему нужны папки, содержимое которых так и осталось неизвестным. И Никита мог рассказать что-то важное, за что ему может быть стыдно. И Юра пытался меня запутать, подсунув неверные карты.

А что, если причина всеобщего негативного отношения ко мне кроется в папках? Тогда зачем они Иванычу? И о чем так хотел меня предупредить человек, ставший жертвой научного эксперимента? Что вообще происходит и почему все это вертится вокруг меня?

Я пролежала в этой камере всего пару часов, а голова уже разрывается на части от непонятных теорий, миллионов вопросов, не имеющих ответа, необъяснимых поступков людей, нелогичного поведения. Как же тяжело быть в неведении, безуспешно понять смысл происходящего и осознавать всю свою беспомощность.

Повернувшись на бок, я попыталась освободить голову хотя бы от части мыслей и вопросов, но ничего не вышло. За стеной приглушенно звучали голоса людей, очень возбужденно о чём-то споривших, порой даже отчётливо слышался крик, который не мог сдержать кто-то из спорщиков. Изо всех сил напрягая слух, я попыталась расслышать хоть что-то из этого обсуждения, однако, толстые бетонные стены надёжно защищали беседу от посторонних ушей. Вот только предчувствие подсказывает, что предметом спора являюсь именно я, от этого становится ещё тяжелее и возникает ещё больше вопросов. Если спорят из-за меня, то кто именно? И что они обсуждают?

Так, Алиса, успокойся. От того, что ты себя накручиваешь, легче никому не станет.

Полежав ещё четверть часа, усиленно прислушиваясь к не утихающему спору, я решила изменить тактику и попытаться разговорить своих соседей. Камеры в комнате располагались вдоль стен, напротив меня было две камеры, мужчины в них так же лежали на кроватях, а вот парень в соседней камере сидел в углу и рисовал что-то на листе бумаги, прижатом к стене. Осторожно приблизившись к нему, я села на пол и бросила взгляд на рисунок, вот только мой сосед обладал отменной реакцией и успел закрыть лист прежде, чем я что-то увидела.

-Не готово ещё, - чуть обиженно сказал парнишка и, положив бумагу себе на колени, продолжил старательно рисовать, -Ещё немножко подождите, потом посмотрите.

Интересно, сколько ему лет? Выглядит очень даже юным, а ещё безобидным. Не место ему здесь, в этой холодной и тёмной комнате.

-А что ты рисуешь? – надо же с чего-то начать разговор, а тут такая хорошая тема маячит.

-Не скажу, - он чуть надул губки и глянул на меня исподлобья, хоть освещение в комнате и было весьма тусклым, но я успела заметить, что у него гетерохромия – левый глаз ярко-голубой, а правый либо темно-карий, либо черный,— Это надо просто увидеть, Вам понравится.

То, с какой вежливостью обращался ко мне юноша и как это контрастировало с всеобщим отвращением, повергло в легкий шок и ступор.

-А ты мне покажешь?

-Конечно, я же для Вас рисую! – возбужденно воскликнул парнишка и улыбнулся очень чистой и доброй улыбкой. Лишь приглядевшись к его движениям и прислушавшись к манере речи и говора, я осознала, что юноша болен. Теперь вдвойне непонятно, почему его сюда посадили.

-Как тебя зовут? – я старалась говорить максимально ласково и спокойно, не хочется пугать человека, который и без того выглядит весьма забитым.

-Илья, - он на мгновение оторвался от листа, резко подняв голову, и шепотом попросил, -Но Вы называйте меня Илюшей, пожалуйста. Мама и бабушка всегда называли меня Илюшей, они меня любили, они хорошие. И Вы хорошая, я знаю это, а мне никто не верит. Мне никогда не верят, обижают. Все называют меня дурачком с бумажкой, потому что я всегда рисую и ношу с собой много листочков. А мне просто нравится рисовать. И я не дурачок, просто не такой, как все. Но не дурачок, не надо меня обижать, я же никого не обижаю.

Илья говорил все быстрее и начал раскачиваться из стороны в сторону, голос его постепенно повышался, а кулаки сильно сжались и побелели. Внезапный хруст сломавшегося карандаша привел парня в чувство,и он замер, глядя на обломки грифеля в своей ладони - детское лицо юноши слегка скривилось, словно он вот-вот заплачет.

-Они больше не дадут мне карандаш, они этот не хотели давать, а сейчас опять начнут смеяться и обижать меня. Я плохой, так мне и надо.

Вскочив на ноги, парень принялся ходить по камере, одной рукой прижимая к себе рисунок, который так и не успел закончить, а второй нанося удары себе по голове.

-Илюша, - услышав своё имя, он остановился и посмотрел на меня с легкой опаской, -Подойди ко мне, не бойся.

Немного помедлив, переминаясь с ноги на ногу, он робко подошёл к решетке и сел, все так же прижимая лист бумаги, чтобы я не увидела, что на нем изображено. Я протянула к нему руку и попросила дать мне обломки карандаша, убедилась в том, что затачивать их бессмысленно и решила попытаться докричаться до кого-нибудь.

Спустя минуту на мой крик отозвался один из тех вояк, что привели сюда:

-Хватит орать!

-Принесите Илье карандаш, пожалуйста, - главное говорить спокойно и не опускаться до грубости собеседника – хорошее правило при ведении любого разговора, -И позовите кого-нибудь, с кем я смогу поговорить.

-Что, дурачок, опять сломал? – голос мужчины был полон издевательства, он словно бы упивался слабостью парня.

-Он не дурачок, не надо оскорблять.

Одарив меня новой порцией презрения и ненависти во взгляде, военный вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

-Я не дурачок, зачем они обижают? – глаза парнишки вновь наполнились слезами и он, обхватив колени руками, опустил на них голову и заплакал.

Подойдя к решётке и присев возле неё, я протянула руку к парню, осторожно погладила его по голове и попыталась утешить:

-Не слушай тех, кто говорит о тебе плохо. Ты вовсе не дурачок. А то, что не похож на остальных, так это же даже хорошо – все люди являются однообразным стадом, а ты уникальный, один такой. Просто все мы привыкли быть жестокими, обижать других людей. Меня все считают плохой, ненавидят за что-то, а я даже не знаю за что, но я не обращаю на них внимание, а знаешь почему? – парень всхлипнул ещё пару раз, поднял на меня раскрасневшиеся, полные боли глаза и вопросительно приподнял брови, -Просто я знаю, что есть хорошие, искренние люди, такие как ты. Ты же сказал мне, что я хорошая, вот я и верю тебе – ты не жестокий и не бессердечный. Ты настоящий.

Легкая улыбка тронула губы парня и он, положив листок себе за спину, вытер ладошками слёзы, хлюпнул носом и гордо произнес:

-Я не дурачок, я уникальный, настоящий.

Глядя на столь милое преображение парня, было невозможно сдержать улыбку.

Чуть скрипнув давно не смазывавшимися петлями, открылась дверь, и в комнату вошёл Никита. Вскочив на ноги, я подошла к решётке и вцепилась в неё руками. Парень остановился напротив меня, опустив виноватый взгляд в пол.

-Они не хотят пока тебя выпускать, - вздохнув сказал он, затем протянул мне руку, в которой сжимал сразу три карандаша, -Но я сумел отвоевать это.

Кажется, он перенял у меня привычку сохранять оптимизм в любой ситуации. Ухмыльнувшись, я взяла карандаши и, вернувшись к Илье, протянула их сквозь прутья решётки.

-Теперь ты можешь закончить свой рисунок.

-Спасибо, - на красивых глазах Ильи снова выступили слёзы, которые он так же размазал ладошками, потом взял карандаши и, высунув кончик языка, продолжил водить одним из них по бумаге.

Наблюдая за детским поведением парнишки, я вспомнила сразу всех детей, которых видела в своей жизни. А ведь ни разу мне не встретился ребёнок, который не любит рисовать, вот и Илюша тоже, хоть и не являлся ребёнком по факту, но был таковым в своей голове. Как и всякий малыш он очень ранимый, простая поломка карандаша способна вызвать у него слёзы горя и страх перед «взрослыми», что его наругают. Но при этом он не боялся меня, открыто сказал, что я хорошая, хоть мы и не были знакомы.

Улыбнувшись, я вновь подошла к Никите - надо узнать у него как можно больше.

-За что меня вообще сюда посадили?

-Тебе это покажется бредом, но они тупо приняли тебя не за того человека, - он пожал плечами, но отвел взгляд, словно боясь чего-то.

-То есть как это? Перепутали? И поэтому я должна сидеть здесь?

— Это не на долго – мы с парнями найдем способ вытащить тебя отсюда. Не первый раз уже.

-Только давайте сейчас сделаем все мирно и без побега, ладно? Может мне поговорить с ними, объяснить все?

-Да, мы уже думали об этом, вечером назначен общий совет, будут решать, что делать дальше.

-Совет? – от осознания того, насколько глупо это звучит, по моей спине пробежал мурашки: -Это средневековье какое-то что ли? Верховное вече будет решать мою судьбу? Бред.

-Бред, но мы ничего не смогли с этим поделать, так что придется тебе ещё немного посидеть тут.

Покачав головой, я попыталась вспомнить, какие вопросы из тех, что посетили мою голову в последний час, являются наиболее важными.

-Я выронила папки, когда они меня потащили сюда.

-Да, я забрал их сразу же, они даже заметить ничего не успели, лежат в комнате, которую выделили нам с парнями, там же и Чертяга, облюбовал кровать, которая осталась для тебя. Нравишься ты этому коту.

-Да не только коту, как выясняется, - я вновь улыбнулась, посмотрев на Илью, который все так же сосредоточенно продолжал рисовать.

-Мне идти надо, они всего пару минут дали, лучше не злить никого накануне совета. Все будет хорошо, главное говори им всю правду.

Напоследок коснувшись моей руки, Никита быстро направился к двери.

Говорить правду, значит. Хорошо, учту.

Постояв у решетки ещё четверть минуты я вернулась к Илье и присела рядом с ним, глядя на сосредоточенное лицо парнишки. Сейчас он уже внимательно изучал свое творение, лишь изредка касаясь его карандашом, чтобы добавить последние штрихи или подправить что-то.

— Вот! – самодовольство и гордость преобразили лицо Ильи, когда он протянул лист со своим рисунком и посмотрел с волнительным ожиданием, -Только честно скажите мне, я не обижусь. Нравится?

Повернув рисунок к лампочке, я внимательно посмотрела на него, и улыбка умиления медленно сползла с моего лица, а в голове возник ряд новых вопросов.

-Илюша, где ты это видел? – тревога в моём голосе немного напугала парнишку, но справиться с ней было невозможно.

-Вам не нравится? – юноша понурил голову и направился к своей кровати.

-Нет, ты что? Мне очень нравится! Это правда очень красиво, я просто удивилась, потому что уже видела что-то похожее во сне.

-Не во сне. Это правда. Я тоже видел там Вас, запомнил, а когда увидел здесь, то захотел нарисовать именно это. А Вам правда нравится?

-Правда. Это безумно красиво.

Я ничуть не лукавила, когда говорила это парнишке. Рисунок был похож на творение профессионального художника, на которое ушло очень много времени. Вот только сам объект ввел меня в ступор.

На листе была изображена я с красивой прической, в длинном вечернем платье с открытой спиной, стоящая посреди огромного зала, украшенного елками, венками и гирляндами. В своем сне я не видела лица девушки, а все догадки пыталась отринуть, списывала на то, что это просто сон, игра больного воображения. Вот только откуда этот «дурачок» мог в таких подробностях знать, что мне снилось.

— Это не сон, я был там, просто та, другая Вы, не заметили меня, потому и не помните, - услышав эти слова, я вздрогнула и повернулась к парню, протягивающему мне ворох листов с рисунками, -Я не рисую плохих людей, а Вы хорошая.

Быстро просмотрев рисунки, я внезапно осознала, что скоро у меня начнет развиваться мания преследования – на всех рисунках была изображена я: в вечернем платье, лежащая на кожаном диване, на лавочке с мороженым, с большим черным котом на руках.

-Илюша, а ты уверен, что это я? Все здесь приняли меня не за того человека, может и ты ошибся?

-Нет, я не ошибся. И они тоже не перепутали. Они просто не видят, что Вы - хорошая, а я вижу.

Я вновьпросмотрела рисунки, заметив ещё одну деталь, имевшуюся на каждом листе –маленькая цифра 1381. Новая задачка в копилке головоломок.