«Между пропастью и мной»

Раннее утро стелилось над Вудберри мягкой дымкой. Солнце уже показалось из-за крыш домов, но город всё ещё будто дремал, не торопясь включаться в суету дня. Люди шагали медленно, сонно — кто на работу, кто в сторону университета, с кофе в руках и тёплыми шарфами на плечах.
До тренировки оставалось еще полчаса, но Элеанор это никак не останавливало. Это было ее привычкой, неким ритуалом — тихое утро, пустой каток и лёгкий морозец, что покусывал щёки. Она всегда просила маму подбросить ее, когда та уезжала на свою работу. Всегда слёзно умоляла охранника впустить ее на каток. Тот вздыхал, качал головой, но в итоге открывал дверь — разве можно было устоять перед её упрямством?
И конечно же, всегда приходила сюда собранной, полной сил.
Как и сейчас, Элеанор в кофте, через которую все равно проходил холод, и с собранными в небрежный пучок волосами, чтобы не мешали, ступала на лед. Первое касание — осторожное, почти неуверенное. Второе — чуть смелее. А потом движения становятся всё свободнее, всё мягче. Лёд под лезвиями словно оживает, поддаётся, ведёт. Она набирает скорость, будто в полусне — неслышно, без усилий. Скользит, как тень, как ветер, как птица, парящая в тишине.
Без музыки, без зрителей, без программы. Просто скользит. Закрыв глаза.
Элеанор это было и ни к чему.
Ей не нужна была программа, чтобы двигаться — она знала лёд лучше любых правил. Не требовалась музыка — движения рождались сами, как дыхание, без дирижёра. И уж тем более не нужны были судьи с их оценками и ожиданиями.
Здесь, в этом безлюдном, укрытом от мира уголке — по крайней мере, по утрам — Элеанор наконец становилась собой.
Без чужих взглядов, без ожиданий. Здесь не требовалось надевать маску, с которой она не расставалась днём — ту самую, натянутую, привычную, как вторая кожа. Здесь не нужно было быть идеальной, стараться, угождать, делать «как надо».
Лёд принимал её любой — с ошибками, с ранами, с болью, которую она так тщательно прятала от остальных. В этом холодном, тихом пространстве не было притворства. Только свобода. Только она. С дрожащими пальцами, с настоящими мыслями, с сердцем, которое ещё умеет чувствовать.
Именно за это она и любила лёд.
Не за медали, не за громкие аплодисменты, не за сияние побед. А за тишину, за честность, за то, как он принимал её — такой, какая она есть. Настоящей. Без роли, без маски, без страха быть недостаточной.
Лёд знал ту Элеанор, которую она прятала глубоко внутри — уставшую, живую, тихую. И каждый раз, ступая на него, она будто возвращалась к себе.
И ради этого стоило просыпаться в темноте, когда город ещё спит. Стоило терпеть холод, усталость и одиночество. Ради этих минут — светлых, искренних, словно выдох души.
И пусть только кто-нибудь попробует отнять у неё лёд, думала Элеанор.
Она держалась за него всем сердцем, всей душой — и не собиралась отпускать. Пусть буллинг не утихает, пусть за спиной шепчутся и смотрят искоса — она всё равно будет выходить на каток. Будет кататься наперекор. Наперекор боли, усталости, страху.
Ничто и никто не заставит её отступить.
Если останутся силы — она будет бороться. Если силы исчезнут — будет стоять на льду просто потому, что не может иначе. Даже если весь мир обернётся против неё, даже если останется совсем одна.
Лёд был её домом. Её свободой. Её частью.
И она никогда не оставит его.

***

Несколько минут длятся томительно долго, будто я нахожусь здесь уже несколько часов. И с каждым часом становится лишь невыносимее.
Бекки всё это время двигалась по льду, почти беззвучно. Она выполняла знакомые движения, что-то из прошлых тренировок, но большей частью просто скользила — неторопливо, без прежнего воодушевления. Казалось, её лезвия рисуют на льду тонкие, ускользающие линии, и даже воздух вокруг будто застыл.
Испытав вину в который раз, я крепче сжимаю ладонью бортик, будто это удержит меня на поверхности. Внутри разливается неприятное послевкусие, будто что-то горькое растеклось по душе.
Чтобы не провалиться снова в свои мысли, я сосредотачиваюсь на Бекки.
Девочка находятся недалеко от бортика, где я стою, и поначалу просто скользит.
Затем вдруг уверенно отталкивается и набирает скорость делая несколько плавных шагов по льду. Бекки сосредоточена: её брови чуть сведены, но губы дрожат от волнения — видно, как сильно она старается.
Она делает мягкий дугообразный заход, скользя по внутреннему ребру левой ноги. Руки плавно расходятся в стороны, как у птицы, набирающей высоту. И вот — свободная нога отрывается от льда, медленно тянется назад и вверх.
Я замираю — она явно собирается выполнить спираль. Её корпус плавно наклоняется вперёд, вытягиваясь в стремительную линию. Спина напряжена, но ровная, руки расправлены, будто держат тонкую невидимую нить равновесия. Получается почти красиво, но немного шатко.
Конёк под ней начинает подрагивать, свободная нога дёргается в сторону. Она делает шаг, чтобы удержаться, но равновесие уже ускользает, как вода сквозь пальцы. Бекки наклоняется слишком низко — и её руки хватают пустой воздух.
Не раздумывая ни секунды, я срываюсь с места — и ступаю на лёд. Под подошвами скользко, но мне всё равно.
Справа доносится резкий голос охранника, — он сообщает о том, что без коньков на лед запрещено, — но слова разлетаются мимо.
Я почти лечу вперёд, скольжу, не чувствуя опоры, словно сама становлюсь частью этого холодного пространства. Руки тянутся вперёд прежде, чем разум успевает что-то осознать.
Бекки вот-вот упадёт — и в тот самый момент я успеваю. Обхватив её за талию, мягко, но крепко, не дав ей коснуться льда, прижимаю к себе. 
Девочка вздрагивает — то ли вскрикивает, то ли просто замирает в испуге. Её дыхание сбивается, плечи дрожат. А мы — будто застыли вместе, в неустойчивом равновесии, среди блеска и тишины ледяной арены.
Наше объятие длилось всего несколько секунд, но в нем словно уместилась целая вечность. Когда мы разомкнулись, Бекки всё ещё держала меня за шею, не спеша отпускать, и с трепетом заглянула мне в глаза, — я же оставалась недвижима, словно дыхание застряло где-то в груди, осмысляя то, что только что произошло.
Мои мысли погружались всё глубже, и с каждым мгновением я всё яснее понимала: неизбежное все же настигло меня. Тихо, как туман, стелющийся по утренней улице. Я бежала, спотыкалась, оступалась — но все напрасно. Меня поймали. И поймали врасплох.

Остаток дня мы провели вместе, не спеша, будто стараясь сохранить каждое мгновение. Мы гуляли в Центральном парке, где легкий ветер трепал пряди волос. Кормили уток в пруду у Гэпстоу-Бридж, наблюдая, как вода колышется от их движения, как лениво солнце отражается в ряби.
Позже фотографировались у ярмарки в Брайант-парке, где пахло горячими вафлями и хвоей, а в воздухе звенел смех. Зашли в Нью-Йоркскую публичную библиотеку — и Бекки, затаив дыхание, смотрела на каменных львов, охраняющих вход, как на волшебных существ из старой сказки.
В небольшой кофейне я взяла Бекки горячий шоколад в бумажном стакане, и, завернув за угол, мы оказались перед витринами Рокфеллер-центра — всё ещё сверкающими огнями, будто праздники не спешили уходить.
Вечером мы вышли к Таймс-сквер — всего на минутку, чтобы показать Бекки, как сверкает город в огнях, как он дышит, живёт, смеётся. И в ту минуту казалось, что весь мир — именно здесь, и он улыбается нам.

Уже в автомобиле, после всех насыщенных событий дня, когда город за окнами медленно плыл мимо в огнях, Ребекка уснула, едва заметно прислонившись к моему плечу. Слушая ее размеренное дыхание, я все никак не могла избавиться от сжирающих мыслей.
Всё это зашло слишком далеко. Как вода, перелившаяся через край, как тень, вышедшая за пределы очерченного. Границы стерлись, исчезли, будто их никогда и не было.
Я не должна была этого допускать. Не должна была позволять этой девочке тянуться ко мне с такой наивной верой. И — что страшнее — себе самой привязываться в ответ.
Всё зашло слишком далеко, и теперь казалось, что любое слово, любое движение может стать последней каплей. Всё висело на тонкой нити, готовой оборваться и утащить нас в бездонную пропасть. И я чувствовала, как земля под ногами уже начала предательски дрожать.