ЭНТРОПИЯ

16

- Мне очень жаль, но я бессилен, - сквозь зубы выдавил из себя человек в белом халате и опущенной к подбородку медицинской маске. - Мы сделали все что могли, простите...

Он положил руку на плечо женщины средних лет с мокрыми от слез глазами. Выждав паузу, доктор еще раз извинился и, опустив лицо с очевидно выраженным на нем желанием проводиться сквозь землю, пошел по коридору. Красивая женщина, тихонько всхлипывая от плача, продолжала неподвижно стоять, удерживая перед собой двумя руками небольшую сумочку. Ее колени дрожали, не позволяя ей сдвинуться с места, а тело начинало раскачиваться из стороны в сторону, предвещая обморок.

- Вам нужно присесть, - вмещался я. – Позвольте, помогу.

Не найдя в себе сил сказать и слова, она согласительно кивнула головой, покорно последовав к скамье стоящей вдоль стены.

- Это ваш...

- Отец, - перебила она меня, нащупав под собой твердую поверхность металлической скамьи.

Ответ пробил ее и без того хлипкую защиту. Слезы водопадом хлынули из глаз, пробежали по щекам и выпачкали черной тушью лацканы серого кардигана. Она сидела, сотрясаясь от плача крепко держа меня за руку. Сквозь дрожь тела, передаваемую через пальцы ухоженных рук, я ощущал участившиеся сердцебиение убитой горем женщины.

- Простите за то, что впутала вас в это.

Женщина отпустила меня и быстро замахала ладонями перед открытыми глазами стараясь высушить в них слезы.

- Мне следовало быть к этому готовой, когда-то должен был прийти конец, - продолжила она.

- К смерти близких невозможно подготовиться, - успокаивал я ее.

- Врачи поставили ему смертельный диагноз еще пять лет тому назад, назначив пожить еще не больше пары месяцев. Он и так молодец - долго продержался. Последние полгода для него стали настоящим мучением. Я знаю, - она ненадолго замолчала, затем вернулась к разговору, - что так нельзя говорить, но теперь ему будет лучше.

На этот раз поток слез из глаз ей удалось остановить усилием воли.

- Быть может вы и правы, - ответил я на откровенность, тем временем осматривая больничный коридор, в котором мы находились.- Мне пора идти.

- Да, конечно, - убирая пальцами черные разводы из-под глаз, смущенно затараторила убитая горем дочь, - Простите еще раз за то, что наговорила тут всякого.

Изобразив жестом, что все в порядке, я пошел по коридору, в котором пару минут назад из виду скрылся раздавленный гирей профессиональной беспомощности доктор.

Длинный коридор этажа был разделен на два сектора стеной из мутного стекла, с качающимися в обе стороны прозрачными створками дверей по центру. Над дверьми под самым потолком находилась надпись, выполненная большими красными буквами: «Онкологическое отделение №3». Всего в нескольких шагах от переборки был расположен широкий грузовой лифт, а следом за ним выход на лестничную площадку, куда я собственно и направился.

Поиски Маяка Надежды привели меня в эту цитадель нестерпимой боли и людских страданий. По злой иронии для многих очутившихся в этом месте свет «маяка надежды» затухал именно здесь - в храме, где верные слуги Асклепия отдавали почивших в схватке за жизнь Харону, увозившего их покаянные души на другой берег сумрачной реки Стикс. Данте Алигьери в поэме о своих божественных странствиях с Вергилием описывал встречу с лодочником, как с воплощением первобытного ужаса в лике седого старца, поросшего древней сединой и змеящимся в глазах красным пламенем. Согласно комедии, пообщаться с Хароном Данте так и не довелось. Знать бы. Может он не так уж и плох, а глаза его красны да волосы седы от слышимого ежедневно: «Простите. Мы сделали все, что в наших силах».

Лестничный пролеты выдавали истинный возраст свежеоштукатуренной больницы. Они были сильно искривлены. Ширина последующей ступени разнилась с предыдущей, а новые перила и поручни были грубо наварены поверх торчащей из бетона арматуры. Краска на стенах была пошаркана, а подоконники меж этажей халтурно выкрашены в несколько слоев дешевой эмалью. Я спускался с четвертого этажа. Третий этаж, судя по табличке, занимало неврологическое отделение, второй использовали под реанимацию и кардиологию.

Спустившись на первый ярус больницы, я оказался в широком холле. С одной стороны размещалась длинная регистраторская стойка, за которой крутился медицинский персонал. Перед самой тумбой в очереди стояли люди, большинство из которых были преимущественно пожилого возраста. Через холл напротив, находился гардероб. Высокая девушка с ребенком лет пяти, пришедшая кого-то навестить, отдала свою ветровку грузной женщине, взамен получив номерок и белую больничную накидку с вязочками на шее. По центру в ряды были составлены металлические скамейки. Такие скамьи мне много где приводилось видеть: в больницах, на вокзалах, в государственных учреждениях. Сетчатая основа и закругленные подлокотники. Они были засажены ожидавшими вызова врачом посетителями. Перед входной дверью с улицы стояла рамка металлодетектора. Ее вроде бы как контролировал охранник в синей формовой рубашке, чей пост располагался непосредственно за ней и представлял из себя пустой письменный стол и стул. Вместо того чтобы следить за показаниями прибора, он что-то увлеченно смотрел в своем смартфоне, заткнув слуховые отверстия в огромных локаторах наушниками.

Мне нужно было связаться с Кириллом и узнать от него код, но прежде я хотел узнать, что тут не так. Трагичная, но вполне закономерная смерть онкобольного пережившего на пять лет все самые радужные прогнозы врачей, не могла служить поводом, закинуть меня в будущее. Должно было случиться что-то еще. Нечто более страшное и несправедливое, даже с точки знания матушки Веселенной.

Прогремел выстрел. Я повернулся в сторону входной двери. Охранник в синей рубашке, доколе что-то увлеченно смотревший в маленьком экране своего телефона, опрокинулся назад вместе со стулом. Еще бьющееся сердце продолжало выталкивать через отверстие в груди густую кровь. Смартфон лежал рядом с ним на кафельном полу, продолжая рассказывать ему какую-то интересную историю через вставленные в уши динамики. На самом входе под рамкой металлодетерктора стоял свирепого вида мужик в джинсовой куртке с закатанными рукавами, с черным рюкзаком на спине. В его руках был пятизарядный помповый дробовик двенадцатого калибра, из дула которого струился дымок.

Передернув помпу и выплюнув гильзу из затвора, он навел ствол ружья на человека в белом халате, стоявшего перед регистраторской стойкой с поднятыми вверх руками и снова нажал на курок. Тот даже ничего не успел сказать в свою защиту, как под визг толпы был отброшен назад в стойке и сполз по ней. Без промедления следующий заряд картечи полетел в живот мускулистого парня, бросившегося на стрелка с целью его обезвредить. Рухнув на пол, он еще какое-то время мазал кровавыми руками белый пол, пока не потерял сознание, то ли от потери крови, то ли от наступившего болевого шока. В воздухе повис устойчивый запах пороха, похожий на тот, что наполняет дворы в новогоднюю ночь.

Стрелок знал, что он делает и не совершал ошибок. Он набивал новые патроны в бункер, оставляя один заряженным в стволе, не позволяя себе оказаться безоружным. Выстрелив в кого-то спрятавшегося за регистраторской стойкой, он в очередной раз передернул помпу и направился к двери, ведущей на лестничную площадку около которой я находился. Я успел вскочить за дверь, как в доли секунды раздался выстрел, и над моей головой от попадания картечи вдребезги разлетелось стекло врезанного в дверь смотрового окошка.

Запинаясь и едва не падая, я бежал наверх. Когда я пробегал мимо кардиологии, дверь в отделение приоткрылась. По-видимому, кто-то решил посмотреть, что за шум внизу. Я был возле неврологии на третьем когда услышал еще один выстрел, а следом звук падения тела и лязг затвора. Посмотрел.

Добравшись до четвертого этажа и, было дело, собравшись бежать дальше, я остановился. Четвертый этаж, третье онкологическое отделение. Бритва Оккама гласит, что не следует множить сущее без необходимости, что простыми словами можно интерпретировать как «не стоит изобретать велосипед». Мой путь начался в этом месте, а значит это и есть ключевая точка.

Распахнув двери выставленными перед собой руками, я ворвался на этаж. Слева от меня была та самая полупрозрачная стена, с красовавшейся под потолком надписью красного цвета. Она выглядела еще зловеще, нежели при первом ее прочтении. Теперь же сквозь прозрачные двери было видно, как по коридору бродил изнуренный болезнью ссохшийся человек в полосатой пижаме, словно узник, ожидающий приведения смертного приговора в исполнение. Это вселяло ужас.

Осмотревшись по сторонам, я увидел, как позади меня санитарка нерасторопно вкатывала тележку с постельными принадлежностями в двери открытого грузового лифта. Развернувшись на месте и рванув вперед, я с гротом втолкнул ее вместе с телегой в тесное помещение лифтовой кабины, вскочив следом. Суетно перебирая кнопки на панели, я в последний момент нашел нужную. Двери лифта только закрылись, когда в одно из двух маленьких круглых окошек я увидел вошедшего на этаж человека с помповым ружьем в руках.

Приставив практически в упор ствол дробовика, он хладнокровно выстрелил в грудь выходившему из палаты медбрату, от чего последнего сшибло с ног и забросило в палату обратно. Стащив с плеч рюкзак, и наполовину расстегнув на нем молнию, он опустил в него руку, достав еще горсть боеприпасов. Часть из них сразу же пошла в бункер дробовика, а часть перекочевала в карман джинсовой куртки. Он привел в боевую готовность свое оружие и, вслушиваясь в голоса, медленно поплыл по коридору, когда над моей головой в шахте завыл электродвигатель привода лифта, и мы поехали наверх. Кто-то находившийся выше, вызвал его на свой этаж.

Судя по подсветке на щитке с кнопками, мы проехали всего два этажа и оказались на шестом. Помимо тележек с постельным бельем и огромных кастрюль, в этих лифтах возят еще и пациентов в крайне тяжелом состоянии, которым противопоказаны какие-либо перегрузки. Из-за этого подъемное оборудование лифта настроено так, что бы он ехал со скоростью, ползущей в гору черепахи. Разумеется, эта поездка не стала исключением и длилась целую вечность.

Выскочив из едва успевшего приоткрыть створки подъемника, как черт из табакерки, я чуть не повалил набок каталку с только что прооперированным пациентом, перевозимым в реанимацию. Пробежав два марша вниз по лестнице, я вновь оказался на четвертом.

В коридоре слышался устойчивый кисловатый запах пороха, похожий на нечто среднее между дымом от горящих хвойных иголок и сосновых стружек. И абсолютная тишина. Я бы сказал – гробовая. Каждый сделанный мною шаг разносился эхом по коридору и возвращался ко мне в подлинном звучании. В метрах двадцати от меня, из одной из палат на мгновение показалась голова черноволосой девушки и тут же скрылась обратно. С другой стороны коридора была открыта дверь, из которой на пол выпадал поток солнечного света. Это была ординаторская.

Приблизившись к этой двери, я услышал, как еще раз лязгнул затвор помпового ружья и что-то тяжелое поставили на пол. Медленно войдя в дверной проем, я увидел леденящую душу картину. Настоящая бойня. На диване, на полу и даже на столе лежали расстрелянные в упор доктора. Все было залито кровью. Одной женщине-врачу выстрелили прямо в лицо, от чего оно было обезображено до неузнаваемости. У самого окна на стуле сидел Дьявол, с холодным взглядом и серым лицом. Он держал дробовик вертикально, уперев его прикладом в пол и положив подбородок на дуло. Его правая нога была разута, носок снят. Большим пальцем ступни он водил по спусковому крючку, готовясь его нажать, покончив с собой.

- Я не буду тебя отговаривать, не переживай, - с отвращением заговорил я. - Перед тем как ты вышибешь свои мозги, назови мне свое имя, я должен его знать.

- Зачем тебе мое имя? – без какой-либо эмоциональной окраски задал свой вопрос мясник.

- Хочу тебя найти в другой жизни, и сделать с тобой тоже самое.

Улыбнувшись на одну сторону, прищурив глаз и оскалив клык, он еще раз отстраненно посмотрел на меня, а затем его колено опустилось вниз.

Кровавая жижа вылетела из его затылка и расплескалась по оконному стеклу. Упираясь подбородком в ствол, тело повалилось на пол вместе с ружьем. В пробитой картечью насквозь голове зияла огромная дыра, через которую отчетливо было видно изрубленный дробью до состояния ливера головной мозг. За окном уже завывали серены, приближающихся полицейских машин.

- Сука, ты не назвал мне свое имя! Скажи мне свое имя! – схватил я за грудки мертвое тело стрелка и тряс его из стороны в сторону. - Я должен знать твое имя, урод! Назови мне его!

Во мне бушевала истерика. Больше всего на свете в этот момент я хотел найти его в реальной жизни и удавить как гниду, как клопа.

Испачканными в его крови руками я рылся в карманах его крутки, брюк, проверил рюкзак. Кроме целой кучи патронов ничего обнаружить мне не удалось. Ни документов, ни ключей от машины. Он изначально шел в один конец, заранее выбросив все ненужное.

- Назови мне свое имя! - закричал я и ударил лишенную мозгов голову кулаком со всей силы.

- Александр Еремкин, - раздался голос из-за спины. - Живет в Москве сорок два года, вдовец. Еще у него была дочь, до недавнего времени.

Я обернулся назад. В дверном проеме стоял Дмитрий. На нем был одет медицинский халат.

- Но как? – я потерял дар речи. - Ты ведь умер?

- Умер, - ухмыльнулся он в свойственной ему манере. - Но это не мешает мне жить в твоей голове. Тебе ведь нужны недостающие делали, я тебе их любезно предоставил, ты чем-то недоволен?

Я поднялся с пола, подошел к нему и потрогал окровавленными руками. На его белом халате остались алые отпечатки крови с моих кистей.

- Но почему именно ты?

- А почему не я? – он снова улыбнулся. - Может тебе приятнее видеть на моем месте подружку Арни? Я могу и это устроить.

- То есть ты всего лишь проекция?

- Как и все вокруг, - он огляделся по сторонам. – Стресс, пережитый тобой во время транса, увеличил его глубину, стирая границу реального. Ты ощутил полное присутствие, как и в тот раз, когда Фрейд впервые ввел тебя в это состояние через гипноз. Тот раз тоже все казалось настоящим, ведь не знал, что ты в симуляции.

Дмитрий достал из кармана халата зеленое яблоко и вложил мне его в руку.

- Откуси, попробуй.

Вцепившись зубами в кожуру, я сразу же почувствовал, как от яблочной кислоты мне свело лицо.

- Ну как, такое было в самолете? – улыбнулся Дмитрий. - Ты должен помнить, что это твой искусственный мир, пусть и основанный на реальных событиях, а значит, ты можешь делать здесь все, что сочтешь нужным. Главный здесь ты.

Из лестничной площадки в коридор ворвались двое первых полицейских в шлемах и с автоматами. Стремительно приближаясь, они навели на меня оружие и что-то кричали. Когда один из них оказался рядом со мной и приготовился повалить меня с ног, я внезапно очутился стоящим возле окна в паллете интенсивной терапии. Рядом со мной по-прежнему находился Дмитрий, облаченный в белый халат. Посреди палаты стояла кровать, вокруг которой было нагромождение из медицинского оборудования. Под покрывалом, с введенной в дыхательные пути через ротовую полоть огромной трубкой, на искусственной вентиляции легких лежала маленькая девочка.

- Это его дочь, - сказал Дмитрий. - Она умерла месяц назад. Ей требовалось дорогостоящее лечение за границей. Отец собрал часть денег, помог и благотворительный фонд. Можно было начинать лечение, но возникли проблемы с транспортировкой. Пока продолжалась вся эта бюрократическая волокита, ее не стало. Двумя годами раньше он потерял жену. Она скончалась в этой же больнице. Развившийся перитонит. Она попала в аварию и ударилась животом. Врачи сказали просто ушиб. Оказалось, что это был разрыв кишечника. Действия того врача признали халатными, уволили и обязали выплатить компенсацию в пол миллиона. Он еще тогда хотел подвесить его на столбе, но сдержал себя ради дочери.

Дмитрий открыл дверь, ведущую из палаты. В мрачное пропахшее лекарствами и антисептиками помещение тут же ворвался яркий свет. За дверным проемом находилось то самое место, где во время нашего похода в горы мы делали свой первый привал. Я вышел первым и сразу же почувствовал головокружительный горный бриз и чистейший воздух. Дмитрий вышел следом, закрыв за собой дверь. Она мгновенно растворилась в зелени лохматых елей и перестала существовать.

- Тебе ведь нравиться это место? - он хитро посмотрел на меня.

- Ты запомнил?

- Я, это и есть ты, - Дмитрий, ухмыляясь, постучал себе по голове указательным пальцем.

- Да-да, я что-то растерялся. Это же мой мир, я могу возвращаться сюда сколько угодно, я понял.

- Молодец, - в его голосе было удовлетворение. - И еще один совет из глубины твоего подсознания - молчи о том, чему научился.

- Ты о чем?

- Ты сам себе это сказал, вот и разбирайся, - он хлопнул меня по плечу и ткнул мне пальцем в грудь. - Я это ты. Все что я говорю, ты это уже знаешь.

Он сделал несколько шагов в сторону и остановился.

- Ах да, чуть не забыл. Кирилл просил передать тебе это.

Я подошел к нему и взял в руки листочек с записанными на нем синей пастой символами. Всего их было тридцать два. Тридцать две закорючки из букв, перемешанных с числами значками.

- Это же бессмыслица! Как это вообще можно запомнить? - я попытался найти отклик у Дмитрия, но ответа не последовало.

Оторвав взгляд от записки, я осмотрелся по сторонам. Рядом никого не было. Тишину нарушало только пение птиц и скрип маслянистых стволов раскидистых елей. Я улегся на траву и принялся повторять вслух тридцатидвухзначный фрагмент кода: #7FFD4...